Делай то, зачем пришел

— Надеюсь, у тебя есть достаточно весомый повод игнорировать мои приглашения, — голос Князя Тьмы раздается по комнате тоном ровным и спокойным, но отчетливо таит в себе грядущие проблемы. — Вроде того, — обернувшись, отзывается юноша, сидящий на кровати. «Хм», — Кощей, которому слуги донесли, что пленник ни в какую не желал покидать выделенные ему покои, но просил передать, что хотел бы поговорить с ним, коротко хмурится, — «Не похоже на его привычную дерзость». — Подойди, — протягивает мужчина. — С этим…определенные сложности, — Иван неловко, почти нервно улыбается, а пальцы его сжимаются на покрывале. Цыкнув, Кощей сам делает шаг ближе, окидывая своего пленника более пристальным взором. Ответ на его немое недоумение проступает из кудрявой копны двумя небольшими козлиными рожками. Приподняв бровь, Бессмертный опускает взгляд ниже, обнаруживая, что из-под тонких шелковых брюк виднеются не босые стопы, а аккуратные копытца. Молчание повисает на долю секунды, а после Кощей коротко смеется. — А говорила сестрица, не пей из лужицы, братец-Иванушка, козленочком станешь, — хмыкает он, толкая Ивана на постель и подхватывая его ногу, — Посмотрим-посмотрим, не вздумай лягаться только. Да, что-то он припоминал — Вазирь весьма в аккуратных выражениях выразил сомнения в том, что пленник может свободно передвигаться по замку. — Так пусть бродит, — отмахивается Кощей, — Может, наткнется на то, что поумерит его активность. — На что-то опасное? — уточняет скорпион. — Ну… не смертельное, но то, что может щелкнуть его по любопытному носу. Слуга ответил ему коротким кивком, и они перешли к обсуждению куда более насущных вещей. А сам Иван спустя несколько дней, пробравшись в одни из покоев Бессмертного, неосторожно протянул руки к кувшину с, казалось бы, с обычной водой, без вкуса и запаха. — Грубовато? — хмыкает теперь Кощей, нависая над распластавшимся на постели юношей и осматривая весьма изящную для сатира ногу, увенчанную аккуратным копытцем. Шерсть у Ивана тоже была отменная — почти белая, мягкая и лоснящаяся, закручивающаяся в небольшие завитки. То, что его пленник в своем новом образе чувствует себя не в своей тарелке, сомнений не было никаких, и его не щадящие юношеской скромности прикосновения делу не помогали. Иван, чуть поморщившись, взирает на него с отчетливой тревогой во взгляде. Его иллюзии насчет того, что быть может, его полуживотный вид отвратит Князя Тьмы, разбиваются об уже знакомое выражение лица — предвкушающее, с темным блеском в лиловой бездне. Инстинктивно юноша пытается отстраниться, отползти к изголовью, но, подхватив за плечо, Кощей с легкостью переворачивает его на живот, зажимая меж собой и постелью. — А если так? — растянув губы в усмешке, он проскальзывает по спине к копчику и небольшому козлиному хвосту, — нравится? Иван пытается дернуться, уйти от почесывающих прикосновений, но куда там — его ноги плотно зажаты меж худосочных, но наполненных литой силой бедер, а запястья ушло перехвачены второй когтистой рукой. От почесываний Бессмертного по телу разливается странное, незнакомое до того чувство. В чем-то оно похоже на пробирающую все тело щекотку, но пульсирует большим жаром, отзываясь смутным, но быстро нарастающим возбуждением. — Нравится, — утвердительно хмыкает Кощей, усиливая нажим, — у сатиров это одно их самых чувствительных мест… — Что, я не первый козел под тобой? — фыркает Иван, не оставляя попыток увильнуть, впрочем, неизменно бесплодных. — Слышу пренебрежение представителя недалекого людского рода, — хмыкает Бессмертный, продолжая почесывать чувствительную точку аккурат над хвостом. — Мы в нави предрассудками не страдаем, свет мой, — наклонившись к шее, он скользит кончиком носа по коже, дразня едва ощутимыми прикосновениями. — П-п-пусти! — почти шипит Иван, невольно вытягиваясь всем телом, вцепляясь ногтями в простыни. В паху отчетливо ныло, и то, что его вдавливали в кровать, делу не помогало — неуместно поднявшаяся плоть терлась о ткань, умножая всю неоднозначность ощущений. — Могу отпустить тебя из замка на все четыре стороны хоть