За пять минут до полуночи

      Облака цвета мокрого цинка накрыли город тяжёлым непроницаемым одеялом, отчего в комнате царил густой полумрак, несмотря на ещё дневное время. Ветер бился в закрытые окна, стёкла подрагивали и жалобно звенели, нарушая тишину. Роман лежал в тёплой постели, уставившись пустым взглядом в телевизор, работающий без звука, и курил. Пепел сыпался на дорогое шёлковое бельё, оставляя белые следы на антрацитовой глади, но парень не обращал на это никакого внимания. Дверь открылась с глухим щелчком, и в комнату вошла Шелли с деревянным подносом в руках. От стоящей на нём горячей еды ещё шёл едва заметный пар. Девушка поставила поднос на кровать и села рядом.       — Аппетита нет, — сухо отозвался Роман, предвосхищая слова сестры, и затушил сигарету, осыпая постель новой порцией пепла.       — Хоть немного, — взмолилась Шелли, быстро набрав текст на телефоне. — Пожалуйста.       Роман хотел что-то возразить, но, столкнувшись с полным грусти взглядом сестры, не смог и промолчал. Он заставил себя взять в руки тарелку и неохотно вонзил вилку в кусок стейка, который Шелли заботливо порезала заранее. Вслед за вкусом сочного мяса средней прожарки пришло осознание ужасного голода, который Роман до этого просто не замечал. Организм жадно требовал своё, и с обедом было покончено в считанные минуты.       — Довольна? — спросил Роман, возвращая на поднос пустую тарелку с парой одиноких зелёных горошин. Шелли утвердительно кивнула и продолжила молча смотреть на брата, выжидая. — Ну что ещё?       — Так и не расскажешь, в чём дело? Ты уже два дня не выходишь из комнаты.       — Отдыхаю, — отозвался он, пожав плечами, и прикурил очередную сигарету.       — Ты так и не вернулся той ночью, — не унималась девушка. — А потом заперся у себя, да и Питер куда-то пропал…       — Хватит! — крикнул Роман, резко подскочив. Утихшие было эмоции вскипели с новой силой. — Не лезь не в своё дело!       Шелли вздрогнула и ошарашенно уставилась на брата. Его глаза злобно блестели, губы были плотно сжаты, а ноздри раздувались от злости. По её испуганному взгляду Роман понял, что перегнул палку. Он тут же почувствовал укол вины — острый и отрезвляющий — и застыл, не зная, что сказать: слова извинений словно застряли в горле, сдавливаемые удушающим чувством стыда. Девушка схватила поднос и быстрым шагом направилась прочь из комнаты. У самой двери она остановилась, достала телефон и набрала сообщение:        — Нельзя вечно прятаться от проблем.       Не дожидаясь ответа, Шелли ушла, даже не потрудившись закрыть дверь. Роман обессиленно упал на кровать и уставился в потолок. Он прекрасно понимал, что сестра была права, но что он мог сделать?       Засыпая той ночью, он чувствовал себя таким счастливым, что готов был умереть, но утром всё изменилось. Жизнь в очередной раз сделала разворот на 180 градусов. Проснувшись, Роман не сразу понял, что что-то не так. Некоторое время он лениво лежал в постели, уткнувшись носом в подушку, от которой всё ещё пахло Питером. Расплывчатые воспоминания о прошлой ночи отдавались лёгкой тянущей болью в пояснице и казались нереальными, словно всё произошедшее было сном. Потом он заметил, что в комнате было подозрительно тихо. Только изредка с улицы доносился звук проезжающих мимо машин. Роман потянулся и неохотно открыл глаза. Полуденный свет с трудом просачивался сквозь щели меж плотно задёрнутых штор, разрезая полумрак тесного гостиничного номера. Питера рядом не было. Внутри стало медленно расти тяжёлое скользкое чувство. Роман подскочил на ноги, стараясь отогнать дурные мысли, раздвинул шторы, чтобы впустить больше света, и осмотрелся. Опасения, уже закравшиеся в голову, подтвердились — цыгана и след простыл. Тяжесть из груди расползалась по всему телу, заставляя дрожать. Роман зашёл в тёмную ванную, где пахло затхлой сыростью, и быстро умылся холодной