Предел искренности

Тихие хлопья снега едва слышно валятся за шиворот, кусают кожу ледяными зубьями и тут же таят, стекая каплями по шее. Но на улице едва ли холоднее, чем внутри. Там льдом схватило всё уже настолько давно, что он стал привычным. Человек вообще отличается тем, что быстро ко всему приспосабливается. Вот и ко внутреннему холоду Наруто приспособился быстро. Это ж нормально, когда отогревать тебя решительно некому. Нормально самому пытаться отогреть других, не обращая внимания на то, что иней толстой коркой покрывает внутренности. Нормально, когда синдром спасателя выходит на первый план и вместо того, чтобы спасать себя — ты спасаешь других. А сам тонешь. Тонуть для Наруто тоже нормально. Изначально в ненависти и страхе, которые четко читались в чужих глазах, когда он был ещё ребёнком. Потом в одиночестве, которое записалось ему в лучшие спутники жизни, потому что — ну кто нахуй захочет водиться с джинчурики. Всем давно известно — в этих ребятах чудовищная сила, в них демоническая мощь, да и сами они, наверное, демоны. Людей в них не видели. Люди же слабые, надломленные, их сломать и парой слов можно, особенно детей. Особенно одиноких. Особенно тех, которых обходят десятой дорогой, уводя своих детей подальше: не играй с этим мальчиком, милый и держись от него подальше. Но какой бы там демон в тебе не сидел — оболочка-то человеческая, да и душа тоже. И захлёстывающее отчаяние, которое надрывает жилы — тоже вполне себе человеческое: я такой же, как вы. И нужды у меня такие же, как и у вас. Я испытываю голод, страх, радость, потребность в тепле. У меня это тоже есть. Я, блядь, из крови и плоти — как и вы. Я слышу вас, я вижу вас, а вы меня нет. Вы даже в мою сторону не смотрите. Вы только боитесь. Я тоже боюсь, побольше вашего, люди. Только кому-то жизнь позволяет этот страх показывать, а кто-то учится его скрывать — вот и вся разница между вами, люди, и мной. Её не так много, правда? Наверное, мне стоит собой ради вас всех пожертвовать, чтобы стать в ровень. Чтобы вы меня слышали, видели, замечали. Чтобы вы не боялись. Поймите меня, полюбите меня, увидьте меня, а не того, кто во мне запечатан. Я тут, я с вами, я тоже живой. Я живой. Я не оболочка девятихвостого. Я, мать вашу, человек. Я ребёнок. Брошенный. Ослепший от вашего страха. Оглушенный вашей болью, потому что своей я замечать не хочу, она ведь не так важна, как ваша. Ваша ведь боль ценнее, ваша боль хуже, ваша боль на всеобщее обозрение, а моя всего лишь внутри и в неё никто не верит. Она ведь не такая сильная, да? Её ведь легко спрятать от вас — я даже не пытался это сделать. Поверьте в меня, я тут, перед вами, я запутался и я всего лишь хочу тепла. Немного, пусть и подзатыльниками — они тоже теплые и я ими греюсь. Ударьте, ну, толкните, накричите — только отогрейте чуть-чуть. Пожалуйста, блядь. Тогда, наверное, всё это и началось. Ну — лютая жажда утянуть на себя внимание, пусть и не самым лучшим образом. Лучшему Наруто учить было некому и учился он сам. Как мог. Как позволяли обстоятельства. Кто ж не заметит пацана, который разукрашивает каменные лица Хокаге? Все заметят. Хотя бы посмотрят. Цыкнут раздражённо, а кто-то ещё и подзатыльник отвесит. И голову под этот подзатыльник подставлять иногда даже приятно было. Одних детей по голове ласково гладили, других больно били — это равноценно. Прикосновение? Прикосновение. Уделили внимание? Уделили. Так чё тут жаловаться? Наруто и не жаловался, Наруто находил новые способы нарваться на прикосновения, пусть и не ласковые, пусть и без доли любви, пусть и с укором в чужих глазах. Укор это уже не ненависть, а значит прогресс есть. Он с детства понял, что признание, любовь и внимание приходится заслуживать. А ещё понял, что люди любят, когда их оберегают, защищают ценой своей жизни — таким даже памятники ставят, прикиньте? Вон — лица их на каменной скале высекают даже. На таких издали смотрят, роняют слезы на иссушенную солнцем до трещин землю и тихо-тихо, едва слышно благодарят. А благодарность, она… Да черт же возьми — это ещё одна херня, о которой Наруто