сейчас, — хмыкает Кощей, продолжая свои ласки, — поскачешь на своих чудных аккуратных копытцах домой, только вот сносить ли тебе там головы? «Да…в таком виде точно нет!», — с тревогой думает Иван, в бессилии вгрызаясь в подушку. В голове невольно всплывает картина — лица отца и братьев, с которых отчетливо считывается отвращение и презрение. Нет, пока его бедра и голени покрыты этой белой шерстью, о доме можно забыть — даже самые лояльные к младшему царевичу представители двора на такое глаза бы не закрыли. Холодные ладони тем временем мимолетно оглаживают бедра — казалось бы, покрытая шерстью кожа должна куда меньше откликаться на прикосновения, но вместо этого от затылка до злосчастного хвоста бегут покалывающие мурашки. Кощей собственнически сминает ягодицы, надавливает на копчик, а после вновь принимается дразняще щекотать когтями точку над хвостом. — Вот к чему ведет неумное любопытство, а ты никогда не выучиваешь свои уроки, Ва-неч-ка, — продолжает глумливо шептать бархатно-насмешливый голос, — Хороший козлик… — Почему… — измученно шепчет Иван, но закончить фразу ему не удается. — Почему ты хороший козлик? — сразу же уточняет Кощей, дразняще прикусывая юношеский загривок. «Неужели…это такое удовольствие для него, выставлять меня посмешищем из раза в раз!», — с отчаянием думает юноша. — «А мне нужно еще в прошлый раз было уяснить, что пить абы что опасно!» — Т-с-с козленочек, не злись, — усмехается Кощей, наслаждаясь брыканиями тела под собой, — Разве тебе не хорошо сейчас? — Нет! Я н-н-не хочу! — в отчаянии восклицает Иван, зажмуриваясь, рвано вдыхая. Пульсирующее чувство в пояснице растекается по всему телу, обдает жаром, — Хватит уже! Казалось, еще пару мгновений — и он сорвется за грань, но возбуждение томится ровно на том пытающем уровне, когда не хватает самой малости. И вместе с тем, каждое движение когтей распускает в крови горячее чувство, терпеть которое почти невозможно. Хочется сбежать, уйти от прикосновений, и одновременно хочется чуть сильнее и больше, чтобы эта мука наконец закончилась. — Хочешь, чтобы я остановился? А волшебное слово? — с усмешкой протягивает Кощей, и мечущийся под ним юноша почти стонет от бессилия. Просить и умолять унизительно, но еще унизительней ощущается лежать распластанным, едва перебирать копытами на шелковых простынях. «Черт! Кончить под ним…от почесывания хвоста!», — в изнеможении думает Иван, утыкаясь лицом в подушку. Повисает недолгая пауза, в течение которой острые когти продолжают свои безжалостные ласки, к которым ко всему прочему добавляются дразнящие поцелуи в шею, порой переходящие в короткие, заставляющие вздрогнуть прикусы. — Кощ-щей, — сцепив зубы, шепчет-таки Иван, — Пожа-жалуйста… Хватит! «Музыка для ушей», — удовлетворенно думает Бессмертный, проскальзывая кончиком носа по взмокшей от напряжения шее. — Какая жалость, — притворно сочувственно произносит он прямо на ухо своей незадачливой, бессильной к сопротивлению жертве, — Не работает, — и вместо того, чтобы прекратить ласкать основание хвоста, он вновь надавливает на чувствительную точку, чтобы после запустить руки в приспущенные штаны и обхватить истекающий смазкой член. «Ненавижу!» — мелькает в Ивановой голове, и нескольких нарочито небрежных движений руки мужчины доводят его до белой вспышки перед глазами. — Что ж, — хмыкает Бессмертный, отирая влажную ладонь о мягкую шерсть на бедре, — Ты подкинул нам знатное развлечение, царевич. «Неужели…он оставит меня таким?!», — перевернувшись на спину, судорожно думает Иван, стремясь выровнять прыгающее дыхание. — Ох, да у тебя же все на лице написано, как всегда, — притворно сочувственно протягивает Кощей, смыкая юношеский подбородок в когтях, — Переживаешь, что навсегда останешься козликом? Будет зависеть от твоего поведения. Снисходительно потрепав пленника по щеке, он поднимается с постели, и бросив короткий, ехидный взгляд напоследок, покидает его покои. «Ладно…ладно…я что-нибудь придумаю!», — Иван прикусывает губу, осторожно укладывая руки на покрытые шерстью колени, все еще не веря в то, как выглядит — «Да и вряд ли он предпочитает