Предел искренности

Как там люди говорят? Твой дом там, где твое сердце — вроде так. Глупая фраза — Наруто бы поржал от души, будь у него силы на это. Наруто бы до слёз рассмеялся, потому что что-то в этой фразе не так. Не клеится, не стыкуется, не укладывается в мозгу. Есть у него дом. Жена, дети — все, как положено. Работа стабильная, жизнь с виду идеальная — все, как у людей, да? Только вот Наруто не уверен, что все люди так же, как и он, способны упиваться самообманом годами. Это особый талант, полезная жизненная ачивка, которая однажды покрывается трещинами, расходится по швам, являя миру всю внутреннюю гниль, что в ней пряталась — даже у самообмана есть срок давности. По ходу, у этого вот — он заканчивается именно сегодня. Прямо сейчас, когда Наруто трёт устало глаза, откидываясь на спинку кресла и думает, что домой он сегодня не попадёт. Не то чтобы работы сейчас было завались. Не то чтобы нужно было порешать с ебучей документацией, которую Шикамару приносит целыми стопками ежедневно и по несколько раз. Не то чтобы Наруто сейчас так пиздецки занят, что времени на пару часов сна он себе выделить не может. Он может. Он теперь Хокаге. Он всё нахер может. Всё, кроме того, чтобы пойти домой и обманывать себя дальше. Лимит исчерпан — вам предъявлен невъебенно громадный счёт за беззаботную иллюзию идеальной жизни тарифа «всё, как у людей», который исчисляется не деньгами, а жизнями — душой по карте расплачиваться будете или налом? Спасибо, что воспользовались нашими услугами, уважаемый клиент, вы уж будьте так, блядь, добры — приготовьтесь к тому, что сейчас ваша жизнь пойдет по пизде. Честно говоря, по пизде она пошла уже давно. Но у Наруто не то не хватало времени на это внимание обратить, не то не хватало смелости. Ага — даже Хокаге иногда бывает страшно. Даже Хокаге иногда бывают обмудками, которые втягивают в свой самообман других людей. Хороших, честных и искренних. Таких, как Хината, например. Она — совершенство во всем: идеальная чистота в доме, идеальный штиль в семейной жизни, идеальная нулевая частота в мыслях, потому что Наруто и так дохуя о каком думать нужно. Целая, мать её, Коноха под носом и Хината далеко не на первом месте, она не входит даже в топ десять его запар, ведь запарой она никогда и не становилась. Ну да, потому что она совершенство во всём. Она должна была стать уголком спокойствия, а не той мертвенной тишиной, которой о ней внутри всё оглушительно молчит. Она говорит о большой и чистой, заглядывая в глаза и часто при этом моргает, а Наруто отводит взгляд — он может ей дать лишь маленькую, грязную и ненастоящую. Она смеётся тихим голосом, который бьёт по перепонкам звоном хрусталя и рассказывает, как ей с Наруто повезло — а он скалится в ответ своей привычной и беззаботной, за которой прячет глухое отчаяние, которым всё подчистую внутри изъедено, потому что нет. Нет — ей как раз не повезло. Не повезло ей искренне полюбить того, кто искренне её не любит. Он её уважает. Он ей благодарен до распирающей рёбра нежности. Он за неё готов глотки грызть и напарываться на острые клинки в самоволку, только бы Хинату не задело. Он за неё башкой отвечает, потому что когда-то подумал, что она та самая. Та, которая способна хрупкими, любящими руками залатать дырень в груди. Та, которая собой эту дыру закроет и не позволит больше пустоте раздирать нутро в мясо. Та, чьи чувства он принял, по глупости решив, что её большая и чистая пробудит и его чувства, возвысит их, магическим образом выделит из пустоты такую же любовь. Но в мире есть свои нерушимые правила. На ноль делить нельзя. За днём всегда следует ночь. Большая огненная звезда — центр солнечной системы. Из пустоты рождается лишь пустота — любовью там и не пахнет. Вот и у него с Хинатой — там что угодно, только не любовь. Там что угодно, о чём внутри жилы раздирает когтями съехавшей с катушек совести. И