водой. Он вернулся в комнату, нервно заламывая пальцы и озираясь по сторонам в поисках хоть какой-то зацепки, которая могла бы развеять тягостные мысли. Тогда он и заметил салфетку на тумбочке. «Забудь всё и больше никогда не пытайся связаться со мной. Ты задолжал мне желание, так что, будь добр, исполни», — было выведено неровным дрожащим почерком на клочке мятой бумаги. Рука машинально потянулась к медальону, но его не оказалось. Внутри что-то оборвалось и ухнуло вниз, оставляя после себя гудящую пустоту. Страх пробежал по спине, покрывая кожу мелкими мурашками. Роман несколько раз перечитал слова на салфетке, не желая верить своим глазам, но чернильные буквы были беспощадны. Лёгкое волнение быстро переросло в самую настоящую панику. Хотелось куда-то бежать, догнать Питера, отыскать его, достать хоть из-под земли.       Роман стал метаться по комнате, судорожно подбирая разбросанные вещи и одеваясь на ходу. Ещё сонное тело отказывалось слушаться: он путался в рукавах, штанинах, с трудом отыскал носки. Всё вокруг действовало на нервы, раздражало, и незаметно отчаяние сменилось гневом. Ядовитым и сжигающим изнутри. Роман начал выходить из себя, швырять все попавшиеся под руку вещи в стены и пол, чтобы выплеснуть рвущуюся наружу злость, но ничего не помогало. Он вылетел из номера и, не дождавшись лифта, который никак не хотел ехать, сбежал вниз по лестнице, буквально перепрыгивая через ступени. В фойе он на ходу швырнул администратору ещё несколько купюр за погром, который устроил, и выбежал на улицу. В лицо тут же ударил ледяной ветер и мелкий мокрый снег. Декабрьский холод приводил в чувства, остужая бушующее в груди пламя. Роман похлопал по карманам, достал пачку сигарет и закурил, выдыхая горький дым к затянутому серыми облаками небу. Он медленно поплёлся по улице в надежде поймать такси, но машина встретилась только через несколько кварталов, когда пальцы уже онемели от холода. Водитель без умолку болтал, рассказывая то про семью, то про забавные случаи с работы, но Роман его не слышал и лишь смотрел в окно совершенно пустым взглядом: гнев отступил, и ему на смену пришли апатия и безразличие.       Он смутно помнил, как добрался до дома, поднялся в свою комнату и залез в душ. Тёплые струи воды смывали остатки эмоций, унося их за собой. Он не знал, сколько просидел в ванне, обнимая собственные колени, — часы или минуты. Время словно замерло, остановилось, превратившись в густую вязкую субстанцию. Потом пришла Оливия, выключила воду, заботливо погладила сына по голове, накрыла большим махровым полотенцем и уговорила лечь в постель. Всё это вызывало тошнотворное чувство дежавю, словно он вновь стал глупым, ничтожным подростком, каким был тогда, когда вернулся из летней школы. Он снова оказался не властен над ситуацией, только на этот раз дело было вовсе не в пресловутой судьбе или неудачном стечении обстоятельств. Теперь за этим стоял конкретный человек — Питер. Чёртову цыгану даже не хватило смелости, чтобы нормально попрощаться. Он просто испарился, так ничего и не объяснив, словно это была случайная, ни к чему не обязывающая интрижка. От осознания этой простой истины внутри всё сжималось, будто кто-то выкручивал его органы, как мокрую тряпку. Боль, обида, злость, отчаяние — всё смешалось в какой-то безумный коктейль, и в какой-то момент Роман словно выгорел изнутри, как потухшая спичка в закрытом сосуде, поглотившая весь доступный кислород и лишённая топлива.       — Нужно просто перетерпеть, — прошептал Роман с отчаянной надеждой в голосе и поднялся с постели.       