искры взлетают высоко

Платья, маски и каблуки сияли. В полутьме они отбивали лучи кое-какого света. Свободные шелка и бархат свисали на плечах, пальцы были покрыты тонким атласом, некоторые вышиты цветами, а большинство были увенчаны кольцами с фальшивыми бриллиантами. Щелчки, постукивания, шпильки танцевали в такт; туфли, колени, суставы трещали с ними. Его взгляд не был сосредоточен на том, что было у него в руках, его глаза что-то искали; он не хотел быть грубым, но держать в руках чужое тело ему казалось не совсем правильно. Его бёдра покачиваются; его ноги бездумно постукивают, пока светлые волосы закрывают глаза. Слева от него ничего нет. Только несколько парней в костюмах, с коктейлями в руках, перекусывающих остывшим тако. Лучи серебристого, тёплого жёлтого и белого цветов ложились на них, контуры и тени перечеркивались, но среди тех, кого он видел, не было ни одной черты человека, которого он искал. Вот кто-то справа от него танцует так же, как он. Мягко придвигаясь к другому, чувствуя ритм его ног. Летело сочетание тёмно-синего, фиолетового и чёрного цветов. В воздухе он увидел, как один кружится вокруг другого, а ладонь подхватывает его спину. Это было похоже на классический обычный танец, бездумно висящий на ниточке ритма нежной любовной песни, глядя в чужие глаза, ловя слова, которые не встретили адресата, тоскующие нити влажной слизи, ждущие поцелуя чьих-то губ. Он закусил нижнюю губу и посмотрел вниз на свои дрожащие руки. Мысль о том, что он слишком нежен, заставила криво улыбнуться, слегка обхватив плечи. — Почему ты не спросишь его? — сначала он помедлил с вопросом, а затем, не увидев реакции, продолжил: — Ты мог бы пригласить его на танец, Хёнджин. Действительно. Он мог бы пригласить его на танец, но вот он стоит посреди комнаты, с одним из самых красивых парней в группе, держит его неподвижно, возможно, задерживает, чтобы тот не убежал, и ведёт себя так, что Хёнджин наверняка пожалеет, если всё-таки пойдёт к нему. Он мог бы пригласить Феликса, но предпочёл подавить своё самолюбие и танцевать с кем-то другим, а не с ним. Рот закрылся. Конечно, что он может ответить на это? Человек, с которым он танцует, Чонин, был прав: «Я уже с тобой, разве это плохо?», и Чонин не заслужил быть отвергнутым. Он смотрел прямо в глаза Чонину, стараясь изо всех сил захотеть этого — захотеть ощущения, когда его держат, когда его обхватывают за плечи, от чего на теле появляется табун мурашек; захотеть Чонина так же, как он хотел Феликса. Чего он ещё хочет от Чонина? Чонин считался не просто красивым. Он также был добрым, он общался со всеми и дарил улыбки, принимая всё как комплимент, превращая оскорбления в свою сторону в их противоположность, ясно показывая, что его не беспокоит весь гнев, которые люди готовы вылить на него. К этому все уже привыкли. Хёнджин стиснул зубы и на некоторое время зажмурился, а затем перевёл взгляд на Чонина, мягко покачивая бёдрами в такт мягкой музыки. — Не делай вид, что не хочешь танцевать со мной, Чони, — и вздохнул. Его глаза снова начали метаться по сторонам. Он смотрел в самый дальний угол комнаты, даже когда свет не освещал его. Он делал практически всё — щурил глаза, наклонял голову вперёд, подбородок почти касался плеча Чонина, но безуспешно. — Конечно хочу, — парень почувствовал, как рука Чонина слегка подтолкнула его, останавливая стук ног. — Все хотят танцевать с тобой, — усмехаясь, Чонин мягко убрал руки с его талии. — Но я не думаю, что ты хочешь танцевать со всеми. Хёнджин почувствовал, как ему в затылок вонзаются кинжалы острых взглядов, вероятно, от парней, сидящих за углом и распивающих остатки коктейлей, и от других друзей Чонина, которые внимательно наблюдали за тем, как они двое становятся центром внимания вечера. Две звезды, держащие друг друга, покачивающиеся, двигающиеся, делающие ночь ещё более достойной для танцев... — Чони... — его шёпот был прерван ударом по груди. — Потанцуй с Феликсом, Хёнджин. ...