По праву нареченного

      Лан Цяньцю неловко замер, боясь лишний раз даже вздохнуть, не то, чтобы окликнуть своего задумчивого нареченного. Вокруг Ци Жуна — этого колючего ядовитого цветка — кружил сонм лазурных бабочек. Крылышки их звонко трепетали в воздухе, блестели изумрудными отблесками, вплетались в черный шелк его волос, а хмурый сквернослов, казалось, не замечал поразительной картины, что сплеталась вокруг него. Он, словно непослушный ребенок, высунул раздвоенный зеленоватый язык и с изрядной долей изумления наблюдал, как наивное насекомое деловито уселось на самый кончик.       «Проглотит», — со слабой усмешкой подумал Лан Цяньцю и неслышной тенью скользнул на неудобный каменный насест, который Ци Жун гордо именовал своим троном. В отдалении подземного грота, где они временно остановились, чтобы перевести дух, гулко звенела ленивая капель. Небольшое озеро за спиной Ци Жуна переливалось всеми оттенками зеленого, искрило мириадами цветных зеркал, и отблески их шаловливо блуждали по свободным одеяниям омеги. Лан Цяньцю против воли подумал о том, что где-то в лабиринте этих причудливых пещер, некогда припрятало свой рой смертоносных бабочек Алое бедствие.       Однако в отличие от призрачного сияния, которое слепило глаза и наводило на демонов и небожителей ужас, при одном только взгляде на беснующее, хрупкое великолепие захватывало дух. Омега в окружении странных насекомых выглядел не иначе чем статным, (пусть и немного дурашливым) Князем тьмы. Перед таким должны были расступаться тени и пугливо склоняться души, едва завидев шлейф болотного пламени, змеившегося по его следам. Лан Цяньцю с теплотой подумал о том, что даже самый ослепительный омега из Небесных чертогов не смог бы переплюнуть эту злую, холодную красоту его нареченного, а через мгновение вспомнил титул, о котором невольно успел позабыть. Ци Жун не был простым духом, пугливо скрывающимся среди земель немертвых. Он и был их Князем, Лазурным бедствием, жестоким и весьма кровожадным.       Да… Князем, который все же шустро прикусил глупую бабочку, одно лишь крыло торчало между узких губ. Вид при этом Ци Жун имел крайне забавный, непривычный. То ли бабочка упрямо не хотела умирать и пыталась бороться с гибким языком омеги, то ли сам омега попросту не ожидал от себя подобной каверзны. Лан Цяньцю едва слышно прыснул в кулак и не без удивления наблюдал, как вредный Ци Жун с усердием дожевал несговорчивое насекомое.       — Гу Цзы бы расстроился, что ты съел такую красоту, — с улыбкой сказал Лан Цяньцю, наконец заявив о своем присутствии. Ци Жун тут же недовольно скривился, словно увидел что-то крайне мерзкое, а затем принялся совсем не элегантно искать что-то в своем рукаве-цянькунь.       — Этому невежественному потомку вообще не угодишь, — капельку истерично воскликнул омега, но только этим и ограничился.       С отчетливым любопытством покосился на еще одну порхавшую рядом с носом бабочку, то ли примеряясь к хищному броску, то ли просто желая отогнать ее суровым обликом. Наконец Ци Жун довольно оскалился и извлек из рукава тонкую трубку, подул в нее, и на конце зачадил малахитовый дым. Омега удовлетворительно кивнул, — серьги-кисточки плавно качнулись у него в ушах — а затем едва обхватил мундштук губами. Курил Ци Жун довольно редко, старательно прячась от своего ненаглядного (надсмотрщика) сына, чтобы не дышать зловредными парами на ребенка и не закатывать глаза на пискливые, но весьма пристыжающие нотации.       