Он вышел в тускло освещённый коридор и отправился в дальний конец, где был кабинет отца. С самого детства им с Шелли было запрещено туда заходить, но запретный плод сладок, поэтому они постоянно пробирались в кабинет тайком, пока никто не видел, и могли часами листать старые книги с потрёпанными корешками и пожелтевшими страницами. Именно там отец хранил оружие и там же застрелился. После его смерти Шелли старалась держаться подальше от этой комнаты, а Оливия оборудовала кабинет под себя, чтобы заниматься делами компании из дома, когда того требовали обстоятельства. Она была уверена, что дети туда больше не суются, но Роман так и не бросил это занятие. Ему нравилось трогать корешки книг, рассматривать те редкие вещи отца, которые ещё оставались на своих местах. Лет в шестнадцать он обнаружил, что в одном из ящиков письменного стола мать хранит свои таблетки: обезболивающие, антидепрессанты, седативные. Доктор Прайс, работающий на корпорацию Годфри, с готовностью выписывал рецепт на любой препарат, чем Оливия активно пользовалась. Всё таки в борьбе с внутренними демонами все средства хороши. С тех пор Роман тоже стал время от времени прибегать к услугам доктора, правда, без его ведома. Удобно, когда под рукой импровизированный склад условно легальных наркотиков. Вот и сейчас Роман осторожно прокрался в кабинет, надеясь отыскать там что-нибудь подходящее. Что-нибудь, что позволит отключить голову и потушит остатки тлеющих эмоций.       У двери он замер и нервно сглотнул, чувствуя себя ребёнком, который собирается совершить шалость. Холодная латунная ручка послушно опустилась под давлением ладони и дверь открылась. Он уже несколько лет не заходил сюда, но в кабинете ничего не изменилось: всё те же полки, заставленные книгами, старинный резной стол, заваленный бумагами, массивное кресло, обитое чёрной кожей, бронзовая статуэтка коня, вставшего на дыбы, и лампа с зелёным абажуром. Роман закрыл за собой дверь, уселся в кресло и включил светильник. Он поднял статуэтку — ключ от заветного ящика по-прежнему лежал под ней — и открыл замок. Пластиковые баночки с характерным грохотом прокатились по деревянному днищу. Роман принялся рассматривать упаковки, доставая одну за другой, чтобы найти что-нибудь более-менее подходящее.       В дальнем углу ящика лежал толстый блокнот в кожаной обложке, перемотанный тонким шнурком. Кажется, это был дневник Оливии. Иногда Роман видел, как она что-то писала, сидя у окна или перед зажжённым камином. Однажды в детстве блокнот даже попал к нему в руки: мать тогда забыла его на подоконнике. Это случилось сразу после смерти отца. Оливия отказывалась обсуждать произошедшее с кем бы то ни было, тем более — с детьми, и тогда Роман решил, что сможет отыскать в её дневнике хоть какие-то ответы. К сожалению или счастью, он не смог прочитать ни слова, и причиной тому был вовсе не ужасный почерк матери, а язык, на котором она писала: буквы выглядели знакомо, но слова казались совершенно чужими и сплетались в какие-то жуткие, непроизносимые заклинания. Роман знал, что родители познакомились где-то в Европе, но мать никогда не рассказывала о своей родине и не пыталась научить детей своему родному языку. Они даже не знали, из какой именно она страны, поэтому Роман быстро бросил затею с дневником. Со временем тайны Оливии волновали его всё меньше, но сейчас пухлый блокнот вновь привлёк его внимание: из толщи страниц торчал небольшой уголок фотографии.       Роман опасливо посмотрел на дверь и достал дневник: кожа была гладкой на ощупь и казалась тёплой. Он быстро размотал тесёмку, и фотокарточки ворохом посыпались на колени, соскальзывая с хлопковых пижамных штанов и разлетаясь по полу. Роман взял одну из фотографий и поднял повыше, чтобы на неё падал свет от настольной лампы. В груди ёкнуло, а глаза округлились от удивления. Питер. На глянцевой бумаге был Питер. Да, он стоял немного вдалеке и его было плохо видно, но это точно был он. Роман стал поднимать карточку за карточкой, и каждый раз сердце сжималось, а желудок сводило. Вот они курят на крыльце бара всего несколько дней назад, а здесь смеются на одном из аттракционов на ярмарке в Гошене, держатся за руки на катке, а тут их головы над влажной тёмной гладью озера Спрингтон. Не только Питер, но все, с кем Роман когда-либо встречался, все были здесь, на этих фотографиях. Осознание мурашками пробежало по спине. «Цыгане есть цыгане. Они украдут кольца с твоих пальцев и любовь из твоего сердца», — прозвучал в голове голос матери. Роман был так погружён в свои эмоции, что не придал тогда значения словам Оливии, но сейчас эта фраза вдруг всплыла в сознании, обретая смысл. Она знала. Она следила за ним и всё знала с самого начала.       