та ни в чём себе не отказывает — хуярит так, что Наруто морщится болезненно, потирая саднящую изнутри грудину. Там за клеткой рёбер, разворачивается настоящий Армагеддон — военные действия в реальном времени с реальными жертвами. Наруто, кажется, немного умирает. Такая маленькая смерть от большого осознания — он проклятый лжец. Наёбщик, каких ещё поискать. Думал, что это он нагнул жизнь, а сам не заметил, как та оказалась сверху и вжала его мордой в пол. Теперь нагибают его. Теперь ему больно. Терпеть он больше не может. И жизнь обещает, что будет гораздо больнее, когда он — уже окончательно сломанный, перебитый внутренними гематомами и колото-резанными — будет смотреть в глаза детей, рассказывая, что вся их жизнь была сплошным обманом: добро пожаловать во взрослую жизнь, детки, запасайтесь подорожником, аспирином и ебучим морфием — без него тут никуда. Вколите его, да побольше и приготовьтесь слушать о том, что дети появляются не потому что, люди друг друга любят, а потому что трахаются. Что семьи распадаются не потому что любовь проходит, а потому что та никогда даже на пороге не топталась — не было её, короче. Что у взрослых так бывает — перемыкает их и они не приходят домой, тупо потому, что им всё остоебенило. Ненастоящий дом. Ненастоящая семья. Ненастоящая любовь. Ненастоящий он. Наруто открывает глаза, перед которыми муть от драной усталости. Смотрит на рабочий стол, на котором такой же бардак, как и внутри: чернила из ручки вытекли на какой-то из важных документов, кружка с кофе оставила коричневые круглые следы на поверхности, смятые листы бумаги валяются где придётся и лишь один клочок остаётся неизменно на своем месте — сложенный в три раза с одним лишь иероглифом, написанным твёрже, чем то требовалось, точно бумагу пару раз почти проткнули. Его Наруто хранит особенно, старается лишний раз не разворачивать, чтобы чернила не подтёрлись, чтобы то грязевое пятно чуть ниже иероглифа, оставалось там даже через десяток лет, а справа от него не то от дождя, не то от чего-то другого, сохранилась высохшая одинокая капля. Этот клочок, пожалуй, единственное настоящее, что у Наруто осталось. Единственное, что вынуждает чувствовать себя хоть немного живым. Таким живым, что когда Наруто касается аккуратно свернутой бумажки кончиками пальцев — он чувствует, как по ним бьёт статикой. И плевать на то, что бумага не проводит ток. Она проводит что-то гораздо более масштабное — воспоминания состоящие из одного лишь слова: поздравляю. Когда Наруто прочёл его в тот день — казалось, что земля расползаетя под ногами тектоническими плитами. Казалось, что солнце сию же секунду должно закатиться огненным шаром за горизонт и больше никогда не показываться. Казалось, что кожу кусает нереальным холодом. Таким зверским, что его начало колотить. И колотило ещё долго. Колотит и сейчас, стоит только прикоснуться к записке без особого содержания для других. С тотальным сосредоточением личной оглушающей боли, которая убивает изнутри. Кажется, Наруто упахался вусмерть. Кажется, это апатия или ещё какая херня, о которой психотерапевты могут навешивать часами — потеря интереса к тому, что раньше казалось неотъемлемой частью жизни. Потеря ориентиров и сбитые с толку радары, которые — сколько себя Наруто помнит — были выкручены лишь на одного человека. На кого-то, кто вовсе не Хината. Кто далеко не идеальный и до гребанного совершенства ему далеко. Кто всю жизнь шарахался от Наруто да и в целом был тем ещё проблемным уёбком. Только вот дело в том, что проблемой для Наруто он никогда не был. Саске даже спустя года остаётся для него личным. Саске даже спустя года остаётся для него единственным настоящим. Саске даже спустя года остаётся для него критически важным. Тем, к кому уже давным давно стальными цепями приковало намертво. И не отпускает. Не ломаются эти цепи идеальным браком, идеальной