Сборник всякого по БС

– Ваш последний час жизни, Хирург и его шавка, – противный, ломкий смех ударяет по ушам, заставляя съежится. Садист выходит за дверь, закрывая её на замок и оставляет двоих измученных и окровавленных доживать последний момент собственной никчёмной жизни. – Прости меня, – шепчет Мартин приваливаясь к стене. Малкольм молча подползает ближе и на удивление мужчины, садится рядом, обнимая. – Папа, – хнычет он, прижимаясь всем телом — чуть ли не пытается слиться в одно целое с человеком, которого в глубине души любит. Слёзы текут по его щекам, размазывая засохшую кровь, оставшуюся после ударов. – Мой мальчик, – моляще молвит Мартин, обнимая в ответ. Малкольм устраивается на коленях отца и продолжает плакать. Больше нет преград, которые Малкольм возводил годами. Теперь он не хочет быть дальше от отца. – Прости, прости меня, сынок, – сдавленно хрипит Мартин, не замечая, что и сам плачет. Малкольм смотрит на отца, в его голубых глазах плещется печаль, испуг и что-то, что Мартин никак не ожидал увидеть в глазах сына направленное на него. – И ты прости меня, – прошептал Малкольм, целуя отца. "В первый и последний раз" проносится в голове у профайлера и он удивляется, когда Мартин отвечает на его поцелуй. Нежно, будто боясь навредить. Будто Малкольм произведение искусства и одно неосторожное движение приведет к его краху. Но дело в том, что его сын уже давно был разрушен. Поэтому переступает так легко принятые законом и обществом — правила. Они проводят руками по телам друг друга, еле касаясь, не желая задевать раны на теле, и по совместительству, открытые раны души. Потому что боль уйдет, но внутри, она вечна, пока не сожрёт без остатка, не выпьет все соки и не оставит лишь оболочку, некогда радостного человека. Все люди странные в той или иной степени. А на грани смерти иногда сносит крышу... Они укладываются на пол. Холодный бетон отрезвляет, но это не мешает им получать удовольствие. Тягучее, нежное, совсем непохожее на их прошлые отношения, состоящие из холодности и отстранённости. – Па-па, – протяжно стонет Малкольм не то от боли, не то от наслаждения. Царапает спину, прижимается ближе и чувствует, что плачет. – Я люблю тебя, мой мальчик, – как клятва, что скрепила их навечно в сыром подвале. Скрепила физически и морально. Навсегда. Их растаскивают по углам, а они не отводят взглядов друг от друга, обессиленные и принявшие свою судьбу. "Люблю тебя" читается в глазах каждого. Умирать не больно.