ничего не знал, кроме того, что хотел бы хоть раз её услышать. Не обращённую к кому-то, а обращённую к себе. Это приятно, наверное. Это какие-то проводки внутри задевает и они начинают приятно искрить. Они соединяются правильно и внутри пропадает пустота и холод, потому что ты уже важен кому-то. Ты уже нужен кому-то. Кто-то тебя даже любит и искренне оплакивает. В то время на Наруто лишь искренне указывали пальцем, искренне плевали в след и вполне себе искренне шарахались от него, как от огня, способного спалить целую деревню и всех, кто в ней есть заживо. Ментальное такое распятие — и физическая острая боль, что ощущалась ржавыми гвоздями, которые вгоняют в плоть. Жертва обстоятельств, в которой видят лишь палача, что взмахом своей крошечной, по-детски пухлой руки — способен обратить в руины Коноху. Палач, который паскудно скулит и требует тепла. Палач, которому нахер не нужны реки крови, людские жертвы и падение империй. Ему бы просто пару нежных взглядов, одно ласковое слово и он целый мир к ногам, дарующего всё это ему человека, положит. Даже больше — всего себя отдаст: забирай, бери, мне не жалко. Ты только не забывай хоть изредка меня по голове гладить и говорить, что я тебе нужен. А если не нужен — ты соври об этом. И я всё — всё-всё-всё-блядь-всё — во имя тебя сделаю. Мне жизни будет не жалко. Ты только меня немного согрей. Мне холодно. Мне страшно. Я человек. Тогда-то в мозгу и образовалась причинно-следственная — если стать Хокаге, то на него будут смотреть так же, как и на каменных. С любовью, уважением и лёгкой скорбью. С принятием. И без животного страха. А это ж — вау — всё, о чём мог мечтать одинокий ребенок. Одинокий ребенок решил стать нужным для всех. Одинокий ребенок решил быть щитом для Конохи и тех, кто люто этого одинокого ребенка ненавидел. Одинокий ребенок всего лишь требовал того, что было у других — нужных, важных, любимых — детей по факту их рождения. Вот так оно и бывает в жизни — кому-то сразу леденец в рот суют, а кого-то закидывают камнями, плевками и жгучей яростью. А кто-то, ради нежных взглядов и пары одобрительных слов — готов жопу рвать, чтобы стать Хокаге. Однажды одинокий ребенок встретил такого же. С таким же почти взглядом. Там боли было столько, там разрушений под основание, там жизни не было вообще. Наруто её в глазах из темной материи искал, правда. Заглядывал в них снова и снова, вглядывался внимательно, высматривал — может жизнь теплится ещё там, может её просто заживо похоронило под руинами, может ей помощь нужна и он, Наруто, сможет оказать ей ту самую первую, сможет её раскопать. Но была там лишь всепоглощающая ненависть. Похожая на ту, которую Наруто привык видеть к себе. Только обращена она была на кого-то другого. Впервые — не на Наруто. Наруто не знал на кого, а Саске молчал. Наруто не спрашивал. Он просто нашёл того, кто его понимает. Тоже впервые. Вообще рядом с Саске, как ни странно — было много этого вот «впервые». Впервые образовалась связь. Не дружба — дружба у Наруто с Шикамару, с Кибой, Гаарой, с Сакурой. Крепкая и проверенная годами, поступками и всем, чем там ещё дружба проверяется. А с Саске у него связь. Невидимая, но настолько осязаемая, что Наруто его чувствует. Настолько крепкая, что Наруто по миру за Саске волоком тащит. Если быть честным — тащит от него в принципе. Саске уматывал в дальние ебеня, преследуя свои цели. Единственной целью Наруто — был Саске. Херня какая-то, да? Ага, Наруто поначалу тоже так подумал. Подумал и попёрся за ним, как за путеводной. За единственным маяком, свет на котором сошёлся клином и больше ни на кого не указывал. Свет которого только Наруто и видел. Остальные видели в нем мордашку — красивую, суровую и безразличную ко всему, в которую девчонки без разбора влюбляются. Люди почему-то не умеют смотреть глубже. Людям почему-то достаточно лишь дрянной оболочки, которая портится с годами, пачкается в безобразных морщинах и благородной седине. Которая роли вообще не играет. Быть может, у Наруто получается смотреть вглубь лишь оттого, что на него тоже смотрели, как на оболочку. Селящую