женой, семьёй, работой, всеобщей любовью, которую Наруто у жизни кровью и потом выбивал. Довыбивался, блядь, до раздробленных костей и внутренних кровотечений. До оглушительного воя под рёбрами, который ночами спать не даёт. И воет там о том самом проблемном, который для Наруто никогда проблемой не был. За окнами выстилается густой туман, жрёт огни деревни, делая их похожими на хаотично разбросанных светлячков — далёких и призрачных. Они повисли во мглистом плотном воздухе, застыли во времени и пространстве, у них нет возможности двигаться. Или нет возможности у самого Наруто. Он тупо не знает куда ему двигаться, потому что всю жизнь он бежал за Саске. Бежал в его сторону, к нему навстречу, даже если видел впереди лишь его прямую напряжённую спину. Это стало для него настолько естественным, правильным, единственно-верным, что на другое Наруто уже не способен. Он смотрит невидящим в окно, пытаясь соединить рассеянных светлячков в созвездия. В те самые, которые когда-то чертил взглядом по подтянутому телу Саске. На стыке ребер, над самым сердцем. Там что-то космической важности, о чём астрологи могут только тихо мечтать. К чему прикоснуться бы пальцами, скрыть ото всех под своей ладонью и оставить эту звёздную карту себе, чтобы молчаливо потом искать её отражение в небе над головой. Искать её ненамеренно, даже не задумываясь, в разбросанных на дороге камнях. Рисовать её на бумаге, задумавшись, пока на фоне распинается Шикамару с сообщением об очередной пиздецки важной встрече. Повторять её зачем-то влажными пальцами по запотевшему зеркалу в душевой, которую заволокло паром. И помнить. Всегда о ней помнить. Всегда помнить о нём. Глаза уже почти закрываются, когда Наруто улавливает шаги за спиной. Шаги, от которых внутри всё притихает, напрягается до каменной ломоты в сердечной мышце. До сдавленной стальными тисками диафрагмы, в которую воздух едва проникает. До ощутимо тяжелеющего отчаяния, которое затапливает внутренности. Ему не нужно поворачиваться, чтобы понять кто это. Ему не нужно смотреть или ловить чужой запах носом. Потому что в тихой поступи ничего чужого. В запах изъетого морозом воздуха, принесённого на черной мантии, вплетается тот, от которого внутри схватывает длительным спазмом — полынная горечь с примесью вымоченной древесной коры. Запах, на который тело реагирует быстрее разума — стул скрипит, когда Наруто резко разворачивается, только бы побыстрее коснуться Саске хотя бы взглядом. Он уставший — во взгляде сквозит холодом, которым Наруто всегда иррационально удавалось отогреваться. Он немногословный — не здоровается даже, не смотря на то, что они хрен знает сколько уже друг друга не видели. Он смотрит на тонну внимательнее, точно вгрызается взглядом, щурится недовольно и кажется, тоже не может пошевелиться — так и застыл в дверях. Приветствия у них никогда не удавались. Прощания тоже. Наруто никогда не говорил ему «пока», потому что знал, что рано или поздно это станет последним, что Саске от него слышал. Наруто взял себе в привычку говорить: возвращайся. Научился высматривать еле заметный, оглушительно искренний короткий кивок, который вынуждает сердце захлебываться ударами после — потому что кажется, это и было обещанием вернуться. Научился с ним не прощаться и ждать его. А вот жить без него, как бы ни старался — научиться так и не смог. Наруто всегда был откровенно хуёвым учеником и вот прямое тому доказательство — стоит напротив, привалившись плечом к косяку, молчит. Но Наруто улавливает его мысли. Улавливает немой вопрос с укором в черной материи сощуренных глаз: ну и хули ты тут развалился? Съебывай давай домой, устал ведь. — Нет. — Наруто качает головой отрицательно, морщится, вспоминая, что по приходу его будет ждать горячий ужин, взгляды полные любви, в которой он нуждаться перестал уже давно. Там ждут его ненастоящего. Там ждут того, кем Наруто быть больше