козлов…хотя!». Он поднимает глаза к двери, и цедит сквозь зубы злостное ругательство, которое, к его счастью, не долетает до ушей Темного Князя. Несколько дней проходят в зудящей тревоге — никто не стремиться развенчать Ивановы волнения, ответить на вопросы, и Кощей позволяет пленнику повариться в этом чувстве, прежде чем вновь одаривает своим вниманием. Но все же настает момент, когда мавки уже неприятно становящимся привычным образом провожают Ивана к своему господину. — О, а вот и мой беленький козлик прискакал, — завидев его на пороге, Кощей, отставляет кубок с вином на подлокотник кресла, — Прелесть, — разведя губы в насмешливой улыбке, он приманивает юношу к себе, — И как тебе копытца, приспособился? «Не труднее чем приспособиться видеть твое лицо каждый день!», — со злостью думает Иван, чье расположение духа омрачалось ежеминутными размышлениями о том, когда он сможет вернуть себе нормальный человеческий облик и сможет ли в принципе. Он делает несколько шагов от двери, упрямо оставаясь на некотором расстоянии от Кощея. Это кончается тем, что короткий щелчок пальцами выбивает из-под ног юноши ковер, заставляя завалиться вперед, буквально упав в руки мужчины. — Что? — уточняет Бессмертный, отчетливо считывая все эмоции на лице Ивана, что быть может и удержался бы на ногах раньше, но на копытах все еще ощущал себя неуверенно. — Ничего, — коротко бросает он, недовольно ерзая на острых коленях и перебирая в своей голове все доступные фантазии о мучительной гибели Князя Тьмы. — Ничего? — насмешливо переспрашивает Кощей, притягивая юношу за ткань рубахи ближе. — Подумал, что приспособится к копытам это не самое сложное из того…что со мной происходит, — сверкнув глазами, все-таки не удерживается Иван: «И я не твой беленький козлик!», — передразнивает он уже мысленно. — И что, даже чувствуешь себя хорошо? — приподнимает бровь Кощей, — Да, — коротко бросает Иван, впрочем, едва ли лукавя. Да, сперва было непривычно ходить, но в целом, он ощущал себя нормально, и это пугало его не меньше всего остального. Несколько часов он провел, ощупывая торчащие в волосах рога — все ощущалось так, будто бы они всегда росли на его голове. «Хм…вообще-то люди обычно переносят подобные трансформации куда хуже», — размышляет Кощей, впрочем, не придавая этой мысли особого значения. — Да, ты вообще, как оказалось…на самом то деле неплохо умеешь приспосабливаться, верно? — протягивает он, выразительно смыкая руки на ягодицах пленника и с силой прижимая его к себе. «Боги, как же надоели его ядовиты речи!», — обхватив острые скулы руками, Иван с шумом выдыхает, припадая к устам мужчины. Напористо, почти не скрывая злости, и от того поцелуй обретает ту грубость, что почти тождественна плотской жажде. — Ты что, заткнуть меня пытаешься? — отстранившись, хмыкает Кощей, слизывая выступившую каплю крови с прикушенной губы. — С чего ты взял? — невозмутимо отвечает Иван, и, сверкнув глазами, вновь целует своего пленителя — так, что в утвердительном ответе на заданный вопрос сомневаться не приходится. «Поганец», — с разгорающимся в крови азартом думает Бессмертный, подхватывая юношу под ягодицы. Во всем этом была приятная новизна — едва ли нелюди, делившие со своим Господином ложе, могли позволить себе подобные дерзости. Слишком велико почтение, желание угодить, а до этого царевичу было бескрайней далеко, зато в своей ярости он был искровенён до неистовства, и это порождало искру, согревающую даже хладную плоть нежити. Кощей опускает своего пленника на постель, и уста едва ли размыкаются с устами — больше кусая, нежели целуя, сплетаясь в противостоянии, из которого едва ли можно выйти однозначным победителем. Тонкая одежда не выдерживает напора, несколько минут — и Иван оказывается обнажен, когти скользят по телу там и тут, сминая и оглаживая, клыки дразнят шею и изгибы ключиц. Он тоже не остается безучастным — его руки и губы встречаются с серой кожей, ловят уста Кощея в поцелуй, перетекающий в стон, позволяет себе вцепиться в костлявую спину до царапин, которые никогда не остаются видимым следом. В этой злой страсти нельзя позволять