В последнее время Лан Цяньцю и Ци Жун редко оставались одни. Рядом вечно сновали суетливые слуги-фонарики омеги, мелкие приспешники, соблазнившиеся кто жгучим нравом, а кто и тонким станом Князя; да и малыш-Гу Цзы старался не покидать своих родителей, если была возможность. В этот раз Ци Жуну внезапно захотелось тишины и покоя. Поразительный каприз был исполнен по щелчку очаровательных когтей омеги, и альфа даже не знал, что думать.       Непривычно молчаливый и задумчивый (насколько яростный призрак вообще мог быть таким), Ци Жун словно пребывал в совершенно другом мире. Глаза его — пронзительная зелень — затянулись странной печальной дымкой, уголки губ расслабленно опускались вниз, когда омега думал, будто Лан Цяньцю занят осмотром грота. Альфа, впрочем, предпочитал своего нареченного не торопить. Тот факт, что вздорный Ци Жун самостоятельно оставил сына под присмотром недовольной Сюань Цзы, а затем без всяких объяснений грубо дернул Лан Цяньцю за локоть и ступил на дорогу огней, перенося их подальше от шумной сутолоки, уже о многом говорил.       Что именно тревожило Ци Жуна? Почему он вдруг изменил своему нраву и подозрительно затих? Какая буря назревала в его загрубевшей душе, что за шторм бесновался в груди, где навсегда замолкло беспокойное сердце? Могло ли это быть как-то связано с приближением особенного для него дня или, может быть, дело было в случайной встрече с Его Высочеством Се Лянем на одной из прогулок в Цишань Вэнь?       Лан Цяньцю был рад встретиться с наставником и, наконец, поговорить по душам, спустя долгие века разлуки, однако Ци Жун, что рычал и бился в его руках не хуже раненого зверя, грозясь отгрызть голову любому, кто бы сунулся к ним, не располагал к спокойным диалогам. Альфа с большим трудом умудрился угомонить своего нареченного, стоило лишь недовольно напомнить ему о замершем, явно напуганном Гу Цзы, а затем не стал спрашивать.       Было что-то больное и надломленное в облике Ци Жуна после того столкновения; что-то отчаянное и необыкновенно тоскливое. Лан Цяньцю тогда хотел немного утешить Ци Жуна, погасить страшный пожар, полыхавший внутри него. Однако стоило ему только протянуть руку, чтобы погладить его по волосам, как омега взвился, словно змея. Острые когти больно вспороли ему щеку, лишь чудом не зацепив левый глаз. Утробный рык вырвался из груди Ци Жуна, и он метнулся прочь — в черноту подземных коридоров.       Гу Цзы молча плакал, неловко цепляясь маленькими пальчиками за отцовскую штанину; смотрел огромными глазами на неприятную рану альфы, но не смел даже всхлипнуть. Лан Цяньцю хватило лишь на болезненную улыбку, которая свела судорогой лицо, погладил маленького по волосам, передав на поруки слугам, а сам принялся смывать с щеки кровь, чтобы не пугать ребенка еще сильнее. Позже пришлось ласковым шепотом увещевать сына, что Лан Цяньцю совсем не больно; что папочка не хотел никого напугать, а тем более, ранить; что такое иногда случается между демонами и небожителями.       «Папа безумно тебя любит, Гу Цзы. Было кое-что, что сильно его расстроило, а я не смог помочь. Ну же, малыш, давай не будем плакать. Утром все будет хорошо, вот увидишь», — мягко уговаривал Лан Цяньцю, укачивая кроху на руках и пытаясь не морщится при каждом новом слове.       Когти Ци Жуна безжалостно вспороли ему плоть до самой кости и, будь альфа простым заклинателем, едва ли сумел вынести подобную боль столь стойко. Конечно, божественной ци не хватало, чтобы полностью восстановить все, как было. Вполне могло статься, что гнев омеги навсегда останется на щеке Лан Цяньцю уродливыми шрамами, однако это не пугало его. Глухая обида неприятно сдавила горло, однако упрямая гордость и требующееся отчаянное внимание ребенку не позволяли альфе малодушно покинуть подземные пристанища Лазурного фонаря. Пожалуй, ему не было столь больно, даже когда на его глазах рушилось Юнаньское царство, рассыпаясь золой и пеплом между парадом мертвых тел. А, может быть, Лан Цяньцю попросту забыл, какого это было на самом деле. Извинений или малейшего раскаяния от Ци Жуна он не ждал. Это было бы слишком наивно и глупо. Великие мира сего никогда не снисходили до таких простаков, возжелавших чистой любви, как Лан Цяньцю.       