но не для Хёнджина. Последствия побега уже не имели значения. Чонин указал на дверь зала для мероприятий, и Хёнджин, не раздумывая, бросился к выходу. Сначала он шёл быстрой походкой; порывы ветра успешно приводили его волосы в порядок, и вскоре это переросло в лёгкий бег, при котором он натыкался на прохожих, бормоча небольшие извинения то тут, то там, а затем он решил бежать, затрачивая все свои силы только для того, чтобы найти блондина с маллетом. Он не обращал внимание на взгляды, которые получал. Капельки пота образовались на лбу, те, что были на шее, уже стекали на рубашку, тело жаждало отдыха, и тогда он свернул в тёмный коридор, приведший его на балкон с большим окном, откуда открывался вид на сад, дающий второе дыхание. Прислонившись к перилам, среди шёлка, бархата и атласа, бриллиантов, сверкающих, танцующих и колышущихся, стоял белокурый парень, которого он так старался разглядеть в Чонине. Он обхватил колени руками, пытаясь перевести дыхание и успокоить свой учащённый пульс. Только шелест листьев сопровождал их тишину, его глаза не отрывались от блондина. Он шагнул вперёд, оставив в пустоте отзвук своих каблуков, и шагнул ещё раз. — Феликс, — тихо позвал он, протягивая руку, чтобы коснуться Феликса. От того, что он назвал имя Феликса, по коже побежали мурашки. Как будто он произносил это имя как мольбу, отчаянно прося Феликса посмотреть на него, отчаянно прося Феликса остаться с ним, несмотря на то, что тот снова и снова уходил. Феликс повернулся, чтобы посмотреть на источник звука. Его глаза тянулись к Хёнджину, который так и жаждал прикоснуться к нему. Он ничего не сказал. Просто смотрел. Смотрел, как Хёнджин осторожно делает шаги к парню, смотрел, как Хёнджин сжимает кулаки при каждом вздохе. — Феликс, — он опять зовёт. На этот раз не останавливается. — Поговори со мной, — принимая всё, что Феликс не может произнести, с лёгким одарением лунного света, окутывающим весь его торс, — пожалуйста. Клетчатая рубашка окутывала его маленький рост, белые пуговицы были расстёгнуты на груди, на запястье были браслеты, бархатное пальто давно уже висело на стуле прямо перед ним, блёстки с глаз сыпались на скулы, мерцая от лёгкого света. Феликс, наконец, одарил его небольшой улыбкой и перевёл взгляд на бокал. — Тебе нужна помощь? — молвил Феликс с неким ворчанием, слышимым в его тоне. Приглушённые голоса и песня, звучавшие в комнате, были давно забыты, служа белым шумом, чтобы ослабить и успокоить напряжение, которое он чувствовал между долгими взглядами. Он заставил себя сделать ещё шаг вперед, и его рука свободно повисла в воздухе, ожидая прикосновения к руке Феликса. Нужна ли ему помощь? Нет. Эта мысль заставила его слегка улыбнуться. Ему не нужно было ничего, кроме как объятия Феликса, он хотел раскачивать их тела влево и вправо, едва двигаясь в ритме медленного джаза, сталкиваться лбами друг с другом — вот и всё, что ему было нужно. — Нет, — ответил он, заставив Феликса слегка хихикнуть и повернуть голову, чтобы посмотреть на него с выражением, которое он не мог описать. — Тогда зачем ты здесь? Это заставило его остановиться, в метре от Феликса, в то время как последний всё ещё сохранял ту нежную улыбку на своём глупо великолепном лице, заставляя его преодолевать сверхдлинные сантиметры только для того, чтобы что-то сделать. Тогда зачем ты здесь? Этот вопрос повторялся в его голове, как заезженная пластинка. Он не мог заставить себя ответить. Что он делал там с ним, когда должен был быть с Чонином? Что он делал там с ним, в пустую тратя своё время над размышлениями о том, как Феликс может быть настолько прекрасным в пустой темноте? Что он делал? — Я хотел тебя увидеть, — горечь зашипела от кончика его языка до самого горла. Он вздрогнул от этого. Было действительно удивительно видеть, как Феликс смотрит на него с таким спокойствием в глазах. Феликс был почти полной его противоположностью: он был ревущими волнами, разбивающимися о брызги остатков скал, а Феликс был скрытым потоком, мягко проходящим мимо, наслаждаясь его шероховатостью. Он был бурным ветром, крушащим тех, кто остаётся, а Феликс был простым порывом, заставляющим его спотыкаться на своём пути. Он был хаосом, а Феликс — пустотой. Он был беспорядком, а Феликс был совершенно