По праву нареченного

      Признаться честно, Чу Ваньнин опешил. Возможно, впервые настолько сильно за всю свою нелегкую жизнь, однако даже в таком состоянии смог прекрасно себя контролировать. Согласитесь, мало кто бы смог, когда нагло пометивший его альфа, что так бесцеремонно вломился в отведенные ему покои, вдруг растерянно заморгал, а затем даже потер глаза для достоверности.       — О… — глубокомысленно выдал Мо Вэйюй, так трогательно и невинно, что из пугающего чудовища мгновенно превратился в запутавшегося ребенка. — А вы, простите, кто? — спросил он тогда и робко, чуточку сконфуженно улыбнулся.       Чу Ваньнин со смешанными чувствами наблюдал, как на щеках нареченного появились милые ямочки, а глаза — удивительно сверкающие и светлые — наполнились неподдельным восхищением при одном только взгляде на него.       (Не то, чтобы у Чу Ваньнина был богатый опыт, но он полагал, что все же угадал).       Мо Вэйюй запустил длинные узловатые (Чу Ваньнин успел хорошенько их рассмотреть за прошедшие изматывающие сутки, пока отбивался от настойчивого внимания) пальцы себе в волосы, а затем вдруг как-то странно поменялся в лице. Краски стекли с него, словно с полотна, размытого дождем. Мо Вэйюй заметался по покоям Чу Ваньнина, затем наткнулся на небольшое зеркало и замер возле, молчаливый и угрюмый, словно сломавшийся… чтобы уже через секунду начать с остервенением срывать с себя расшитые серебряной нитью одежды и изысканную мяньгуань. Звонко стукнули друг о друга стеклянные нити бус, когда та полетела на пол, и Чу Ваньнин проследил ее путь недоуменным взглядом.       — Великие Небожители! Этот сумасшедший ничего вам не сделал, пока меня не было? — взволнованно спросил Мо Вэйюй, с особой жестокостью выдирая из волос тонкую шпильку, что удерживала его пряди в высоком пучке. Казалось, омега даже заметил клок волос, лениво спикировавший на пол следом за украшением… Мо Вэйюй покосился на нерешительно замершего Чу Ваньнина через плечо, а затем каскад густых смольных локонов рухнул ему на плечи, скрывая противоречивый темный взгляд.       — Как вы тут оказались, уважаемый господин? — глухо попробовал Мо Вэйюй еще раз, однако омега упрямо молчал, строго поджав губы. Рука его, красноречиво изогнутая под особым углом, в любой момент готовилась выхватить верную ивовую ветвь, если что-то вдруг пойдет не так. В прошлом она уже ни раз служила Чу Ваньнину своим гибким послушным подспорьем, особенно в деликатных вопросах, которые касались его причудливого нареченного.       — Этот недостойный понимает, что его поведение в минувшую ночь, скорее всего, было неподобающим, возможно, даже мерзким и… несколько странным. Но этот попытается все объяснить, если господин будет так благосклонен и выслушает, разумеется, — виновато и не слишком бодро закончил свою сбивчивую речь альфа.       Аромат крови (прежде густой и полный удушающей силы) плавно становился мягче и спокойнее. Чу Ваньнин осторожно принюхался, надеясь, что крылья его носа не слишком заметно трепетали, пробуя новый запах альфы. Резкие солоноватые нотки мягко перетекали в древесные тона с легким отзвуком пряной листвы и терпкой сладостью черной смородины. Смешивались между собой так естественно, что едва ли один аромат теперь можно было отличить от другого. Но самое невообразимое — эта новая, нежно дрожащая от недоуменного испуга аура оседала на Чу Ваньнине, пытаясь заключить его в ласковый кокон и оградить от любой, даже мнимой опасности. Мо Вэйюй вел себя странно, пах невообразимо приятно, и в целом выглядел почти как благовоспитанный демон, а не дикое необузданное животное, как пару палочек благовоний назад. А еще смотрел… Так трепетно, осторожно, словно боясь, что неземной омега перед ним может рассыпаться стеклянной пылью от его любопытства. Чу Ваньнин мысленно воздал хвалу великой Гуаньинь, живущей где-то на задворках Поднебесной, за то, что практически никогда не краснел и постепенно стал кое-что припоминать.       