Глаза цвета яйца малиновки

Очередной бесконечный день в моем персональном аду. Когда я два года назад устроился к Бексли, то и представить себе не мог, что могу задержаться на такой посредственной должности. Не могу сказать, был ли на тот момент у меня чёткий план действий или всё же, как заявляет отец, блажь. Наверно, просто вцепился в первую попавшуюся вакансию, а после моих регулярных заверений в разговорах с матерью, что всё идёт как надо, и сам в это поверил. А напротив меня сидит истинная причина, почему я всё ещё не покинул это чистилище. Она. Такая крошечная, что кажется можно спрятать в карман и носить там целыми днями, угощая кексами. Её ярко выкрашенные в красный губы, как маленькое красное сердечко. Как сочная спелая клубничка. Как одна из тех ягодок, что выращивают её родители на грядках. Иронично, что ребенок, который рос на свежем воздухе и натуральных продуктах, может остаться ростом с десятилетнего школьника. Её глаза. Они как два топаза. Они даже не голубые, нет, цвета скорлупы яйца малиновки. Цвета Тиффани. Забавно, что именно из-за этого совпадения, я не совершил самую большую ошибку своей жизни. Я стоял в магазине, собираясь оплатить кольцо, как продавец достал их легендарную подарочную коробочку. И в этот момент мне вспомнились глаза моей новой коллеги, её открытая и очаровательная улыбка, и я отказался от покупки. Зашел в ближайший строительный, намешал необходимый цвет, и спустя два выходных дня упорного труда оказался в спальне цвета её глаз. Топазовых. Я мог часами просто лежать в комнате, мечтая стать одной из искорок в её глазах. Через несколько дней Мелани надоело мое новое медитативное хобби, она исчезла и из моей новой спальни, и из моей жизни. Подозреваю, что именно попытки понять моё странное поведение сблизило её с братом, в чем я её винить не могу. Они идеально друг другу подходят. Как могут подходить к друг другу только два идеальных человека. — Привет, как ты? — намеренно завышенный и неестественно радостный голос Люси вырывает меня из моих мыслей. Она всегда использует интонации диснеевской принцессы при разговоре с коллегами, как будто её милой внешности недостаточно, чтобы не воспринимать её всерьёз. Сейчас опять кто-то будет просить об одолжении, и разумеется, она не откажет. Чтобы не слышать этого, начинаю интенсивнее вбивать слова в клавиатуру. — Конечно, я понимаю, — по лицу Люси заметно желание послать наглого собеседника. Обычно именно с таким лицом она разговаривает со мной, — Когда ты сможешь его закончить? «Нет, Люси, почему ты позволяешь так с собой поступать?» — хочется мне закричать в этот момент. — Ладно. Только, поскорей, пожалуйста. В ответ выслушивает лестные слова и кладет трубку. Она снова это сделала. Она опять поддалась. Ну почему она только мне отвечает и не уступает?! То как она не уступает мне ни на одно слово, ни на одну мелочь вызывает у меня уважение. Она всё же переводит взгляд на меня. Видимо, недовольство читаемо в моей позе и мимике. Ну же, Люси, ты должна сама дать отпор, таким наглым людям, как Джули. Я не могу уволить всех, кто пользуется тобой. Я уже уволил Руперта, Джослин и Валери. Ах да, Валери. Именно из-за неё Люси обижена на меня больше всего. Из-за своей якобы подруги, которая распускала о Люси нелицоприятные сплетни, бесконечно одалживала у малышки Хаттон одежду, косметику и деньги, бесцеремонно заваливалась в приемную в надежде выведать информацию о премировании или сокращении, подлизаться к руководству. Я без колебаний внес её в расстрельный список при первой же возможности и оказался прав: Валери исчезла из жизни Люси в день увольнения, на прощание обвинив подругу в безучастности и холодности к коллегам. Сегодня мой список навылет возглавляет Джули Эткинс. По сути два-три замечания от Люси о невыполненной работе и регулярных отлучках и её должность свободна, но Люси продолжает играть роль всепрощающего ангела. Рабочий день медленно тянется своим чередом. Я в очередной раз называю её Люсиндой, от чего её глаза обретают оттенок штормового моря. В три часа, Люси заканчивает все свои задачи и смотрит на меня. Я смотрю в ответ. У неё фантастические глаза! С тонкой тёмной каймой и аккуратными пятнышками на радужке. А цвет сейчас почти бирюзовый, такого я ни у кого не встречал. Мы часто смотрим друг на друга, как два влюбленных подростка, что боятся заговорить. Хотя мы действительно ведем себя как подростки, пялимся друг на друга, перерекаемся, спорим, даже ябедничаем. В отделе кадров лежат несколько наших жалоб друг на друга. Она сладко зевает и я отвлекаюсь на её ярко красные губы. Как же мне хочется попробовать их на вкус. — Сегодня горчица, — подмечает она. — Не могу дождаться светло-голубой в понедельник. Неужели она заметила мой странный ритуал? Вот только она ненавидит и эту рубашку, и голубую, и понедельники в целом, да и в общем порядки и правила, как и любой другой человек с творческим началом. — Ты так много замечаешь во мне, Печенька, — именно это наименование она носит в моих самых смелых мечтах. Но на лице её снова читается раздражение. Нужно срочно вернуться к профессиональному общению. — Но смею напомнить, комментарии относительно внешнего вида противоречат кадровой политике «Б и Г». — Перестань называть меня Печенькой, или я нажалуюсь менеджеру по персоналу. Ну я же говорю, отпор дает только мне.