Роман прождал мать несколько часов. Он сидел в фойе на покрытых ковром ступенях и сверлил взглядом дверь, судорожно прокручивая в голове события последних дней и того лета. Едва уловимое предчувствие, преследовавшее его все эти годы, стало приобретать очертания, ясную и чёткую форму. Поведение Оливии всегда было странным. Теперь Роман знал почему. И это вовсе не его паранойя или бредовые идеи, ведь в руках он сжимал неопровержимые доказательства. Как только ключ со скрежетом повернулся в замочной скважине, Роман подскочил на ноги. С лестницы открывался прекрасный вид на улицу, где знакомая машина отъезжала от крыльца. Машина Нормана. А ведь Оливия клялась, что между ними всё кончено и что тот раз, когда Шелли застала их, был последним.       — Милый, ты наконец-то вылез из постели, — сказала мать, расплываясь в дежурной улыбке, от которой становилось тошно.       — Что это?! — спросил Роман и швырнул ей фотографии.       На мгновение Оливия переменилась в лице, но тут же натянула улыбку обратно:       — Фотографии, глупый.       — Я не об этом спрашиваю.       — Считай, что это материнская забота, — спокойно ответила она, заворачивая в гостиную.       — Забота?! — крикнул он, сбегая по лестнице.       — Именно.       — Ты следила за мной!       — Ради твоего же блага, — заключила женщина, наливая дорогое красное вино в бокал на тонкой длинной ножке. Алая жидкость в сумерках казалась почти чёрной. — Не стоит поднимать шум из-за таких пустяков.       — Пустяков? За Шелли ты тоже следишь?! — не унимался Роман, злобно сверля мать взглядом.       — Нет, Шелли… — Оливия задумчиво посмотрела куда-то в потолок, словно искала там ответ, и спокойно продолжила, — Шелли послушная девочка, а вот ты постоянно ввязываешься в неприятности. Как ответственная мать я должна оберегать своих детей и вовремя избавляться от всякой… грязи.       — Что ты сделала? — процедил Роман сквозь зубы.       — М? О чём ты?       — Питер. Что. Ты. Сделала? — повторил он, чеканя каждое слово.       — Боже, ну что за взгляд! За кого ты меня принимаешь? — звонко рассмеялась женщина. — Так, поговорила с ним по душам. За определённую сумму он согласился оставить тебя в покое.       Роман застыл на месте, не веря собственным ушам. Жгучая детская обида колола острыми иголками до самых кончиков пальцев, отчего руки дрожали, а кулаки непроизвольно сжимались. Он мог поклясться, что слышал скрежет собственных зубов.       — Что, не веришь? — снова рассмеялась Оливия. — Брось, милый, уж ты-то должен понимать, что у каждого своя цена. Все покупаются и все продаются.       — Не Питер, — процедил он, даже не пытаясь скрыть злость и отвращение, которые испытывал сейчас к матери.       — Уверен? Как хорошо ты его знаешь?       — Я хорошо знаю тебя.       — Милый, тебе уже столько лет, а ведёшь себя, как ребёнок, — снисходительно улыбнулась Оливия, медленно подходя к сыну. — Поэтому я и продолжаю за тобой присматривать. Ну правда, кому ты доверишься: незнакомому цыгану или родной матери? Всё-таки мы с тобой одной крови.       — Не льсти себе. Я никогда не стану таким, как ты.       — Брось, ты уже такой же и всегда им был, — она самодовольно ухмыльнулась и ласково провела пальцами по его щеке. — Сам подумай. Разве ты поступил с Литой не точно так же, как я с Мари? Что, даже не подумал об этом, когда ложился с цыганом в койку?       