физически не способен. А настоящий он сейчас задыхается под тяжёлым взглядом глаз, которые всегда видят его без масок. Перед которыми основательно рушится что-то внутри и всё напускное спадает трухой к ногам Саске. Перед которым Наруто безнадежно обнажен душой. — Я не хочу туда возвращаться. Саске лишь плечами пожимает — дело твоё. Это кажется забавным, словно тот не догадывается о том, что Наруто его слишком хорошо его знает. Словно в этом небрежном движении Наруто не способен различить хорошо спрятанное беспокойство, которым сейчас опьяняет хуже, чем саке, который стоит полупустой бутылкой в импровизированном баре, оставшимся тут ещё от Цунаде. Так наивно и так в стиле Саске — устраивать эти представления для единственного зрителя. Только уже без этих подростковых замашек и взглядов полных лютой ненависти. В них теперь другое. В них урывистая нежность и тонны сожаления. В них почти облегчение, когда Наруто говорит о том, что домой он не хочет. Только не туда. Ни в это уютное, пропитанное мнимым комфортом заточение, где Наруто натурально задыхается. Где ловит панику, вскакивая посреди ночи, когда в очередном кошмаре тянется к Саске, который уходит. Уходит-уходит-уходит — вечным зацикленным кругом. Откуда Наруто сбегает на работу, только бы побыть одному. Дом — его тюрьма. Саске — его освобождение. Но взрослая жизнь предполагает, что делаем мы то, что должны, а не то, чего нам хочется. И Наруто делал то, что должен — возвращался домой. Но не сегодня. Не сегодня, блядь. Он заебался делать то, от чего выворачивает наизнанку каждый гребанный раз. Хоть раз. Один блядский раз ему хочется сделать то, чего он желает годами. Чего не позволял себе прежде. Что в корне изменит жизнь — после срывов так оно обычно и бывает. И он срывается — тонет в густой тьме глаз напротив, позволят себе не отводить взгляд, позволяет себе отключиться от остоебевшей реальности, позволяет себе сказать то, что в здравом уме не сказал бы. Но он сейчас слишком уставший, чтобы себя контролировать: — Тебе ведь тоже некуда идти. И Саске переводит глаза на окно, машинально выискивает там место, где его тоже ждут. Где и у него семья. Куда он глядит потухшим, совсем не живым взглядом. Напоминает рыбину, которую вышвырнуло на берег и бороться за жизнь она не спешит — буравит небо мутными, затянутыми серой мглой глазами и тихо подыхает, потому что море само от неё отказалось. И усталости в нём становится больше. Она уже, кажется, добралась до критической отметки, перевалила за неё, заполнила собой каждую клетку тела, каждый видимый под бледной кожей сосуд. Наруто удивляется тому, как тот ещё на ногах держится, а не валится безжизненно на пол. Тому, как Саске хватает выносливости раздражённо нахмуриться, а следом беззлобно фыркнуть: — Я пришёл к тебе. И приходится замереть. Приходится настороженно напрячь слух. Приходится почти по губам читать, потому говорит он это тихо. Проходится себя убеждать, что Наруто не ослышался — ему не показалось, не примерещилось то, что он с чудовищным удовольствием примет за правду. Всего четыре слова и целый упавший к ногам мир. Никакой титул Хокаге не даёт и тысячной доли той убийственной нужности, которую Саске дарит всего четырьмя словами. В которых о любви ни буквы. В которых её столько, что Наруто безуспешно пытается дышать размеренно. Нормально дышать, а не хватать сожженный воздух так, точно за ним гнались адские гончие. Только вот «нормально» и Саске — это две прямые, которые никогда не пересекаются. Нормально с ним никогда и не было. С ним было сложно, с ним было тяжело до сведенной в ярости челюсти, с ним было интересно, с ним было восхитительно круто. По-разному с ним было. И всегда Наруто приходил к тому, что в этом Саске особенный. Потому что вызывает внутри то, что к нормальному не припишешь, как ты там не изъёбывайся. Он — личная катастрофа вселенских масштабов. Большой