Нареченный вернулся в свои импровизированные покои, когда ночь постепенно подходила к концу. Гу Цзы спал, свернувшись калачиком в объятиях Лан Цяньцю, и иногда нервно вздрагивал, должно быть, мучаясь переживаниями даже в мире грез. Щеку мерзко дергало. Ци, бешено циркулируя по поврежденным каналам, отчаянно пыталась стянуть раны хотя бы клейкой сукровицей, однако редкие бисеринки крови все равно время от времени скользили на подушку-валик, оставляя пятна.       Аромат Ци Жуна, терпкий, расстроенный и вместе с тем гневный, альфа почуял еще при его приближении к покоям. Он терпеливо дождался, пока тот блеклой тенью скользнет внутрь и беззвучно дойдет до широкой кровати. Стоило только тонкой руке отвести газовый полог в сторону, Лан Цяньцю тут же раскрыл глаза и, не глядя на Ци Жуна, принялся осторожно выпутываться от цепкой хватки своего сына. Когда он уже собирался встать с постели, омега — как бы не был зол, позаботится о своем дитятке — с силой сцепил длинные пальцы на широком запястье Лан Цяньцю, не позволяя ступить и шагу.       Альфа тяжело вздохнул, окинул омегу раздраженным, пылающим взглядом, однако вырываться, вопреки здравому смыслу, не стал. Молча опустился обратно, на ложе, и угрюмо уставился на балдахин. Он ожидал чего угодно, начиная от обвинений в том, что виноват во всем сам, и заканчивая обычной нецензурной тирадой, однако Ци Жун молчал, словно бы даже виновато. От подобных мыслей тут же захотелось рассмеяться, низко и придушенно, ровно так, как Лан Цяньцю себя и ощущал в тот момент. Горло даже слегка кольнуло, однако холодные пальцы внезапно легли ему поверх криво изогнувшихся губ и слабо надавили. Лан Цяньцю не вздрогнул лишь чудом, скосил недоуменно-требовательный взгляд на своего сосредоточенного нареченного, который, как оказалось, уже успел переместить Гу Цзы на другой конец кровати и привычно подлез к нему под руку.       Спустя мгновение Ци Жун попытался неловко погладить его по ноющим царапинам и передать своей ци, однако Лан Цяньцю отвел чужую ладонь прочь. Попытка в нежность (если это действительно была она) принесла с собой лишь глухое раздражение. Еще утром он был бы бесконечно рад столь неловкому проявлению заботы, однако сейчас касание, несущее в себе пугающую ласку, походило на насмешку. Ци Жун, скорее, гордился следами, которые оставил, иначе и быть не могло. Ледяные пальцы повторно потянулись к лицу альфы, однако Лан Цяньцю сразу же пресек повторную попытку.       — Оставь меня, — предельно ровно попросил он, всматриваясь в словно бы незнакомые ледяные глаза. Казалось, будто в них разом погасла вся та спесивая надменность и пламенная агрессия, присущая Ци Жуну. Омега глядел расчетливо и отстраненно, таким взглядом обычно изучали диковинных тварей, раздумывая добить или все же отпустить.       — Не помню, чтобы спрашивал мнения юнаньских оборванцев, — прошипел Ци Жун едко, а затем ощутимо вцепился пальцами в подбородок альфе, разворачивая к себе насильно. Лан Цяньцю не успел даже взбрыкнуть в ответ как следует. Тот самый, всегда манящий, необычный язык плашмя прошелся по царапинам, слабо надавливая. Альфа задохнулся своим возмущением в то же мгновение, готовый даже разбудить Гу Цзы, лишь бы все это нелепое представление наконец прекратилось, однако быстро передумал.       