Внутри что-то щёлкнуло, словно кто-то переключил тумблер. Роман схватил мать за руку, с силой сжимая тонкое изящное запястье. От неожиданности Оливия дёрнулась, и вино выплеснулось из бокала, оставляя багряные капли на белоснежном подоле её платья. Роман слегка наклонился вперёд и уставился в тёмные глаза матери, холодные и пустые. Даже сейчас её маска самообладания не треснула. Казалось, ничто на свете не могло выбить эту женщину из равновесия. Впервые Роман ненавидел её по-настоящему. Ненавидел всем сердцем, каждой клеточкой тела. Он с трудом подавлял желание вцепиться в её горло свободной рукой и сжимать, пока она не перестанет трепыхаться и не обмякнет у него на глазах, превращаясь из живого человека в безвольную тряпичную куклу.       — Что случилось? — раздался за спиной электронный голос. Шелли оказалась там как нельзя кстати. Присутствие сестры подействовало отрезвляюще, и Роман ослабил хватку, позволяя матери вырвать руку из цепких длинных пальцев.       — Ничего, милая, — почти беззаботно сказала Оливия. — Просто у твоего брата никак не закончится переходный возраст.       — Да пошла ты, — прошипел Роман, резко развернулся и рванул вверх по лестнице мимо растерянной сестры.       Он влетел в спальню, как ошпаренный. Голова гудела, а сердце заходилось беспорядочным, сбивчивым стуком. Несколько минут Роман метался по комнате, пытаясь прийти в себя и осознать происходящие. Внутренности скручивало до тошноты и головокружения. Мысли и чувства сплелись в огромный ком неразберихи. Происходящее всё сильнее походило на какой-то дурной, нереальный сон. Роман чувствовал себя беззащитным, потерянным ребёнком, не властным над собственной жизнью. Находиться под одной крышей с Оливией он больше не мог, поэтому достал спортивную сумку из шкафа, быстро покидал туда вещи, наспех оделся, схватил ноутбук и выбежал из комнаты. Внизу его встретила Шелли. Она стояла у лестницы с фотографиями в руках. Заметив замешательство на лице сестры, Роман болезненно нахмурился и вздохнул.       — Не говори Лите, — тихо сказал он, взяв девушку за руку.       — Вот видишь, — ухмыльнулась Оливия, успевшая появиться из ниоткуда с бокалом вина. — Яблоко от яблони…       — Я сам ей потом всё объясню, — продолжил Роман, не обращая внимания на мать. — Вам обеим, но не сейчас. Хорошо?       Шелли утвердительно кивнула, пытаясь скрыть нарастающее беспокойство. Её большие зелёные глаза увлажнились, и она часто моргала, чтобы не заплакать. Роман приобнял сестру свободной рукой и нежно чмокнул в макушку.       — Я возвращаюсь в университет, позже позвоню. Береги себя, ладно? И не волнуйся обо мне.       — Угу, — хмыкнула Шелли, шмыгая носом. Слёзы сдержать так и не удалось.       Роман отпустил сестру, чувствуя себя ужасно виноватым, и пошёл к выходу. Он уже было открыл дверь, но вдруг замер и развернулся.       — Сунешься в мою жизнь ещё раз — пожалеешь! — он старался говорить спокойно, но жилки на его лице нервно подрагивали, выдавая кипящую злость. — И отзови своих ищеек, поняла?       — Конечно, милый, как скажешь, — улыбнулась Оливия, салютуя бокалом.       — Я серьёзно!       — Смотрите, какой грозный! — воскликнула женщина, не сдерживая смех.       — Думаешь, я шучу? — резко спросил Роман, одарив мать полным презрения взглядом. — А ты не забыла, что всё здесь принадлежит мне? Этот дом, корпорация, даже блядские платья, в которых ты ложишься под Нормана. Всё это моё. Ты управляешь делами компании только потому, что я позволяю. Снова перейдёшь мне дорогу — и я вышвырну тебя обратно на улицу, где тебя подобрал отец. Там тебе самое место.       Когда Роман закончил тираду, то почувствовал, что ладони взмокли от волнения. Его ноздри гневно раздувались, переносица покрылась морщинками, словно он почувствовал резкий неприятный запах, а стиснутые зубы скрипели. Шелли в ужасе закрыла уши ладонями и зажмурилась — громкая ругань всегда вызывала у неё приступ паники. Роман заметил, что напугал сестру, и черты его лица немного смягчились, но пламя гнева продолжало полыхать в груди.       — Неблагодарный сучонок, — прошипела Оливия, сжимая бокал. Впервые её маска безупречного спокойствия и самоуверенного всевластия треснула. Роман никогда не видел мать такой. Такой потерянной, словно она вдруг превратилась в ту маленькую девчушку на старой пожелтевшей фотографии из семейного альбома — единственном напоминании о её прошлом.       — Яблоко от яблони, — бросил он на прощание и был таков.       Через пятнадцать минут Роман уже стоял перед домом Питера. Окна цыганской квартиры смотрели на него безжизненной чёрной пустотой, отчего грудь неприятно сдавливало. Вскоре город окончательно погрузился в темноту зимнего вечера, но в заветной квартире свет так и не зажёгся. Роман продолжал сверлить взглядом холодные стёкла, сжимая руль так, что побелели костяшки, словно тот был виноват во всех бедах. Время неумолимо шло вперёд, и надежда таяла с каждой секундой. Уже близилась полночь, когда к дому подъехало такси, дверь подъезда открылась и вышла Дестини с большой дорожной сумкой. Девушка опасливо осматривалась по сторонам. Роман тут же вылетел из машины и едва успел поймать Ди за руку прежде, чем она села в такси.       — Где он?!       — Роман? Что ты здесь?..       — Где он?! — настойчивее повторил парень.       — Да не знаю я! Пусти, а то я опоздаю! — крикнула Дестини, вырывая руку.       — Девушка, поторопитесь, счётчик тикает, — раздался из машины недовольный голос таксиста.       — Заказ закончен, — проворчал Роман, протянув смятую купюру водителю, и захлопнул дверь.       — Какого чёрта?! — возмущённо воскликнула Ди, наблюдая, как такси уезжает без неё.       — Идём, я сам отвезу тебя, поговорим по дороге.       Девушка недоверчиво посмотрела на него, прикусила губу, обдумывая ситуацию, тяжело вздохнула и согласилась. Роман закинул её сумку на заднее сиденье и завёл мотор.       — Куда?       — Автовокзал.       — Далеко собралась?       — Нью-Йорк.       — А Питер?       — Слушай, я правда не знаю, где он. Я взяла ему билет до Мансфилда, но куда он отправился дальше — без понятия.       — И сколько? — раздражённо спросил Роман.       — Сколько что? — растерянно спросила девушка, искренне не понимая вопроса.       — Сколько заплатила Оливия? — спросил он, окинув ведьму ледяным взглядом.       — Заплатила? — Дестини удивлённо повела бровью и рассмеялась. — Достаточно, если считать угрозы способом оплаты.       — Так она вам угрожала?       — Скажем так, угрозы — это меньшее из того, что она сделала.       — И вы ничего не рассказали?!       — А что бы это изменило?       — Да всё, чёрт возьми! — огрызнулся он.       — Может и так, — отозвалась Ди, отворачиваясь к окну. — А может и нет.       Роман нахмурился, но промолчал. Дестини выглядела уставшей и слегка напуганной. По её виду было понятно, что семейка Годфри ей уже порядком надоела, поэтому он прекратил нелепый и бесполезный допрос.       — Вот, — Роман протянул визитку, когда они доехали до автовокзала. — Если Оливия опять попытается… В общем, будут проблемы — звони.       Девушка растерянно кивнула, сунула карточку в карман пальто, потом достала сумку с заднего сидения и открыла дверцу.       — Спасибо, что подвёз, — тихо сказала она на прощанье.       — Передашь ему, что я буду ждать в Филадельфии?       — Роман, оставь его. Так будет лучше для вас обоих.       — Это не вам решать. Ни тебе, ни Оливии.       Дестини печально вздохнула, уставившись в темноту ночи, словно раздумывая над его словами, потом вдруг схватила Романа за руку и задрала рукав, обнажая тонкие белые шрамы:       — Если пообещаешь прекратить, то я передам.       