себе думать, иначе можно провалиться в бездну куда хуже и глубже, чем разделенное на двоих плотское вожделение. Бессмертный ласкает юношеские бедра, накрывает ладонью член, и Иван помимо воли подается навстречу этой ласке. Его нечаянный любовник изучил его тело с коварной вкрадчивостью, создал карту, на которой прекрасно ориентировался — где прикоснуться мягко и невесомо, а где проскользнуть когтями. И разметавшись под вдавливающим его в постель телом Иван не сразу замечает, как холодные руки сжимаются на боках, уничтожая последнее расстояние меж распаленными телами. — Твои мышцы сейчас куда эластичней, — хмыкает Кощей в ответ, когда он, ожидавший всполоха горящей боли, открывает глаза, с недоверием взирая на него, — Удобно, не правда ли? — и глубокий толчок заставляет Ивана выгнуться, — Только вот копытца скользят по шелку? — притворно сочувственно добавляет он, забрасывая покрытые шерстью бедра себе на поясницу. «Словно специально нарывается, а», — мелькает в голове юноши, когда, не имея сил дожидаться следующей колкой реплики он, обхватив шею Князя Тьмы, вновь вгрызается в его губы, впрочем, едва ли находя сопротивление. С удовлетворенным смешком Кощей отвечает на поцелуй, а после, ухватившись за один из рогов, оттягивает шею Ивана в сторону — нежная кожа, уже покрытая цепочкой засосов, теперь украшается неглубоким укусом. Прикусив губу, юноша вцепляется ногтями в плечи под собой, быстрый, глубокий ритм раскачивает его на волнах чуть болезненного, жаркого удовольствия. Дыхание сбивается, но спустя несколько минут Кощей с легкостью переворачивает его на живот, и, надавив между лопатками, заставляет прогнуться в спине. — Не торопись, свет мой, — укусив плечо, он передавливает член Ивана у основания, — такой нетерпеливый… Юношу в своих руках порой хотелось почти что сожрать, он будоражил темную алчность, с насыщением которой Князь Тьмы испытывал лишь умножающуюся жажду. — И такой чувствительный, — продолжает шептать Кощей, укладывая подушечки пальцев на соски и сжимая их, — Какое было бы упущение потерять такое тело на ратном поле… Коротко застонав, Иван запрокидывает голову назад, и сквозь полуприкрытые веки, встречается с хищным, блестящим взглядом. Колени норовят разъехаться, но Бессмертный, сомкнув руки на его ягодицах, твердо удерживает в заданной позиции, не позволяя оседать на постель. «Почему он…такой ненасытный», — мысли прыгают в голове, буквально выбиваются из тела ритмичными движениями, — «ко мне…». «Такой хрупкий», — думает тем временем Кощей, проходясь когтем от поясницы до затылка, оставляя неглубокую, едва заметную царапину, которая тем не менее отзывается в теле под ним волной дрожи, — «Хочется одновременно и надломить и…сохранить таким же, но лишь себе в угоду». Он выпускает пленника из своих рук только доведя до исступления, в котором из пересохшего горла едва ли может вырваться что-то вразумительное. — Что ж, козлик из тебя действительно славный, царевич, — сыто протягивает Кощей, окидывая расплетавшееся рядом с собой тело удовлетворенным взглядом, — но не переживай, им на всю жизнь не остаешься. Иван, чье дыхание только выравнивается, переводит на него изнеможенный взгляд. В теле пульсирует жар, который разливается в каждую частицу истомившейся негой, а завтра будет отзываться тянущими тут и там мышцами. — Обещаешь? — со вздохом вопрошает юноша, притягивая покрытые шерстью колени к груди и обхватывая их руками в смешном стремлении прикрыть истерзанную наготу. «Какой же он…», — мелькает в голове Кощея, пока он всматривается в открытое лицо, сведенные в тревоге брови, чуть приоткрытые, влажные и припухшие от поцелуев губы. Мысль утекает, не найдя своего окончания, трансформируясь в неопределенное чувство, порожденное не то робким, отчаянным доверием, не то в который раз поражающей воображение наивностью. Будто царапнуло внутри, задело струну, отозвавшись давно забытой мелодией. — Полагаешь, ты в том положении, чтобы требовать обещания с Князя Тьмы? — со спокойной улыбкой протягивает Кощей, сощуриваясь и нависая над пленником. Его ладонь невесомо спускается по все еще горячей