в других ослепительный страх, животный ужас и дрожь перед чем-то масштабным, пугающим, что сидит внутри Наруто. А оно не пугающее нихрена. Саске вот его не боялся. Так и образовалась связь — Саске не боится Наруто, а Наруто видит дальше красивого лица. Связь, которая с годами порознь должна была истончиться, разорваться, как трухлявая бечёвка. А она только окрепла, обрела очертания, которые до этого совсем смазанными казались. И тонкая нить стала больше напоминать стальную цепь. А сейчас, она титановая нахер — с ней даже Курама с его зубастой пастью не справится. Куда уж там Наруто с его перебитыми, забинтованными руками — ну куда? Куда уж Наруто было эту связь ещё в зачатке распознать — все мы тупим по-детству. Наруто понаблюдал за ним — а на деле видел лишь его одного, потому что все остальные казались безликими насмехающимися манекенами. Наблюдал за тем, что творится у себя внутри, когда смотрел на Саске. А творился там пиздец вселенских масштабов и нихрена было не понятно. Тактика нашлась быстро — соперничество. Больше, чем ничего, даже больше, чем дружба. Потому что друзья со временем могут уходить. А вот соперники — они остаются. Они наблюдают друг за другом пристально и внимательно, не спуская глаз. Ещё одно «впервые» случилось немногим после. Первый поцелуй — такое событие. Весь класс видел. Весь класс наверное замер, а девчонки и вовсе визжали, как резанные свиньи — только вот этого Наруто не слышал. У него в ушах писк, бешеный шум крови, колотящееся в глотке сердце и мир, раскалывающийся надвое. У него в лёгких электрические разряды, которые хуярят адской статикой, что прошивает каждую клетку тела. У него сердечная мышца запнулась на ударе и с ходу словила тахикардию. У него темень перед глазами, затяжная мертвая петля внутри и вкус мяты на губах. Потом и на языке, которым он зачем-то слизал с губ тепло чужих. Говорят же — первый поцелуй люди не забывают. Тогда Наруто окончательно себя убедил, что он всё-таки человек, а не демон, которым его все видят. Ну потому что да — поцелуй он действительно запомнил. Оглушающим на секунду теплом. Оглушающим на всю жизнь осознанием: ему понравилось. Очень. Наруто вышвыривает из воспоминаний в реальность ледяным порывом ветра, который хлещет по щекам хуже пощёчины наотмашь. Он смаргивает наваждение, начиная различать небольшую одноэтажную постройку внутри украшенного зелёными насаждениями дворика, где лишь в одном окне горит свет. Его сюда Саске притащил. А ещё Саске целовал. И не раз. Наруто прикасается к губам обмороженными кончиками пальцев — там до сих пор то тепло. Он напряжённо оглядывается, не видя впереди гордо выпрямленной спины, на которой зациклился, как безумец. И дыхание тут же спирает, а лёгкие раздирает холодным воздухом. Раздирает нехваткой жизненно-необходимого. Раздирает тем, что утонул в прошлом, где было так много Саске, упустив реального — того, кто наконец рядом — из виду. Титановая удушливая цепь натягивается на глотке, точно показывает куда нужно смотреть, чтобы его увидеть. Прямиком к едва распахнутой двери, откуда дробится по снегу тонкая полоска мягкого лимонного света, где за запотевшим окном виден силуэт. Силуэт, который Наруто изучил от и до. И стоит найти его глазами, как внутри подуспокаивается. Отпускает слегка — Саске тут. Он больше не убегает. Забирать его больше некому. Он просто расплачивается за номер, а Наруто в тупую словил панику на ровном месте. Он ухмыляется сам себе — вот надо же настолько привыкнуть к тому, что у Саске вечная потребность куда-то ломиться, что его уже и на шаг от себя отпустить кажется пугающим. Он выходит ровно через минуту, когда Наруто согревает руки дыханием, переминаясь с ноги на ногу. И ему одно лишь короткого взгляда хватает, чтобы Наруто потянулся за ним на чистых инстинктах, но при этом максимально осознанно. Наруто ничего ещё не делал с такой лютой уверенность, как сейчас. Потому что вот оно, правильное для него самого — следовать за Саске. Куда угодно. В ночь. В мороз. Когда с неба крошит снежным пеплом, укрывая следы за считанные секунды. Крошится