взрыв, оставляющий после себя фатальные изменения в персональной атмосфере. И с ним у Наруто всё сложно. Саске смотрит сложно. Сложно молчит. Сложно пропадает на ебучие года и так же сложно врывается в жизнь снова. И несмотря на то, что с ним всё сложно — рядом с ним, Наруто легко. Этот диссонанс приводит в замешательство. Приводит в перманентное перед Саске оцепенение. Лёгкое и приятное. Приводит к тому, что только рядом с ним Наруто добровольно стаскивает с себя осточертевшие маски и обнажает оголённые провода чувств. Не боясь ими Саске задеть. Задевая намеренно — в такие моменты он реально живёт. Он чувствует. В такие моменты всё обостренно до предела. В особенности нужда по нему ощущается катастрофически остро. И Наруто ненамеренно, ей-богу, тянется к нему. Инстинктивно подаётся навстречу как раз в то время, когда Саске отшатывается от прохода. Оно совершенно бесконтрольно происходит, точно телом управляет кто-то другой. Кто-то тянет за удавку на шее, подгоняя встать на затёкшие ноги, которые неприятно прошивает невидимыми иглами. Кто-то толкает в спину, вынуждая в пару широких шагов оказаться совсем близко. Затянуться глубоко и медленно его запахом, прикрывая в удовольствии глаза. И Наруто многого стоит остановить себя. Чтобы не протянуть руку вперёд, касаясь острых углов поразительно красивого лица. Чтобы не прикипеть к нему ещё больше. Не вплавиться в него окончательно. И это физически больно. Это лихорадочной дрожью в пальцах, которые приходится сжать в кулак. Это простуженным блеском в глазах, когда Наруто смотрит на Саске прямо. Это судорожным выдохом, когда маска безразличия на его лице, вросшая в кожу — ломается хрустко. Когда Саске ловит этот выдох лицом, изламывает уязвлённо брови, облизывает сухие губы раз, ещё раз, точно у него во рту пересохло, мечется взглядом от зрачка к зрачку. Когда тот неожиданно протягивает ладонь, почти касается щеки, почти убивает тем, что руку одёргивает, точно поднёс ту к неконтролируемому пламени и обжёгся. Саске втягивает воздух сквозь зубы, качает головой и сам, кажется, немного умирает внутри. Сам не понимает что сделать или сказать, чтобы не разрушить окончательно двоих и так уже сломленных. Его тоже колотит, как от холода. Наверное проблема в том, что ему, как и Наруто — сказать и сделать нужно настолько много, что в одну ночь это не уложишь. В целую жизнь это не успеешь. Саске всегда был настойчивым и самоуверенным и всё это в нём сейчас отмирает вместе с маской. Всё это в нём сейчас сменяется на глухую отчаянную надежду, с которой он заглядывает в глаза. Он снова похож на себя старого, на ребенка с запятнанными ненавистью глазами. Где сейчас вместо ненависти — болезненная нужда. Такая же, которая вгрызается в нутро Наруто зубастым капканом. С которой Саске произносит изломанным ржавой хрипотой голосом: — Есть одно место, куда мы сможем пойти. — хмурится сам на себя, выдыхает раздражённо, но от той искренности, которую решил сейчас показать, не уходит, позволяет ей продрать глотку одним только словом, которое выбивает из лёгких весь кислород. — Вместе. — у Наруто иррационально темнеет в глазах. Наруто иррационально счастлив. Наруто понимает, что ничему в жизни он не был настолько остро-болезненно рад. Той глухой печалью, которая шершавым комом в глотке застревает. Которая клинится и в голос Саске, словно все чувства у них сейчас поделены на двоих. — Там тихо, почти никого не бывает и… — он замолкает, точно подбирать слова ему становится сложно. И это нормально, Наруто тоже сложно. У них ведь так всегда. — Пошли. Не то просит, не то приказывает, резко отступая назад, отворачиваясь. И у Наруто просто ни единого шанса этому не повиноваться. Наруто всегда следовал за Саске чудовищно-верной псиной, даже если тот продолжал ломиться в дальние ебеня. Наруто сегодня не идёт домой. Наруто свой потерянный дом только обретает.