Дергающая боль стала отступать. Альфа замер, почувствовав наконец долгожданное облегчение, и посмотрел на сосредоточенного Ци Жуна уже с некоторым интересом и недоумением. Темная ци плавно вплеталась в поток Лан Цяньцю, игриво жаля, но не причиняя серьезного вреда. Рана потихоньку затягивалась под старательным языком Ци Жуна, аромат его делался мягче и спокойнее, однако так до конца и не утратил острых ноток, среди которых Лан Цяньцю наконец смог опознать вину.       Как только края последней царапины надежно сомкнулись, Ци Жун тут же повернулся к своему нареченному спиной, не желая что-либо пояснять. Прижал к груди посапывающего Гу Цзы, зарылся носом ему в макушку и застыл, словно каменная статуя. Лан Цяньцю какое-то время лежал, бездумно глядя в скрюченную спину омеги. Он не знал, который минул час, прежде чем к нему пришло смирение. Однако, когда он осознанно обнял Ци Жуна со спины, аккуратно притягивая к себе ближе вместе с сыном, то почуял, как плавно ушла напряженность из обманчиво хрупкого тела. Ци Жун все это время не спал, неизвестно чего выжидая.       Они не поднимали эту тему после, постепенно оттаивая друг к другу. Лан Цяньцю справедливо пытался забыть о неприятной ситуации и стоически думал, что неугомонный Ци Жун поступил так же. Вот только… Было ли это на самом деле так?       Ци Жун в который раз затянулся губительным дымом и выдохнул его в скалистый потолок, должно быть, любуясь игривыми цветными отблесками, которые танцевали между рядами вытянутых камней, что тянулись неровными сосульками как с пола, так и с потолка. Очередная бабочка, осмелев, нагло уселась на снова вытянувшийся, почти змеиный язык, и ее постигла учесть предшественницы.       — Прекрати есть эту гадость, — приглушенно рассмеялся Лан Цяньцю, впрочем, даже не рассчитывая, что его послушают. Говорил он, скорее, для острастки, больше желая послушать недовольный голос нареченного, чем действительно прервать его забавные шалости.       — Попробуй заставить, — пренебрежительно фыркнул Ци Жун, и Лан Цяньцю ощутил смутную тревогу.       — Что за детские провокации? — смешливо вздохнул альфа, а затем бесстрашно подошел к нареченному; стойко вытерпел пущенный в лицо кумар, чтобы украсть неспешный, сладостно-трепетный поцелуй с горьких губ.       (Лан Цяньцю до последнего надеялся, что бабочки, как и табак из Призрачного города были не смертельны для небожителей. В самом крайнем случае он был согласен лишь на сомнительные грезы). Ци Жун милостиво ответил на приятную ласку, едва шевеля губами навстречу и даже не потрудившись прикрыть глаз.       — И что? Даже не попытаешься мне вырвать язык за такую дерзость? Кто ты и что сделал с моим омегой, признавайся? Ци Жун, которого я знаю, уже бы начал голосить и попытался расцарапать мне лицо, — Лан Цяньцю ненавязчиво отвел пару прядей за остроконечные уши омеги, тронул пушистые кисточки серег, невольно вспоминая привычку сына, а затем Ци Жун выскользнул из намечавшихся объятий.       — Заткнись! Просто заткнись! Ты!.. — оскорбления застревали в горле у Ци Жуна, словно мелкие косточки. Лан Цяньцю кивнул сам себе — вот это точно его нареченный, забавно хватающий ненужный воздух губами, хищно сверкающий яростными глазами, пусть они все еще были полны того неясного, глубокого чувства.       — Хорошо, как скажешь, — легко согласился Лан Цяньцю и непередаваемой нежностью посмотрел на то, как недовольно скривившийся Ци Жун поймал очередную бабочку и торопливо пережевал.       — Ненавижу этих тварей, — сквозь зубы процедил Ци Жун, и альфа с трудом удержался от смеха. Месть Собирателю цветов под кровавым дождем выходила столь же потешная, сколь и мелочная. — Иди за мной, оборванец. Покажу кое-что, — внезапно выдохнул Ци Жун и наградил нареченного кривоватой ухмылкой.       Лан Цяньцю мысленно сделал пометку о том, что Ци Жун неосознанно ушел от официального обращения, то ли неумело пытаясь показать, что непроглядная бездна между ними стала чуточку уже, то ли попросту устав от бесконечных причуд своего царственного происхождения.       Они неспешно двинулись вглубь одной из пещер, Ци Жун — впереди, а Лан Цяньцю, отставая на пару шагов. В воздухе пахло сыростью, какой-то удивительной терпкой травой, которая умудрилась просочиться тонкими стебельками сквозь могучие каменные своды, а еще сдавленным недовольством омеги. Перерыв между затяжками становился все короче, Ци Жун раздраженно поправлял длинные полы своего шуршащего ханьфу, словно пытаясь отвлечься от тягостных мыслей.       Впереди показалась узкая развилка. Искривленные проходы пещер походили на распахнутые пасти, которые венчали тысячи игольчатых зубов, а клубящаяся темнота внутри заменяла собой зияющий зев. Ци Жун, ни на мгновение не задумавшись, шагнул в проход, что раскинулся по правую руку, и Лан Цяньцю с усталым удивлением осознал, что грот его омеге знаком намного лучше, чем он изначально показал. Вполне возможно, когда-то давно, здесь было одно из первых убежищ Лазурного бедствия. Может быть, именно здесь он веками копил свою ненависть, обтачивая неподатливый камень, и взращивал в буйной голове ужасные планы мести всему людскому роду.       Впрочем, догадки Лан Цяньцю не были лишены смысла.       Они преодолели сизый сумрак внезапно. Просто в какой-то момент выскользнули из него, словно неприкаянные призраки, ведомые жаждой крови и оглушенные всеми звуками мира. Ци Жун зажег на кончике когтя небольшой огонек, освещая небольшую — всего в пять шагов — пещеру. Лан Цяньцю плавно выступил из-за спины омеги, предчувствуя неладное.       Первое, что попалось ему на глаза, — был скромный могильный камень без всяких надписей, сиротливо украшенный лишь старым фонариком. Бумага за долгие века истончилась и сделалась едва ли не прозрачной. Если на ней когда-то и был какой-то рисунок, то сейчас он растворился в вечности; уже не угадать, был ли тот черный подтек у самого края элементом сложного узора или простым следом от грязной воды. Внутри фонарика альфа с трудом разглядел кое-что еще: крохотный огарок свечи некрасиво растекся восковыми слезами по держателю. Наверное, оплакивал человека, который покоился под толщами земли.       Ужасное предчувствие сдавило Лан Цяньцю грудь, и он осторожно обернулся на равнодушного Ци Жуна. Он бы соврал, если бы сказал, что хочет знать, чья это могила.       Ци Жун, вопреки опасениям, лениво скользнул к угрюмому камню, с тенью легкой брезгливости провел по островкам темного мха, которыми тот оброс, а затем присел на колени. Тот самый крохотный огонек на его пальце, что поддерживал в крохотной пещерке свет, игриво подмигнул Лазурному демону, а затем послушно скользнул на едва видневшийся фитиль в основании фонарика. Лан Цяньцю не мог точно сказать, почему, однако вздохнул с изрядной долей облегчения.       Он прекрасно знал историю падения государства Саньлэ, и думать о том, что одинокий страж оберегал смертное тело его нареченного, было больно и жутко. Однако, судя по реакции Ци Жуна, могила явно принадлежала кому-то другому. Кому-то бесконечно близкому и родному, кому-то, кого омега беззаветно любил в далекой человеческой жизни. У Лан Цяньцю не было с собой ни ритуальных денег, ни благовоний, но он тихонько присел рядом с Ци Жуном на колени, а затем сложил руки в молитвенном жесте.       — Она умерла слишком давно, чтобы за нее молиться, небожитель, — устало фыркнул Ци Жун, и в голосе его отчетливо проглядывалась горечь. — Она была слишком слаба и миролюбива, чтобы стать призраком и отомстить за свои страдания, старая дура, — надломлено рассмеялся омега, однако Лан Цяньцю не поверил ни в одно оскорбление.       — Я сам похоронил ее здесь, когда ублюдок, с которым она по глупости сбежала из дворца, пробил ей голову. Потом я долго не мог найти это место… А стоило стать сильнее, словно притянуло сюда, — проникновенно поделился Ци Жун, совсем не замечая, как с каждым его новым словом мрачнел Лан Цяньцю.       «Стоило стать сильнее? — подумал он, едва удерживая себя от яростного рыка. — Стоило умереть, да?»       — Я уверен, твоя матушка любила тебя, — сдержанно заметил Лан Цяньцю, не зная, как поддержать. Наверняка сегодня была годовщина. Призраки всегда остро чувствовали отголосок смерти. Неважно, чужой или собственной. Подобное знание словно отпечатывалось у них в мозгу, словно тушь на бумаге, а потом никогда не стиралось.       — Да кому нужна была ее любовь? — хрипло прокаркал Ци Жун, озлобленно толкнув могильный камень. Впрочем, он не приложил и доли своей разрушительной силы, вопреки колким словам. — Даже после смерти доставляет царственному мне проблемы! Зовет сюда, а сама даже ответить хоть раз не может!       — Хочешь, чтобы все это закончилось? — осторожно поинтересовался Лан Цяньцю.       — Как будто жалкий юнаньский мальчишка знает, как! Царственный я уже разрушал могильный камень. Несколько сотен раз, — неохотно уточнил Ци Жун и с отвращением посмотрел на стремительно угасающее пламя.       — Но я знаю. И, если мой царственный омега мне позволит, с радостью помогу ему, — решил подыграть Лан Цяньцю. Взгляд его был полон непередаваемой нежности и готовности получить очередной ушат гадостей, однако Ци Жун задумался. Посмотрел на альфу с оттенком скептичности и наигранного отвращения.       — Ну попробуй, никчемный небожитель.       «…или в этой пещере станет на одно захоронение больше», — с неуместным смешком подумал альфа, а затем притянул к себе недовольно шипящего омегу. Стойко перенес оглушающие крики, пока чертил печать сжатия тысячи ли, а затем утянул Ци Жуна в собственный храм. Статуя там едва ли походила на него самого, выточенная каким-то мечтателем-умельцем, так что Лан Цяньцю совершенно не боялся разоблачения.       Пока Ци Жун деловито обкрадывал алтарь с подношениями, альфа снял курильницу, захватил парочку палочек благовоний, изысканное серебряное блюдо с красиво рдеющим на нем виноградом, который некогда могли позволить себе лишь правящие династии, и совсем свежий букет белых хризантем. Ци Жун с некой долей любопытства понюхал резные головки и, видимо, горьковато-сладкий аромат пришелся ему по душе. По крайней мере, кривлялся он на порядок меньше, чем обычно.       К импровизированной усыпальнице они вернулись довольно скоро. Лан Цяньцю оставил свои дары, заставил ворчавшего Ци Жуна приладить курильницу и с пренебрежительным поклоном возжечь благовония. Постепенно одинокий камень превратился в настоящий маленький алтарь, окруженный щедрыми дарами, напоминающими о тоске и приязни, желающими успешного перерождения.       Ци Жун молча разглядывал могилу матери, безропотно позволяя Лан Цяньцю взять себя за руку. На миг альфе даже показалось, что уголки его губ дрогнули и приподнялись в слабом намеке на искреннюю улыбку, но, должно быть, то была лишь игра лазурного света.