В эпоху чудовищ и великих духовных зверей, когда каменные пагоды, украшенные яшмой и драгоценными камнями, хранили в себе ужасающее зло, Чу Ваньнин не без любопытства наткнулся в своем беспорядке на один крайне занятный свиток. Тот почему-то сиротливо затерялся между изогнутых шестеренок и мелких зубцов для будущих задумок омеги, и Чу Ваньнин, ведомый поисками нужного ему инструмента, даже не сразу понял, что это такое. Заглянул в него краем глаза, скользнул плавно по стершемуся от времени оглавлению, а затем на долгие луны потерял к нему интерес. Второй раз свиток лег Чу Ваньнину в руки, когда он, аккуратно ютясь на свободном краю постели, задел нефритовую подложку локтем и окатил неясное чтиво недовольным взглядом. На уборку омега так и не настроился, а вот свиток все же развернул и решил изучить более детально.       Сказания о костяных демонах оказались довольно красочными, пусть и жестокими в своей правдивости. Глава школы наверняка бы посмеялся над Чу Ваньнином, если бы узнал о новом увлечении своего старейшины. События чужих миров, пугающих и жутких, вкупе с приятным слогом затянули Чу Ваньнина в свои крепкие объятия и отказывались отпускать еще очень долго. Так что о своем нареченном, как ни странно, омега был наслышан. Ему удалось убедиться в правдивости тысячи гадких слов, прежде чем Мо Вэйюй вдруг обернулся из ядовитой гусеницы в растерянную, но прелестную бабочку (которая, казалось, еще явно не решила, нужен ей и дальше смертельный яд в теле или нет).       От причудливого сравнения передернуло уже самого Чу Ваньнина. Следом невольно вспомнилось вульгарное прозвище, которым наградил его Тасянь-цзюнь, завлекающе скалясь, и глухая злоба вышла на новый уровень. «Золотце» идти на контакт с грубым, похабным альфой, который все же сумел вонзить в Чу Ваньнина свои клыки, отказывалось, даже если Мо Вэйюй вдруг решил вспомнить о приличиях. Вполне возможно, что ему просто надоело гоняться за нерадивым омегой по своему роскошному дворцу, и он мудро решил сменить тактику. Кто знает, когда в следующий раз раздражительный нареченный покажет свою мерзкую натуру?..       — Уважаемый господин не назовет этому недостойному своего имени?.. — робко улыбнувшись, спросил Мо Вэйюй. Он довольно красноречиво вскинул руки в миролюбивом жесте, шагнул вперед осторожно, словно под ногами разверзлась, дыша зловонием, Бесконечная Бездна. Хотя… Судя по тому, о чем некогда читал омега, мир костяных демонов был далек от красот и теплых красок, буквально построенный на костях и крови.       Чу Ваньнин недоверчиво нахмурился, однако не позволил себе отступить. Попытка отвлечь его (если это действительно была она), сработала лучше, чем Мо Вэйюй мог себе представить. Игнорировать вопрос, заданный уже в который раз, было не вежливым, однако Чу Ваньнин все равно не мог перебороть свою подозрительность. Пальцы жгло от нестерпимого желания призвать ивовую ветвь и с остервенением пустить ее в ход; чужой аромат как-то неправильно жег легкие, не давя, но уговаривая, словно маленького ребенка, который только-только пополнил ряды заклинательской школы.       — Хорошо, я понимаю, — как-то совершенно измученно выдохнул Мо Вэйюй и обреченно опустился прямиком на пол. Скрестил ноги на заморский манер, словно какой-то босяк, а затем взглянул на подобравшегося омегу устало. Неформальное обращение неожиданно ударило по слуху, однако Чу Ваньнин лишь строго поджал губы, не собираясь наглого нареченного исправлять.       — Думаю, мы можем поговорить и так. Полагаю, пока контроль над телом принадлежал Тасянь-цзюню, он посмел умыкнуть себе супруга — то есть, вас, господин, — по «праву нареченного», так? — весьма проницательно уточнил Мо Вэйюй и, все же дождавшись благосклонного кивка со стороны омеги, продолжил (перед этим неразборчиво пробормотав какое-то витиеватое ругательство): — Не самое подходящее время для историй, однако я не вижу другого выхода.       …Окутанный с ног до головы золотой ивовой плетью, Правитель Мо со всей честностью, ни разу не поморщившись от мерзкой боли, которая бы разъела альфе кости, если бы он хоть раз солгал, слагал старинную историю. Голос его звучал довольно глухо и устало, а взгляд был затянут дымкой горького сожаления и бесконечной тоски. Мо Жань (как представился несколько ранее перепуганный нареченный, сорвав наконец с себя все регалии власти) робко поглаживал пальцами тоненькие листья Тяньвэнь, казалось совершенно не задумываясь, что делает. Жест этот показался Чу Ваньнину до странно трепетным и каким-то безумно знакомым. Невольно возникало чувство, словно Мо Жань прежде уже касался своими руками гибкой лозы, совершенно не боясь ее мрачной и весьма известной в Поднебесной истории. В конце концов, красота Тяньвэнь была обманчива.       