Роман удивлённо посмотрел на ведьму, потом согласно кивнул. Дестини недоверчиво прищурилась, взяла его ладонь, провела пальцами по глубоким линиям, пожала плечами и выпорхнула из машины. Роман проводил девушку взглядом, пока та не исчезла в здании вокзала, и поехал прочь. Всё произошедшее за последние дни с трудом укладывалось в голове, события наслаивались друг на друга, сплавляясь в разнородную массу. Чертовски хотелось напиться и проваливаться в зыбкий сон, отключиться от тяжёлых мыслей хоть на время, но предстоял ещё долгий путь до Филадельфии.       Роман добрался до студенческого общежития уже далеко за полночь. Сонный охранник нехотя впустил его внутрь, совершенно не понимая, что тут забыл Годфри в такое время, да ещё и перед самым Новым годом. Тусклый холодный свет потолочных ламп придавал пустынным коридорам призрачную, потустороннюю атмосферу; шаги разлетались звонким эхом в оглушительной тишине, усиливая ощущение пустоты и одиночества. Казалось, что жизнь полностью покинула общежитие, и Роман был совершенно неуместным элементом, попавшим сюда словно по ошибке. Он ускорил шаг, желая поскорее спрятаться от давящих со всех сторон стен. Лишь оказавшись в родной и знакомой комнате он смог облегчённо выдохнуть. Роман бросил сумку на пол, там же скинул пальто, положил ноутбук на стол и включил лампу. Густые тени привычно расползлись по углам, очерчивая плавные линии незамысловатой студенческой мебели. За несколько лет учёбы он так сроднился с этой комнатушкой, что зачастую чувствовал себя тут спокойнее, чем в семейном особняке, ведь только здесь, вдали от Оливии, он сам хоть сколько-то контролировал свою жизнь. Роман устало хрустнул шеей и завалился на постель. Он посмотрел на продолговатые шрамы на руке, с трудом сдерживая желание оставить на бледной коже свежие полосы. Выполнит ли Дестини свою часть обещания? Роман закурил и достал мятую фотографию, которую сунул в карман ещё в кабинете матери. Питер улыбался с глянцевой карточки, слегка щурясь и приподнимая брови. Похоже, он с кем-то весело болтал, отпуская очередную язвительную шутку. Сигаретный дым тут же окутал портрет, заволакивая пеленой и размывая изображение. Пройдёт время, и образ Питера точно так же истлеет в памяти, сотрётся до блеклого пятна, затеряется в сотнях и тысячах воспоминаний. Роман провёл пальцами по фотографии — сердце пропустило стук, болезненно сжимаясь, — и откинулся на подушку, уставившись на разукрашенный тенями потолок. Хотелось поскорее заснуть, забыться, но сознание предательски подкидывало воспоминание за воспоминанием, истязая его до самого утра.       Когда он проснулся, за окном было по-прежнему темно, а комнату окутывал тёплый желтоватый свет настольной лампы. Роман сел и устало потёр лицо, стараясь убрать сонную пелену с глаз. С улицы доносился привычный шум ночного города, но усиленный в разы. Похоже, празднование Нового года уже было в самом разгаре. Лениво потянувшись, Роман открыл окно, впуская в комнату свежесть зимней ночи, и высунулся на улицу. На лицо тут же упали редкие ледяные капли. Мелкий дождь, начавшийся так некстати, казалось, совсем не мешал гуляющим и веселящимся снаружи людям. В противовес опустевшему общежитию, за его пределами во всю кипела жизнь. Роман вдохнул холодный бодрящий воздух полной грудью и посмотрел на часы — до начала следующего года оставалось меньше часа. Все эти шумные компании, снующие по улицам, действовали на нервы. Хотелось забиться куда-нибудь в угол, укутаться одеялом и не двигаться ближайшие пару дней или вообще больше никогда. Он протяжно зевнул, хрустнул затёкшей шеей, закрыл окно и отправился в душ.       