и сам Наруто, ступая за Саске след в след, потому что этой распирающей уверенностью немного его разрушает. Разрушает прежние решения, которые теперь не кажутся правильными. Кажутся поспешными. Избегающими. Осознанно ли он принял Хинату? Едва ли. Для того, у кого внутри бардак, тысячелетний демон и связь с другим — нихрена это не осознанное решение. Это способ закрыть глаза на существующие проблемы, чтобы создать себе новых и отвлечься на них. Семья для пацана, который о семье только из книжек знает — та ещё проблема. Отношения для пацана, который о нормальных отношениях ни сном, ни духом — тоже проблема. Вся его жизнь — одна сплошная проблема, и неверные решения, где единственный проблеск осознанности — это тот, кто проблемой для Наруто никогда не был. И осознавать это тяжко. Мозг пытается мыслить адекватно, преподнося объяснения каждой совершённой ошибке. Мозг — всего лишь машина, которая заточена на поиск простейших выходов из трудных ситуаций. И они, зачастую, приводят к тому, что однажды ты понимаешь, что не хочешь возвращаться в место, зовущееся домом. Потому что это не твоё. Не твой дом, не твой человек в нём, не твоя жизнь. Простым выходом было пойти навстречу той, кто от Наруто никогда не бегал. Той, которая расшибалась своей большой и чистой вдребезги. Той, чьи любящие руки оказались неспособны залатать черную дыру внутри — Хината её лишь на время успокоила. И эта обманчивая тишина оказалась лишь затишьем, перед катастрофой. Катастрофа ещё не наступила, нет, но у Наруто всегда были хорошие инстинкты. И он к ним прислушивается — они в отличие от мозга не обманывают. И они говорят лишь об одном: скоро. Скоро ебанёт. Насколько сильно — черт его знает. Но в этот момент лучше быть подальше от людей, потому что разрушений не избежать. Внутренних, внешних и скорее всего — фатальных. С переосмыслением только так и бывает — медленно, адски больно и необратимо. Наруто осознанно переступает порог номера с раздвижной дверью, где по носоглотке тут же хлещет запахом застоявшегося табака. Осознанно задвигает дверь за собой, понимая — номер один на двоих. С двумя комнатами между которыми нет перегородки. Осознанно наблюдает за тем, как Саске стаскивает с себя плащ, который запорошило снегом. Тут стены обшарпаны, а от одной из них и вовсе отходит обоина — та свисает отсыревшим шматом вниз. Тут из источников света — только мигающий раз в три секунды фонарь за окном и мелкий изгвазданный светильник на прикроватной тумбочке, который едва охватывает одну пятую комнатушки мелким обручем приглушенного света. Тут пахнет так, точно совсем недавно номер освободила целая команда потных парней, не знающих что такое дезодорант, которые курят, как черти. Тут из удобств — только кровать с пухлой подушкой, из которой наверняка в кожу головы впиваются остроконечные перья, а матрас проседает под задницей колючими пружинами. Тут всё обработать хочется каким-нибудь химозным антисептиком, от которого продерёт лающим кашлем. Но ещё никогда Наруто не чувствовал себя настолько дома, как тут. Ещё никогда Наруто не чувствовал себя настолько спокойно, как тут. Ещё никогда Наруто не выдыхал настолько расслабленно, как выдыхает тут. Выдыхает и тоже стаскивает с себя верхнюю одежду. Батареи тут напекают так, что воздух кажется слегка прожженным, почти отдает раскаленным металлом с плавящейся ржавчиной. С холодной улицы такие перепады температуры ощущаются особенно сильно и Наруто кажется, что кожа вот-вот оплавится тоже. Там, куда зависнув, смотрит Саске. На шее, где отчетливо видны следы от ногтей. Не чужих, нет. Наруто сам постарался — просто в последнее время, когда ему выпадала свободная минута, мысли сразу же сбивались с работы на дом. Тот, который тюрьма. Тот, куда не хочется настолько, что Наруто задыхается. А следы — это лишь безуспешные попытки снять с шеи удавку, которая выламывает кадык. Жаль, удавка ненастоящая и просто так сорвать её не удаётся, даже если разрывать кожу ногтями в очередном приступе. Но именно тут, в этой комнатушке, без намека на уют — она ослабляется. Распускается и больше не