Две половины одного целого

Этот день едва ли можно назвать хорошим, хотя ещё с утра всё было прекрасно. Шото вычёсывает Китша, цитируя новости из телевизора, иногда качая головой на гневные высказывания Кацуки, украшающего маленькую ёлку. На дворе стоит канун рождества, и хочется необычного, но в тоже время уютного и тихого вечера, который Бакуго уже во всех красках представляет. Шесть лет. Как ни странно, за всё то время, что они встречаются, и проживают вместе, у них не разу не было нормального домашнего рождества. То одноклассники с ЮЭЙ всё испоганят своим приходом, ломясь в общажную комнату Тодороки или Бакуго, то учителя внезапно решат всех собрать… Поэтому, когда появилась возможность переехать в собственную квартиру, Кацуки без раздумий потянул за шкирку половинчатого, направляясь к риелтору. Он думал, что это отличная идея. Но не тут-то было. Стало всё только хуже. Им вечно мешали провести совместное рождество, чтобы они были только вдвоём. Сначала его мать с отцом наведались к ним, в следующий праздник Старатель с детьми. А ещё через год заболел Китш, и им вовсе было не до празднования. А потом одни патрули. Кацуки просто хочется нормального рождества. И пусть он ёлку ставит за семнадцать часов до этой идиллии, и пусть утка ещё морозится в морозилке, а мандарины даже и не куплены. Плевать, это всё поправимо, главное, чтобы их не прервали. Или он прервёт чью-то жизнь сам, мощнейшим взрывом. … И кто бы мог подумать, что придётся подрывать горящее здание. А вместе с этим и больницу, из которой не хотели выписывать его Шото. — Уйди с дороги, задрот, — чуть ли не рычит про-герой номер два. — Каччан? Что тут делаешь? Как же домашние хло… — Заткнись. В какой палате половинчатый? — Шото он… он… спасал маленькую девочку из палящего здания и… — Какая палата, Деку! — искрится Кацуки, сдерживаясь из последних сил. — 306, с ним всё хорошо, просто ногу придавило ки… Кацуки срывается с места, несясь на всех парах на третий этаж. Какое же это «хорошо», его точно уже не выпишут сегодня. Блядство. Всё пошло снова через жопу. И нужно же было попросить выйти на замену половинчатого в его выходной, а тому соглашаться. Это же всего на «пару часов»… сказали они. Да, он поувольняет всех к чёртовой матери, и никто его не остановит, даже Шото. — Эй, ты в норме? — с воплем, с ноги распахивает двери палаты Бакуго, и очень быстро оказывается возле половинчатого. — Кацу? — тихо говорит Шото. — Прости, я всё испортил, — сжимает со всей силой одеяло он. — Двумордый, и что же ты испортил, м? — Ну… Кацуки прикладывает указательный палец ко рту Шото и шепчет: «тсс», убрав выпавшую красную чёлку из глаз. Он ставит руки по обе стороны от любимого, нависая над ним корпусом. И целует, сначала мягко, нетребовательно, постепенно прибавляя темп до головокружительного. — Так мы ещё не праздновали Рождество, — на секунду отстраняясь от любимых уст шепчет Кацуки. — Шо, — и снова целует. Шото улыбается сквозь поцелуй, обнимает Кацуки за шею и мельком одним глазом посматривает на настенные часы. Ещё плотнее прижимаясь к крепкому телу. — Я принес мандарины и холодную собу. У Шото заискрились глаза, он довольно прикусывает губу, и перебирая колючки Кацуки, сталкивается носом с его. — Да, в больничной палате праздновать очень романтично. — Весело улыбается Шото, потянувшись за очередным поцелуем. — Я люблю тебя, и с рождеством! Кацуки думает, что это рождество не такое уж плохое. И пусть, всё снова, как всегда… Главное, что Шото рядом.