Lost in the fire

Знаете тот самый момент, когда вы можете сделать одно — получится хорошо для вас, плохо для других. А можете сделать плохо для вас, но хорошо для других. А как поступить, если напротив тебя сейчас еле как вылезает из танка полудохлый немец, на трясущихся руках заставляет свою тушу подняться из люка хоть немного и протягивает руку? Поставить ногу на край разбитого танка. Протянуть свою руку, и крепко сжать ладонь ослабленного немца. Ягер трясётся. Либо от того, что боится, либо от того, что не хочет этого. Не хочет смерти. Падать в обрыв, в реку, быть придавленным словно букашка танком. Его, простите, в сторону не отодвинешь. Падать, терять контроль над собой и быть беспомощным. Это не в силах Ягера. Сейчас ничто не в его силах. Он даже падать нормально не может. Либо как загнанная дохлая псина, либо умрёт, но стоя. В следующую секунду Ивушкин тянет фрица на себя за руку. Танк, уже без штандартенфюрера внутри, покорно падает с обрыва. А если бы не успел? Зачем всё это? Зачем его спасли? От переизбытка мыслей Клаус потерял сознание. Как марионетка, брошенная кукловодом на произвол судьбы, он еле еле держится на ногах ещё пару секунд, а затем падает. Разбивает висок в кровь, но не чувствует этого из-за потерянного сознания. Слишком много. Слишком много событий в один день. Он был, вашу мать, на волоске от смерти, а сейчас? А сейчас он должен быть, получается, в плену у врага. У заклятого врага. Да чтоб Ягер, сам Николаус Ягер, с крестом-то на шее, попал к русским в плен? Сам бы о таком никогда не подумал. Он донельзя много наслушался Геббельса, о том, как у них всё прекрасно, о том, что Третий Рейх победит. Нихера. Совсем, совершенно. Всё это была паршивая ложь. Верить своим нельзя. Русских он не понимает. Кому, блять, доверять?! Пока Николай несёт на руках тело, вроде живого немца, он подмечает, что, вроде бы здоровый парень весит совсем ничего. Замечает синяки под глазами. Свои времени замечать нет, а посмотреть, насколько уже искалечен живой мешок для избиений-это можно. Почему-то что-то внутри русского танкиста ёкнуло. Да и не просто ёкнуло, а гулким эхом отозвалось в его сознании. Может не надо? Глупость какая. Чтоб он так относился к фрицам? К жалкой немецкой швали, которая чуть отряд не раскидала? Вот уже они сидят без одного работоспособного солдата. Швырнув немца куда-то в угол зоны, где можно свернуться калачиком и лежать — полёживать, он сосредоточился на том, чтобы выехать из зоны видимости немцев в лес. А дальше — пешком, на ножках, до ближайшей границы. И хер бы там был, если бы с ними не был фриц. Чем руки связать? Если только ремнём. Да больно это надо, ещё как неправильно поймёт, сиди да объясняй, зачем ты ему своим ремнём с брюк руки связал. Всё продумывают, и план А, и Б, и В, и, мать его, Ы. В задумчивости, Ивушкин бросает взгляд на тело, бесхозно валяющееся в самом углу. Прижавши ноги к себе, оно обнимало колени, положив голову на них. Рядом лежала фуражка. Захотелось выйти, да как можно побыстрее начистить ему морду. Падла. Всего лишь, тварь дрожащая. Откуда, мать вашу, откуда в Николае опять проснулось это необъяснимое чувство? Не надо. Жаль. Захотелось обнять немца, пригреть и положить его голову на своё плечо. Да блять, что он несёт?! Немца?! Пригреть?! Ивушкин подумал, что ему просто голову сносит. Оно и видно — весь места не находит, с того момента на мосту. А может, если бы Ягер всё же упал, что-то изменилось бы? Ничего. Было бы только хуже. Николая явно мучала бы совесть за совершённый поступок. Он не любил убивать. Особенно людей, которых он долго знал. Плевать, что это враг. Плевать, что он на русском понимает только свист. Оправдал такое неожиданное поведение своего сердца Ивушкин тем, что просто слишком перенервничал, вот и печётся о каждой мрази так сильно. План мести медленно зарождался в голове, вытесняя хорошие качества русского напрочь. Хотя, какие тут, мать вашу, качества, когда сзади, за спиной, сидит немец?!