Несколько раз аромат нареченного пугающе густел. Из него стремительно утекала приятная терпкая сладость, и Чу Ваньнин воочию мог убедиться, с какой мукой и усилием Мо Жань боролся с другим собой, чтобы вернуть себе ускользавшую власть над телом. Должно быть, взбалмошному Правителю Мо что-то не нравилось в общении с вдумчивым омегой, который под самый конец присел неподалеку от изнуренного альфы и вдумчиво вглядывался в теплые искорки, тающие на дне его зрачков. То, как быстро и напористо порой тьма заполняла собой сердце Мо Жаня, стараясь подавить и сломать, пугало. Прежде Чу Ваньнину не доводилось сталкиваться с расщеплением разума, тем более у представителей нечисти. До недавних пор костяные демоны и вовсе казались безумной выдумкой, страшилкой, которой взрослые пугали маленьких детей, чтобы те не разбойничали. А теперь перед ним, неловко привалившись к спинке кровати и устало улыбаясь, сидел один такой юноша.       Удивительно юный, почти ранимый, если не считать его пугающего происхождения, скрытой силы, запертой в теле, и… другой души? Болезни? Был ли сумасшедший Тасянь-цзюнь последствием искажения темной ци? Признаться честно, о тонких гранях человеческого существа Чу Ваньнин знал преступно мало.       В конце концов, во время существования величественного пика Сышэн заклинатели предпочитали изгонять и уничтожать демонов абсолютно любой природы, а не сотрудничать с ними. Ни о каком «праве нареченного» или Небесных чертогах тогда не шло и речи. Чу Ваньнин раз за разом вспоминал последствия жесточайших прорывов между мирами, содрогаясь от ужаса и отвращения, и понимал, — едва ли разные расы могли существовать относительно мирно и беззаботно в то смутное время.       Именно поэтому столь удивительным и чуждым сейчас казался Мо Жань, что украдкой поглядывал на него из-под ресниц. (Чем вызывал целую бурю смятения внутри Чу Ваньнина, однако он вполне успешно удерживал на лице маску вежливого отчуждения).       — Значит, в последние столетия власть Тасянь-цзюня над телом стала перевешивать? — скорее, для себя уточнил омега и недовольно нахмурился. Взгляд тут же сделался жестким и холодным, стоило только вспомнить наглое, напористое чудовище, мнившее себя господином смерти и повелителем чужих судеб. Как бы Чу Ваньнин не пытался прогнать мрачную правду, он был связан брачной меткой не только с благочестивым Мо Жанем…       — К сожалению, моя воля действительно слабеет. Раньше Тасянь-цзюнь мог перехватить контроль лишь в минуты большой слабости и не более, чем до заката следующего дня. Однако несколько позже случилось кое-что… непредвиденное, и мое сознание угасло на тысячелетия, прежде я снова смог выбраться из потаенных уголков нашего сознания. Подавить Тасянь-цзюня было сложно, однако я справился, но так и не смог установить точных сроков его выхода в свет. Говоря откровенно, мастер Чу, я даже не знаю, в какой эпохе нахожусь, — невесело закончил Мо Жань.       — У нас даже оружие духа с этим «Достопочтенным» разное, — поделился сокровенным альфа и негромко рассмеялся, должно быть рассмотрев на застывшем лице Чу Ваньнина что-то свое. Омега не любил, когда над ним потешались, однако милостиво позволил измученному нареченному маленькую слабость. Навешать неприятных пощечин он всегда успеет, когда телом завладеет Тасянь-цзюнь.       — И ты не обращался к целителю? Или в вашем мире такого понятия вообще нет? — строго спросил Чу Ваньнин и, немного помедлив, все же протянул ладонь к ивовой ветви, чтобы избавить своего нареченного (о, Владыка! До сих пор в голове не укладывалось!) от плотных тисков.       — Целители у нас были, но у меня есть свои причины, чтобы не обращаться к ним, — как-то совсем грустно покачал головой Мо Жань. Аура его, вопреки безмятежному тону, задрожала гневно, стеная надрывно, но давя так, как могла бы. Горькие нотки говорили о глухой тоске и разочаровании, острая кислинка подсказывала Чу Ваньнину, что его альфа находился в сильном смятении. — Мне жаль, что я невольно втянул вас в эту историю, мастер Чу.       