щеке, обманчиво безмятежно двигаясь к горлу. — Полагаю, что ты из тех, кто держит слово, — медленно произносит Иван, ощущая, как острый коготь угрожающе давит на бьющую под кожей шеи жилу. «Черт, ну почему всегда так! Да что я такого сказал-то сейчас!», — судорожно думает он, ощущая пробирающийся к животу леденящий холод. — Но его не так-то просто получить, — продолжает Кощей, — одно я тебе дал и да, держу его исправно, а сколько раз ты нарушал свое? Обещаешь быть покладистым, послушным, но даже при стараниях то и дело взбрыкиваешь, забываешь, что не имеешь права говорить мне «нет»… — горячий шепот обжигает юношескую шею. — Еще я обещал убить тебя, — ляпает Иван, кося взгляд на лицо Бессмертного, вздрагивая от усиливающегося нажима на свою шею. — Да, ко всему прочему. Но и это обещание ты тоже едва ли сдержишь, — хмыкает Кощей, — Так с какой стати мне прислушиваться к просьбам как ты там любишь говорить…своего врага? — Наконец признал во мне врага? — приподнимает бровь Иван, — Ты вроде как считаешь меня своим пленником. — А кто сказал, что я снисходителен к пленникам? Еще и таким строптивым? — хмыкает Кощей, и острый коготь выразительно надавливает на тонкую кожу, оставляя тонкий кровоподтёк, — Или к врагам, или вообще к кому-либо на всем белом свете? «Мне его…мне его едва ли переговорить, а когда удается, ничем хорошим не кончается!», — сглотнув, думает Иван, всматриваясь в нависающее сверху лицо. Подчиняясь этому чувству, он вновь делает что-то противоестественное всему тому, к чему должен и хотел бы стремиться, как тогда в купели вместо того, чтобы отпрянуть, впервые сам коснулся холодных губ. И теперь, вместо того, чтобы вжаться в смятую подушку, максимально отстраняясь от Бессмертного, он, коротко выдохнув, подается вперед, касаясь лбом лба, накрывая своей рукой костлявую ладонь на горле, чуть сжимая холод нежити человеческим теплом. — Пожалуйста, — тихо произносит Иван, ощущая, как в груди разливается терпкая горечь, сплетенная из унижения и отчаяния, — я не хочу остаться козлом, хотя, очевидно, что и так настоящий баран, раз оказался в такой ситуации. «Против этого не поспоришь», — мелькает в голове Кощея, пока бездна голубых глаз блестит слишком близко, чтобы не всматриваться в самую суть. Неопределенное чувство вновь вспыхивает в пустой груди, усиливаясь быстрым биением сердца под холодной ладонью. Нисколько не меняясь в выражении лица, Кощей всматривается в голубые глаза, после опуская взгляд к собственной ладони. Такой царевич определенно ему нравится — покорный, сдавшийся под натиском неотвратимости, вынужденный наконец-то умерить гонор. Сам льнущий к нему, прикасающийся не по принуждению, а по редкому всполоху действительного желания — пусть ведомого и надеждой на снисхождение. Но достаточный ли это повод, чтобы прислушиваться к этой просьбе? Иваново сердце под его ладонью отбивает свой ритм, искушая живостью и выдавая волнение. Сжать когтями, вырвать из плоти, секундное дело, разве тогда не останется в его руках навсегда? Нет, было бы слишком просто. — Так забавно, — в конце концов произносит Кощей, отнимая ладонь и выскальзывая из-под прикосновения теплых рук. Приподнявшись на локтях, Иван наблюдает за тем, как мужчина поднимается с постели, подхватывая отброшенный в сторону халат, обитый темным бархатом и золотом. — Мне казалось, тебе ничего от меня не нужно, — мимолетно бросает он, едва оборачиваясь на своего пленника, прежде чем оставить его в одиночестве, — По крайней мере, разве не это ты утверждал совсем недавно? Неслышные шаги по толстому меховому ковру, спокойный скрип тяжелой двери — и Иван с глухим стоном падает обратно в подушку, скрывая в ней злостный крик. Пуховая перина глушит и бессильные удары кулаком. «Не надо было этого говорить!», — юноша прикусывает губу, ощущая как в груди расцветает жалящая горечь, смешанная со стыдом и презрением к себе, — «Что толку, смешно просто…я для него просто потеха! Играет как кошка с мышкой, упивается своей силой и властью! И нельзя никогда его ни о чем просить! Никогда!». Поднявшись с постели, он подхватывает покрывало — как бы