давит настолько сильно. Позволяет глотать прожженный кислород полной грудью, забивая легкие смрадом в перемешку с запахом Саске. Наруто променял бы на этот запах ту свежесть, которую с удовольствием втягивает носом, морозным ранним утром. Променял бы бриз морского ветра, который любит вдыхать больше всего. Променял бы аромат скошенной полевой травы, который вынуждает мир вокруг утихать. Он бы весь этот проклятый мир променял на запах горчащей в глотке полыни и вымоченной древесной коры. И он меняет его прямо сейчас, оставаясь тут, продолжая избавлять от одежды, точно отрезая себе пути отступления. Чтобы уж точно остаться. Чтобы уж точно на ночь. Чтобы не ломануться сдуру на стылую улицу, потому что ему немного — много, блядь, много — страшно. Страшно, что он примет ещё одно неверное решение. А когда страшно действуют инстинкты: бей или беги. Бить он Саске не собирается. Сбегать от него, судя по всему — тоже. Саске хмыкает на это понимающе и немного разочарованно. Хмурится на вторую комнату, которая отсюда выглядит пятном густой тьмы, в которую только войди — как она тебя поглотит. Отрешённости в нем сейчас нет совсем. Нет в нём того напускного безразличия, с которым он холодом окатывает. Это место теперь больше похоже на какую-то аномальную зону, которая сдирает со входящих всё, что они на себе тащат: груз ответственности, личные загоны, маски — сдаём всю эту муть при входе, уважаемые посетители, там оно всё вам не надо. Там вы будете самими собой, будете честными и догола раздетыми и мы сейчас вовсе не про одежду. Там мы и узнаем предел вашей искренности. Готовы? Нет? А нам похуй. К такому никто не готов. Наслаждайтесь, блядь, и не забывайте предохраняться от плевков в душу — честность это вообще-то больно. И совсем немного — заразно. Связь сейчас ощущается особенно сильно. Особенно остро. Особенно жгуче, когда Наруто видит, что Саске рассчитывал не совсем на то, что они сейчас улягутся спать в предусмотрено снятых двух комнатах одного номера. И уходить во вторую комнату ему не хочется. Он мнется пару секунд, трёт устало шею, шаркает ногой и говорит, морщась: — Спокойной ночи. — кивает на одеяло, скомканное под застиранным пледом. — Не забудь укрыться. Саске всё ещё напоминает настороженного, недоверчивого кота, ожидающего удара под дых. Боящегося попросить элементарной ласки, по которой изголодался. Саске всё ещё не понимает, что Наруто на ментальные удары не способен, хоть и знает все его болевые. Знает в чём его уязвимость. Знает куда ударить так, чтобы тот загибался от боли. И кажется, Саске сам, избегая этого, пытается отдалиться. Саске просто привык сбегать. Сбегает и сейчас в другую комнату, прежде чем Наруто попросит его об этом. Только вот Наруто просить об этом и не собирался. Они тысячи раз сходились в бою, оставляя друг другу болезненные гематомы — но лишь внешние. Они тысячи раз кидались на защиту друг друга, прикрывая один другого собственным телом. Они тысячи раз зализывали раны друг другу — и вот, что сейчас важно. Они никогда намеренно не ранили друг друга внутри. Но кто сказал, что нельзя получить разрыв глупой сердечной мышцы ненамеренно? Ещё как можно. Они живое тому доказательство. Они только учатся не делать этого не специально. Они точно идут по тонкому льду. И Наруто понимает — пойдут ко дну они тоже вместе. Он в этом уверен. Уверен в том, что не хочет, чтобы Саске оставлял его тут в одиночку — они не умеют порознь. Им нельзя в разных комнатах. С этой же уверенностью — как ни в чём в этой проклятой жизни — он говорит: — Не уходи. — перехватывает стоящего у порога Саске за руку, сжимает ту ощутимо сильно. Говорит, с выламывающей рёбра искренностью: — Останься со мной. Говорит, вымаливая с надеждой: — Сегодня. И распадаясь осколками от того, что его руку сжимают в ответ, молчит: останься со мной навсегда. Спать сегодня они точно не будут. А что ни будут — почти обнаженный Наруто ещё не решил. Он просто уводит слегка зависшего Саске, от густой темноты другой комнаты, подальше. Поближе к себе. Давай за пределы искренности. Давай вместе. Давай навсегда.