Вернувшись, Роман привёл себя в порядок, надел чистую одежду и снова упал на кровать, совершенно не желая шевелиться. В тишине одинокой комнаты урчание в животе показалось неприлично громким — желудок болезненно сводило от голода. Роман чертыхнулся и лениво дотянулся до мобильника в надежде, что хоть какая-то доставка еды работает. Пришлось отключить режим полёта, и телефон тут же разразился многочисленными оповещениями о пропущенных вызовах и входящих сообщениях, отвлекая от поисков еды. Несколько звонков от членов семьи и ещё пара с незнакомого номера. «Ты в порядке? Ответь, как сможешь, я очень волнуюсь», — беспокоилась Шелли. «Всё ок», — быстро набрал он, не желая волновать сестру. «Позвони, нужно срочно поговорить», — тут же высветилось сообщение от Литы. «Прости, но не сейчас», — тихо ответил он в пустоту и тяжело вздохнул, машинально потянувшись к пачке сигарет, которых не оказалось. Пустая упаковка тут же отправилась в урну, а на телефоне тем временем высветилось очередное сообщение, но теперь с неизвестного номера: «Жду, где обычно». Роман хотел его сразу удалить, приняв за очередной спам, но в последнюю секунду передумал и перечитал. Сердце, охваченное призрачной надеждой, забилось быстрее, но тут же ухнуло вниз — сообщение пришло около двух часов назад.       Роман подскочил на ноги, судорожно думая, что делать. Он выбежал из комнаты без верхней одежды и в домашних тапочках, попутно пытаясь дозвониться на незнакомый номер, но абонент был недоступен. Паника накатывала всё сильнее. Он вылетел на улицу под недоумевающий взгляд охранника и побежал к назначенному месту, не обращая внимания на усилившийся ледяной дождь. Сердце бешено колотилось в груди, изо рта вырывался пар, в боку противно кололо, тапки то и дело скользили по обледенелому тротуару, промокшая футболка липла к телу, обжигая холодом, но Роман продолжал мчаться вперёд. На Сансом-стрит он свернул в проулок и вскоре оказался в том самом сквере за зданием экономического факультета, где его обычно ждал Питер. Он упёрся руками в колени, тяжело дыша, и осмотрелся. В углу на лавочках собралась шумная компания молодых ребят, которые, видимо, решили проветриться или сделали остановку на пути из одного бара в другой. Даже паршивая погода не мешала их безудержному веселью: они громко смеялись, распивая неизвестную жидкость из пластиковых стаканчиков, и что-то бурно обсуждали. Среди шумной толпы выделялась одна фигура, стоявшая немного поодаль. Сердце болезненно сжалось, а пустой желудок сделал сальто. Роман облегчённо выдохнул, зачесал назад мокрые волосы, упавшие на лицо, пока он бежал, и решительно двинулся вперёд прямо по газону. С каждым шагом волнение нарастало, гулом отдаваясь в ушах, а фигура становилась всё отчётливее: кожаная куртка, рваные джинсы, растрепанные вьющиеся волосы. Питер разговаривал с каким-то парнем, увлечённо размахивающим руками, после чего протянул ему зажигалку.       — Питер, — осторожно позвал Роман, когда между ними оставалось около метра.       Цыган медленно повернулся. Удивление на его лице быстро сменилось растерянной улыбкой.       — А ты вовремя. Я собирался уходить, когда докурю последнюю сигарету, — сказал он, сжимая в зубах истлевший до самого фильтра и, похоже, давно потухший окурок.       Роман хотел было что-то ответить, но не смог: у него было столько мыслей, столько вопросов, столько противоречивых эмоций, что он просто замер на месте, уставившись на цыгана тяжёлым взглядом. Он боялся отвести глаза хоть на секунду и, кажется, даже не моргал, словно Питер, подобно призраку, мог вдруг раствориться в сырой темноте ночи.       — Шевелись, до полуночи всего пять минут! — раздался чей-то крик, и мгновение спустя прогремела череда раскатистых хлопков. Разноцветные всполохи фейерверка пролились на сквер яркими красками.       — А это законно? — спросил Питер, с подозрением посматривая на распускающиеся над их головами огненные цветы.       — Кажется, нет.       — Чёрт, да я теперь соучастник преступления.       Роман тихо хмыкнул, покачивая головой, и протянул руку:       — Тогда пора валить отсюда.       — Да, пожалуй, — согласился Питер, хватаясь за предложенную ладонь онемевшими от холода пальцами.