неподвижен, порядком во всём его беспорядке. Спокойствие в глазах Феликса не ослабевало. — Увидеть меня? — самая добрая улыбка также не ослабевала. — Зачем, Хёнджин? И, возможно, это и был край — Феликс оставался неподвижным, а он продолжал нервно двигаться. — Я хочу потанцевать. Это вызвало у него шок и лёгкий смешок, когда Феликс даже не выглядел шокированным от этих слов. Все хотели танцевать с Хёнджином, в этом нет никаких сомнений. Каждый бы умер ради того, чтобы прикоснуться к нему, обнять его, под светом фонарей, согреваясь до самих сумерек, под мягкие, плавные движения бедёр. Но Феликс — не все. — Я хочу потанцевать с тобой. — Тебе это не нужно,— ответил ему Феликс. Его голос был суровым, несмотря на мягкое выражение лица. Было темно, но он мог видеть, как скрипнули зубы Ликса при этих словах. Улыбка начала ослабевать. — Ты не хочешь этого, — пока не превратилась в тонкую прямую линию. Они с Феликсом не похожи. Они никогда не пытались быть похожи. — Мне наплевать на всё, Феликс... Но иногда он мечтает: а что, если бы они были похожи? Было бы легче? — Тебе не наплевать. Он смотрел, как Феликс оттолкнулся от металлических перил и встал прямо перед ним. Искры были более яркими на этом коротком расстоянии между ними. Феликс смотрел на него сверху, в то время как он смотрел вниз. Феликс вздымал грудь, в то время как он трусил. Феликс не улыбался, в то время как он, в такой близости, улыбался до умопомрачения. — Нет, — он ответил в промежутке между рваными улыбками и ухмылками. Он видит, как Феликс закатывает глаза и симулирует отвращение. — Теперь нет, — и с этим он поднял руку, глядя прямо на свои ладони, ожидая, пока Феликс положит туда свою ладонь и крепко обхватит пальцами. Феликс бросил свою игру и захихикал над ним — это было так легко, жутко и приятно слушать. Его поразило, как Феликс может так хмуриться, используя свой глубокий голос, поразило, как Феликс может выглядеть таким злым; часы, раскачивающиеся туда-сюда, заставляющий его затаить дыхание, только чтобы двигаться в том же темпе, что и Феликс. Некогда игнорируемые белые звуки сопровождали их вечер. Его медленный ритм, сложенная мелодия и мягкие удары постоянно звенели в ушах, заставляя сердце биться в такт звукам того, под что они собирались танцевать. Хёнджин вздрогнул, когда пальцы Феликса коснулись его ладоней, и его улыбка расширилась, хотя, вероятно, это было уже невозможно. Его щёки начали болеть, кровь прилила к лицу, и румянец покрыл всё лицо, особенно уши, и он был рад, что темнота скрыла его от знающих глаз последнего. — Ты не устал притворяться? — спросил Феликс, обхватывая рукой шею Хёнджина и осторожно притягивая его к себе — их груди лежали плотно друг к другу, не так, как раньше, когда один хрипел, а другой трусил. — Чонин, наверное, заставил тебя бежать сюда. Их лбы почти соприкасались, лёгкое движение могло бы заставить и носы соприкоснуться. Хёнджин обхватил руками талию Феликса, оценивая, насколько тонкой она может быть, а затем снова уставился в глаза, понимая так много за это время. Это должно было озадачить его — обвинения, которые предоставил Феликс, — но он не чувствовал угрызений совести. Он знал, что Феликс прав. Он устал, чертовски устал притворяться, что Феликс ему не нравится так, как сейчас говорят его глаза. — Они все смотрят, — снова заговорил Феликс, и его руки мягко разжались. — Скажи им привет. Ему было уже всё равно. Ему было плевать на людей, которые наблюдают за ними, медленно танцующими под милостью ветвей деревьев, неизвестного запаха инжира и лунного света. Ему было плевать на сплетни, которые будут приветствовать его завтра, и на то, как Феликс искушает его оторваться от него и вернуться к притворству, что ему нравится быть с Чонином. Ему было всё равно. Ведь всё, что его сейчас волновало — он танцует с Феликсом, и только с Феликсом. — Тогда пусть смотрят на тебя, я хочу танцевать только с тобой. Они с Феликсом так не похожи друг на друга. Феликс был уверен в нём, а он не уверен ни в чём; он понял это в тот момент, когда Феликс улыбнулся ему и прижался ухом к его груди. Они с Феликсом такие разные — от того, как Феликс загоняет свои мысли в угол и как загоняет себя в центр, от того, как Феликс улыбается и как хмурится, от того, как Феликс закатывает глаза всякий раз, когда Хёнджин хихикает над этим, от того, как Феликс не отпускает его и делает то, что он теперь может, и до того, как Хён снова и снова напевает имя Ликса, как и должен был всё это время. Они танцевали не под громкую музыку из огромных колонок, а под звук биения их сердец. Двигаясь по кругу, по кругу, глядя на их размытое отражение в стёклах; двигаясь по кругу в соответствии с движением ветра, холодного бриза, веток и листьев, касающихся их кожи сквозь одежду, прекрасно понимая, что одной одежды недостаточно для того, чтобы скрыться от жара между ними. — Феликс, — произнёс он в последний раз, прежде чем получить короткий хмык от парня пониже, — я думаю, что Чонин был прав. — В чём? — тихо справшивает Феликс, чувствуя, как костюм Хёнджина касается его щёк. — Думаю, ты мне нравишься. Хёнджин никогда раньше не испытывал подобных чувств. Тепло было не только от соприкосновения их кожи, но и от юношеского сияния; румянец просачивался сквозь все сомнения. Покалывание в пальцах, спокойствие в его голосе, равновесие в его беспорядочной голове, в сочетании с пустотой намерений Феликса. — Я нравлюсь самому популярному парню в нашей группе? Вот дерьмо! — он услышал, как Феликс весело продолжил: — Тебе потребовалось немало времени, чтобы признаться в этом. Он пожал плечами и сухо рассмеялся: — Ты же знаешь, что я вынужден был быть с Чонином. — Отговорки, — Феликс наступил ему на ногу, изобразив на лице возмущённую гримасу. — Никто тебя не вынуждал, дурачок. Но ничего, я всегда готов подождать такого тупицу, как ты, — и поднял на него глаза. Они с Феликсом такие разные, он это прекрасно понимал. С тех пор, как он подбежал, чтобы попросить Феликса научить его решать уравнение, которое казалось Феликсу таким простым, до того времени, когда он случайно увидел Ликса в кафетерии с Чонином, которые ели, казалось бы, полезную еду, в то время как он ел не очень полезную. Начиная с того времени, когда он думал, что ему нравятся рассказы Феликса о Чонине, не понимая, что ему нравится разговаривать только с Феликсом, и заканчивая тем временем, когда он пригласил Чонина на танец, пытаясь найти Феликса в этом парне. Он и Феликс такие разные, но это делает их такими гармоничными друг с другом. Он двигается, в то время как Феликс стоит. Он в замешательстве, а Феликс уверен. Он боится, а Феликс нет. Глаза достаточно широкие, чтобы видеть, что их губы почти соприкасаются, но слишком затемнённые, чтобы понять, что за улыбку дарит ему Феликс. — Можно? — ему не нужно было знать, что это за улыбка, он и так это знал. Это была улыбка, которую Феликс дарит ему, и только ему. — Да, — наконец-то он в чём-то уверен. Он не сопротивлялся руке, притягивающей его голову за шею, наконец-то почувствовав губы Феликса с сухими остатками обкусанной кожи, но это не имело значения. Как заведённые, они двигали головами в удобные позы, сцепив зубы, а затем проводя языком по нижней губе каждого, влажно слизывая сухость, считая её бесполезной. Их губы танцевали вместе в одном танце, друг с другом и друг для друга. В животе у Хёнджина запульсировало, затрепетало, бабочки ударялись о стенки желудка, заставив его выдохнуть и отстраниться от Феликса, оставив белокурого парня с маллетом с безжалостной улыбкой на лице. Платья, маски и каблуки сияли. В полутьме они отбивали лучи кое-какого света. Свободные шелка и бархат свисали на плечах, пальцы были покрыты тонким атласом, некоторые вышиты цветами, а большинство были увенчаны кольцами с фальшивыми бриллиантами. Щелчки, постукивания, шпильки танцевали в такт; туфли, колени, суставы трещали с ними — и среди тех, кто сверкал, кто сиял, украшенный цветами, шёлком, бархатом и бриллиантами, тех, кто танцевал в такт, Феликс украсил всё это ещё больше, спросив у Хёнджина: — Так вот что ты имел в виду, когда говорил о танцах? — и улыбнулся так сильно, что у него потемнели глаза. Так сильно, что Хёнджин и сам потерялся в пустоте Феликса и его красоты.