Lost in the fire

Единственное, что было хорошо в этот момент — то, что эта несчастная чета, после двухдневных скитаний, множества остановок по причине травмы Ягера нашла большой деревянный сарай с запасами еды и стогами сена. Он был совершенно не затронут военными действиями и стоял отшибе какого-то старого и заброшенного города. Это было поистине хорошо. Но скоро его радость иссякла. Столько боли за всю неделю Клаус не испытывал никогда. Это была физическая боль, которая с каждым ударом вбивалась ржавыми гвоздями в его сознание одной важной мыслью. О том, что если бы он был обычным, гражданским человеком, его бы, возможно, сейчас не мучали так. Она пересиливала его когда-то возникшую гордость за Рейх и своих «товарищей», которые оказались обычными падкими на славу и богатство суками. И эта мысль слишком болезненно воспринималась его сознанием, поглощая его с каждым днём все глубже и глубже в непроходимую густую чернь, забирая с собой последние его надежды на спасение. Так, что ему даже не хотелось открывать глаза. Не хотелось видеть это всё, не хотелось ощущать своё избитое и вымученное тело, не хотелось спать, ничего не хотелось. Совсем. А ещё больнее было думать о том, что он когда-то своими руками отправлял мирных граждан или евреев на ужасные пытки. И эти пытки были хуже чем то, что он сейчас испытывал, он клялся себе. Видеть мучения на лице своего врага, который и врагом-то стал просто по прихоти сверху, было отвратительно. Он не мог находиться рядом с местом казни, с местом пыток или быть в камере дольше, чем 10 минут — его будто насиловали морально. Самым изощрённым способом. Хотелось тут же сдаться всякий раз, когда Ярцева переводила ему слёзные просьбы того или иного человека. Сложно было слушать про то, как они умоляли хотя бы час их не трогать, про то, что у них семья и дети. Сложно, мать его. Именно поэтому, каждый раз приходя в свою комнату после очередного «рабочего» дня, Клаус без сил и со слезами на глазах падал на кровать, впиваясь болевшими от постоянного щёлканья пальцами в подушку и молил Бога, просил его помочь, объяснить, дать, сука, хоть какой-то намёк. Но ему никто не отвечал. Время шло, Ягеру становилось все хуже, но ответа он не дождался. Оно и верно — Бог был с русскими. Таким, как несчастный нацист, Бог ничего не говорит. Хоть и говорили, что он прощает всех, стоит лишь раскаяться — на откровенных паскуд это не работает. Наивным был немец до ужаса. Он клялся в пустоту и кричал, разбивая кулаки об невидимую стену, пытался вспомнить молитвы, что когда-то читала его мать Иисусу Христу, но слова вылетали из головы, словно под чьим-то воздействием, а в ночь просыпался от того, что не мог дышать. Он молился как мог и ничего не получил. Это было заслуженно, и он это принял, когда его вновь швырнули на пол и пнули в и без того ноющее ребро. Ивушкину доставляло удовольствие бить Клауса. Его злость, копившаяся с годами в шрамах и ранах, наконец могла показаться и вылиться на одного из образцов тех, кто устроил весь этот ужас, что сейчас творится на планете. Это было что-то вроде длительного помутнения разума, когда он впервые бил немца целые полчаса, зло рыча себе под нос оскорбления, какие он только мог себе придумать. Он думал, что это поможет ему, когда всякий раз видел кровь, капающую с виска Ягера, раны, царапины и шрамы, ведь бил он чем не попадя — ногами, кулаками, а иной раз и гвозди находил. Больнее всего было ногами — под весом ботинков урона больше. Со временем ему быстро наскучивало бить «мешок картошки», который даже кричать уже не мог, хрипя себе что-то под нос, поэтому он давал перерыв на небольшое восстановление, а затем опять в неожиданный момент начинал избивать, ехидно ухмыляясь и злорадствуя. После войны психика у всех, конечно, очень сильно страдает — такие ужасы переживать способны лишь сильные разумом и духом. Очевидно, Николай не осознавал, что в его аддикции к избиению не было ничего сверхъестественного — война была не только в мире, но и в его голове. Вот только позже он осознал, что это как-то похоже на действия Третьего Рейха — атаковать внезапно и без предупреждения. И злость его не особо-то и уходила, а только больше копилась. Это замкнутый круг. Клаус уклоняется от очередного удара, падая на пол из-за болевших коленей, что держали его только с помощью чуда. Падает неудачно — бьётся об пол локтём, но это ещё не самое страшное. Странно улыбаясь и находя спасение в том, что сможет сейчас уйти и от второго удара, он быстро приподнимается на трясущихся кистях и пытается поднять взор на Колю, но его хватают за волосы и насильно поднимают в воздух. — Уклоняться решил, да? А не я ли здесь решаю, что тебе делать?! — выпалил Николай, ожидая ответа. Немец в страхе хочет что-то сказать и уже подбирает