Lost in the fire

Клауса будят пинком. Не под зад, но под дых тоже больно. Приподнявшись на локтях, он еле еле продрал глаза и начал откашливаться. Это было, — безусловно, — неприятно. Но не настолько, как осознавать то, что он неправильно поступил. Не надо, не надо, не надо было протягивать эту чертову руку. Сейчас все эти дни, пока он будет с этим «отрядом ебанутых», ему помереть точно не дадут. А бить — избивать, дозволяется русским. И всё это придется ему терпеть. Абсурд какой — то, ну право же? Будь бы у него хоть грамм силы, он бы за всю свою честь вдарил бы кому нибудь. Резвая пощёчина, затрещина кулаком, да тот же удар под дых — сдачу половиной не возвращают. Но сил не было даже чтоб присесть, что уж тут говорить про то, чтобы замахнуться рукой. Это всё бред. Галлюцинации. Он должен сейчас сидеть на своём кресле в кабинете, в доблестно начищенной форме и слушать эту радостную, сладко — лживую, мурлыкающую речь Геббельса, но блять, никак не валяться где — то там, в танке у русских.  — Контуженный чтоли, — Николай подползает к великому труженнику Тигров, и даёт ему пощёчину. — ты выходить собираешься, а? Давай, Гитлер, вылазь. Или мне тебя на руках выносить? — Вид Ивушкина был не самый лучший, он был не на шутку рассержен. Как минимум потому что он не спал всю ночь, как и Клаус, кстати. Почему они этого не заметили? Наверно, потому что Ягер как труп валялся в углу салона, не шевелясь и еле дыша. Немец услышал злобный голос Ивушкина, и по жестам и наблюдениям за другими понял, что ему надо выходить. Еле еле поднявшись, он прошипел от боли. Всё тело ныло, кости чуть не ломались, мышцы болели, бывшая честь, задранная голова и осанка как у балерины растворились в тени того дня. Тогда, если было бы хоть чуть гордости, Ягер бы сейчас не находился бы тут. Лучше лежать в котле с кипятком, чем быть в плену у русских, в аду хотя бы тепло. Фриц вылез на дрожащих руках и невольно вспомнил про то, как он вчера вылезал из люка. Вся компания смеялась, как казалось немцу, над ним. Над его беспомощностью. Ах, эта трава, эти волшебные запахи нетронутого пожаром и военными действиями леса. Ему так этого не хватало. Ужасно. Ужасно сидеть в ужасном кабинете, в ужасном концлагере. Даже воздуха не было. Всё провоняло сыростью, несмотря на красивость здания. Всё пахло сыростью подвалов. Пахло мучениями, пытками. У этого есть свой, отдельный запах. Через 2 часа Клаусу совершенно стало невозможно идти. Танк уже был утоплен, остановились рядом с рекой, подальше от того места. Ягер шёл рядом с деревьями, то и дело опираясь на них руками, чтобы не упасть. Ивушкин, тем временем, что — то обсуждал со своим коллегой — танкистом. Вот побрал бы их чёрт, сейчас на месте Ягер умрёт, а они смеются. Правда, кто для них этот никчёмный немец? Обычная падаль. Может, и будет из чего сварить суп. Нет, слишком хилый. Ноги подкашиваются. Он еле держится, чтоб не упасть, и приглушённо рычит. Он не хочет выглядеть жалко. Когда наконец Василёнок предлагает отдохнуть, сквозь слова Ягер слышит своё имя. Чувствует, как его хватают за шкирку и кидают под первый попавшийся дуб. Это уже не больно. Намного больнее осознавать, что сейчас всё могло быть по другому. Совершенно. Несколько пинков от Коли приходятся ему прямо по самые рёбра. Что — то хрустнуло. Кажется, уже даже не надо думать, что именно. Острая боль разнеслась по всему телу, он скручивается, прижимая колени к животу. Не помогает, теперь болят ноги. — Что, падаль, жить захотел? Больно стало? — Ивушкин уже, казалось, вошёл в кураж. Ему было приятно видеть как Клаус не может подвинуть никакой частью тела от страха, как он трясётся, что — то попутно говоря на своём языке. Приятно видеть, как его боялся немец. На глазах Клауса уже выступили слёзы, губы поджались и задрожали. — Тварь, а мне, думаешь, не больно было видеть как мои товарищи, земляки гибнули? Всё ты, блядина, понимаешь. Просто вид делаешь, что по нашему «нихт, не понимайтен». Удары прекратились только тогда, когда кто — то из его товарищей оттащил его в сторону. — Убьёшь же сейчас, ну. А он нам ещё нужен живым. в том числе и тебе, — Мужской силуэт окликнул Николая, оттащил его в сторону за ворот и окинул взглядом Клауса. — Нда, малой, досталось тебе.