ни была ненавистна одежда наложника, нагота, еще в совокупности с копытами отвращала больше. «Так мерзко его бояться…», — вздыхает Иван, проскальзывая ладонью по груди, украшенной следами от прикусов и цепких поцелуев, — «И вообще все это…мерзко». Его взгляд упирается в окно с причудливым витражом и стремится дальше, к кромке леса и тому, что скрывается за ней. «Настанет день, когда я выйду отсюда», — упрямо думает Иван, возвращаясь в постель и кутаясь в покрывало, — «Так или иначе, тем или иным способом…смеется тот, кто смеется последний!». Однако на следующее утро случается то, на что он уже медленно терял надежду. Проснувшись и сделав шаг с постели, юноша обнаруживает, что кожа на ногах больше не покрыта шерстью. Руки быстро взлетают к голове, зарываясь в волосы в поисках рогов — но и их больше нет. И едва ли Иван когда-то чувствовал себя таким счастливым лишь от того, что ощупывал собственные ноги. Но с его радости сбивают спесь уже на ближайшей трапезе. — Не обольщайся, царевич, — хмыкает Кощей, — подумал, что подъемы этих стоп пригодятся тебе с большей вероятностью, чем копыта, — и многозначительно приподнятые темные брови отзываются заалевшими юношескими щеками, — Да и кроме того… — продолжает Князь Тьмы, укладывая руки на плечи пленника и опускаясь к его уху, — хотя тебя и радует наличие людских ног, не они ли напоминание о тех дорожках, что тебе не топтать? — Одним Богам известно, кого какие дороги ждут, — максимально спокойно произносит Иван, стремясь не выдать лицом болезненного укола, что всякий раз пронзал грудь при упоминании его положения. — Богам… — до него доносится темный, прохладный даже своим звучанием смех, — знаешь, с иными из них я на весьма короткой ноге. И не думаю, что любые из них снисходительны к судьбам отдельных людей. На это Иван не отвечает ничего, всматриваясь вперед взглядом спокойным, скрывающим все тоже неизменное несогласие. — И, как оказалось… — когти ложатся на юношеский подбородок, принуждая повернуться лицо, — Ты можешь быть действительно послушным мальчиком, когда захочешь. И есть немало иных вещей, которые ты можешь получить, если будешь вести себя правильно. Уголки Ивановых губ дергаются, он уже порывается ответить привычным себе образом, но успевает прикусить язык — слишком голословно на его месте утверждать, что ничего ему от Бессмертного не нужно сразу после вымученной отчаянием просьбы. Кощей же прекрасно замечает, как исказилось юношеское лицо — и, коротко усмехнувшись, притягивает его ближе к себе. Тягучий и властный, покровительственный поцелуй остается на губах Ивана покалывающим послевкусием, отзывающимся томящей горечью. У всего была цена, и у него было чувство, что в этом плену ему приходилось из раза в раз занимать у самого себя в призрачной надежде после вернуть долг с лихвой. Он высиживает совместную трапезу, дожидаясь хлопка двери и только после этого с протяжным вздохом роняет голову на локти. «Черт, даже тень его милосердия — издевка и ничего более того…», — думает Иван, сжимая ладони в кулаки, — «Пытается утянуть меня в свою паутину, думает, что сможет купить! Уже второй раз загоняет в такую ситуацию, где я не могу…не могу не пойти на попятную!», — приподняв голову, он бросает злой взгляд в сторону двери. Кощей же покидает обеденную залу в настроении куда более приподнятом, чем у его пленника, однако в один момент его виски пронзает всполох короткой боли. Ты начал ему потакать…зря, зря…не забывай, что он лишь твоя игрушка…зачем тебе его благосклонность? «А, вспомнишь солнце…», — коротко морщится Бессмертный. Едва заметно нахмурившись, он без особого труда отгоняет попытавшуюся вновь поднять голову тьму. На следующем повороте коридора проходя мимо зеркала, он бросает на себя мимолетный взгляд. «Забавно, что ты снова решил подавать голос», — размышляет Князь Тьмы, — «Разумеется, он лишь негаданно упавшая в руки игрушка…что, впрочем, не отменяет того факта, что игрушка весьма занятная». Кощей продолжает свой путь дальше, и его отражение следует за ним, замешкавшись, на столь ничтожную долю секунды, что заметить это было едва ли возможно.