слова, но ему не дают закончить. Рывком русский роняет его на землю, но слишком поздно осознаёт, что не рассчитал силу, а Ягер больше не может стоять и падает вниз, пока с его виска стекает алая, тёплая кровь. Медленно присев над немцем, Ивушкин щупает пульс, и находит медленные импульсы на шее. «Жить будет» думает он, и со спокойной душой уходит подальше от своей жертвы, потому-что этот вид портит ему настроение. Насколько далеко он уже зашёл в этот бесконечный карьер страданий? По локти — слишком мало, по пояс — слишком много. По колени? Или чуть выше, по бёдра? А какова глубина этого карьера, никто и никогда не скажет. Сделать это может только сам мучитель, когда осознает свои глобальные ошибки. Не то, чтобы он делал это специально — это была потребность наконец показать власть СССР, чтобы тело врага содрогалось от ужаса. Вот только почему-то он демонстрирует свою власть. И власть эта намного хуже той, что он хотел показать. Он не знает, что делать и делает вид, что всё в порядке — он так и задумывал, а на самом деле уже с того момента, как он вытащил фрица из танка, который готов был упасть и забрать с собой одну жизнь и собственную груду металла на дно, он искал правду. Что ему надо делать, зачем он спас Ягера. А теперь он ищет спасение от самого себя, потому что его руки по локоть в немецкой крови. Он тоже просыпается по ночам от кошмаров, когда в красках видит, как он своими издевается над мёртвым телом, что только недавно умоляло его прекратить избивать настолько сильно — он уже не просил не бить, он просил делать это чуть слабее. А во сне перед ним лежит неживое создание с двумя сломанными костями, из которого вытекает кровь с глубокого пореза на шее, а глаза его закатились и капилляры в них налились кровью. Он долго игнорировал попытки Клауса что-то рассказать, хотя тот порывался это сделать много раз. Николай, пораздумав, решил. Надо что-то менять. Сегодня он не будет наносить увечий штандартенфюреру, он будет агрессивно контролировать свои аддикции и позывы снова въебать в стену несчастную тушу своего «врага», и просто поможет ему восстановиться без всяких подстав и ловушек. И он надеется, что дальше будет также. *** Клаус очнулся на полу, если там вообще есть разделение на пол, стены и потолок, в подозрительно тёмном месте. Будто это была длинная комната, совершенно без лампочек, а вдали виднелось что-то похожее на белый свет. Там же ему показался какой-то силуэт, парящий в воздухе. Приподнявшись на локтях, Ягер почему-то сразу захотел потрогать голову, хотя она была совсем в порядке. Не было ни крови, ни царапин — он был будто новенький. Он ничего не обнаружил и встал в полный рост. Больно совсем не было, что очень странно, и даже в местах, где ранее были синяки, боли он не чувствовал. Недоверчиво оглянувшись, немец двинулся на свет, до сих пор не понимая, что он тут делает, и где это место находится. На ровном месте его что-то сшибает с ног и он попадает в другое место, словно проваливаясь ниже пола. Падая с неба, единственное, за что боялся штандартенфюрер — то, что он точно что-то сломает. Но он ошибся — под ним было что-то сравнительно мягкое, точно не земля. Каков же был его ужас, когда он осознал, что упал на труп. Быстро поднявшись, Николаус попытался оглядеться, но вокруг было только поле… устланное такими же трупами. Это были красноармейцы, и их было до жути много — какие-то лежали кучей, какие-то — поодиночке, а некоторые просто лежали рядом. И почему-то ему показались чертовски знакомыми многие лица. Не было ни деревьев, ни окопов — одна только трава, окрасившаяся в противный красный цвет, да мертвецы. И далеко у горизонта даже дерева не было — Ягеру, с его-то орлиным зрением, ничего не видать. Спустя 10 минут ходьбы по «полю смерти» фриц понял, что погибли даже молоденькие парни, совсем недавно отправившиеся на фронт. Кому-то было на вид 17, кому-то — 24, но разницы нет. У всех жизнь была впереди. Случайно опустив взгляд на свои руки, он ужаснулся ещё больше, нервно сглотнув. Его руки по плечо были в крови, словно у мясника, разделывающего быка. И кровь эта принадлежала всем этим людям, что валялись сейчас на траве и медленно становились кормом для червей и другой живности. Оттого ему и вспомнились невольно их лица — их смерти на его совести. И всё же, они очень схожи. Он не желал больше оставаться в этом жутком сне. Очнувшись с криком, Клаус первым делом посмотрел на свои руки. Увидев только царапины, он радостно вздохнул, как вдруг заметил рядом с собой русского. — Я уж думал, ты навсегда в обморок упал, — Сказал младший лейтенант, тревожно оглядывая человека напротив. — Мне срочно. — Ягер задумался, подбирая нужные слова. — нужно кое-что объяснить. — Без проблем, время есть. Снимай рубашку, я тебе обработаю раны.