Чу Ваньнин обжег его недовольным взглядом, но проглотил тысячи нелицеприятных эпитетов, которые вертелись у него на кончике языка. Судьба явно насмехалась над ним, раз за разом выкладывая на доску новые игральные кости, когда, казалось бы, его победа была уже очевидна. Признаться честно, Чу Ваньнин вообще никогда не видел себя в паре с кем бы то ни было. Отношений на пике Сышэн, даже дружеских, он так и не смог завести в силу своей отчужденной замкнутости и не слишком приветливому нраву. Ему было вполне комфортно мастерить в своем Павильоне алых лотосов, не оглядываясь на потребности другого человека. Редкие ученики, которые прибились к нему случайным образом, никак его грандиозным планам на одиночество не мешали.       Какая ирония, быть пойманным в ловушку «нареченных» спустя столько лет… Заботится о ком-то, связанный поистине пугающей связью, когда он о себе зачастую забывал. Должно быть, в прошлой жизни Чу Ваньнин знатно испортил отношения с судьями Диюя, раз был так изощренно наказан. Обостренное чувство справедливости никогда бы не позволило ему поднять руку на невинного (голос в голове со странным ехидством подсказал, что высший костяной демон едва ли мог быть безобидной снежинкой), так что… следовало обдумать, как им уживаться.       — Мастер Чу, скажите, Тасянь-цзюнь не пояснил почему выбрал именно вас среди всех Небожителей? — с несвойственной коронованной нечисти робостью спросил Мо Жань, пытаясь незаметно принюхаться к сладостному флеру, что витал в разгромленных покоях.       — Поинтересуешься у него сам при случае, — хмуро отрезал Чу Ваньнин, то ли отказываясь вспоминать позорный ритуал, на котором, казалось, его разве что публично не присвоили себе, пройдя положенный круг лишь для острастки. Омег в тот раз оказалось пугающе мало, все, как один, умели держать лицо, несмотря на подавляющую мощь Правителя Мо, однако тот с самого начала выглядел так, словно точно знал, за кем явился.       Невольно вспомнилось коварное Белое бедствие, о знаках внимания которого ходили разные толки не только среди Небесных чертогов, но и далеко за его пределами. Вот только Чу Ваньнин, в отличие от Его Высочества Саньлэ, прежде никогда не сталкивался с Тасянь-цзюнем, и чем заслужил резко вспыхнувшую приязнь (а, может быть, и порочное вожделение), не знал.       — Пожалуйста, простите этого недостойного, я не должен был спрашивать об этом, — незаметно отгородился от Чу Ваньнина альфа. Тон его сделался сухим, полным выверенного участия, но Чу Ваньнин не мог его в этом винить. Он и сам не смог отыскать в себе достаточно любезности, чтобы ответить как-то иначе.       Губы жгло тысячи вопросов, однако Чу Ваньнин не спешил их задавать. Радоваться ли ему, что Тасянь-цзюнь не захотел или, может быть, не успел забрать его в измерение костяных демонов?.. Что вообще заставило его в тот злополучный день задержаться в Небесной столице, когда он впервые за несколько сотен лет решил навестить давнюю знакомую, что жила в сокрытых священных горах?       Нареченный тревожно завозился неподалеку, и Чу Ваньнин невольно напрягся, за что практически сразу получил виноватую улыбку и потухший взгляд. Альфа явно не знал, как к нему подступиться, а омега не торопился ему в этом помогать. Едва ли он сам знал, как было бы правильно.       — Мастер Чу, — снова позвал Мо Жань, когда молчание стало непозволительно затягиваться. Он дождался отрывистого кивка, который призывал продолжить, и сначала медленно поднялся с пола. — Полагаю, вы не ели уже несколько дней. Инедия, конечно, поразительно удобная способность, однако лишающая маленькой радости жизни. Как вы смотрите на то, чтобы пройти со мной в трапезную и начать наше знакомство заново? На этот раз так, как полагается.       Альфа осторожно протянул ощерившемуся Чу Ваньнину руку, однако тот поднялся сам. Обманчиво хрупкий белоснежный цветок с тоненьким стеблем, покрытым ядовитыми острыми колючками. Мо Жань слишком явно проглотил беззлобную усмешку и спокойно развернулся к недоверчивому омеге спиной, направляясь в сторону трапезной.       Весь путь его сопровождал едва различимый шелест чужих одеяний и нежный аромат яблоневых цветов.