Restriction

      Как и ожидалось, май был довольно дождливым. В такт каждому стуку холодных капель воды барабанят подушечки пальцев по стеклу. Сапфировые глаза вглядываются вдаль. Мрачную, серую Йокогаму освещают уличные фонари, сквозь окна кафешек, магазинов и квартир едва пробиваются лучи, но каждый поток света приглушается проливным дождём и густыми тучами, опустившимися в этот раз слишком низко, тем самым сливаясь с пушистой дымкой лёгкого тумана.       Пышные ресницы почти не хлопают. Размышления, изредка прерываемые лишь где-то на окраине сверкнувшей молнией и после раздавшимся отдалённым громом, были действительно глубокими, но студент не мог ухватиться за поток своих с огромной скоростью сменяющих друг друга раздумий.       Любовь. Сюжетная линия в недавно прочитанном очередном романе. Точка зрения главного героя. Собственная проза и её замысел. Любовь. Город, залитый дождём. Тёплые воспоминания. Любовь.       Замкнутый круг. Всё выходит на любовь.       «Любовь — штука неясная, непредсказуемая. Нет, неправильно. Не штука. Что-то совсем иное. Для кого-то — действительно вещь, на которую чихать хотелось, а для кого-то — что-то, за что будут бороться всегда, отдавая всё до последнего, даже самую яркую частичку себя. В любом случае, любовь — собственная муза каждого человека, и только он уже выбирает, вдохновляться ей или нет. Идти навстречу ней, мчаться, плыть по течению или, наоборот, убегать прочь.       Любовь… сколько сладости в этом одном простом слове, которое мы слышим чуть ли не каждый день. «Я люблю заниматься этим делом», «Я люблю это блюдо»… «Я люблю тебя».       Всегда ли действительно искренне любят, когда говорят эти три слова? Не всегда».       Чуя поудобнее расположился на подоконнике, упершись спиной в стену, прижавшись левым плечом к приятно прохладному окну, вытягивает ноги, вжимаясь голыми стопами в противоположную стену, а на ляжках, укрытых мягким, пушистым пледом, был расположен ноутбук, на котором появлялся слово за словом, строчка за строчкой текст.       «Любовь… нечто глубокое. То, что не поддаётся словесному объяснению. Наверное, не просто желание быть вместе, делить не только постель, но и счастье, и горечь трудностей и печали. Это ещё и понимание родственности душ. Кого-то притягивают совершенно противоположные личности, кого-то же, наоборот, — абсолютно идентичные, разделяющие качества, характер, мировоззрение, жизненные цели и желания.       Любовь… опять же, такое простое слово, но сколько же в него вложено, если такое самое яркое на свете чувство и правда искреннее…». — Хэй, Чуя, — неожиданно раздавшийся голос возлюбленного заставляет юношу поставить на паузу очередную на удивление спокойную композицию и вытащить наушники, вопросительно взглянув на шатена, — долго будешь сидеть тут? В спальне же удобнее. — Мне и тут хорошо. — А я вот, например, тебя жду.       Накахара цокает, закатывает глаза, но тут же мягко улыбается, всё-таки нажав на кнопку сохранения документа, после чего закрывает ноутбук, откладывает его на противоположную сторону подоконника, скидывает с себя плед, поднимается, тут же упорхнув в объятия младшего. Осаму тепло улыбается, охотно прижимая к себе юношу за талию, пока пальцы другой руки беспорядочно бегали в его волосах, порой накручивая прядки и тут же отпуская.       Их губы соприкасаются на несколько мгновений, после чего щека старшего прижимается к чужой ключице. Так они и стояли в освещённом зале молча, в майский дождливый выходной, слушая размеренное дыхание обоих и ощущая тепло, исходящее от тел друг друга. — Как же мне хорошо с тобой, мальчик мой. — после такого бархатного шёпота, раздавшегося у уха, стало ещё теплее и мягче в этом желанном контакте. — Ты добавил самых ярких и так давно желанных мною красок в мою когда-то тусклую, серую жизнь. Сколько бы мне ни пришлось отдать ради того, чтобы быть с тобой, я без сомнений отдал бы всё. Ты достоин всех предметов роскоши на всём свете, но они не достойны тебя. Ты достоин большего. Пусть я и не всё, что ты пожелаешь, могу дать тебе, но…       У Накахары дыхание спёрло. Такая очаровательная речь была заведена неспроста. Вот и продолжилась тема поднятой им любви, только уже не в мыслях, а вслух. И не только вслух. Прикосновения являлись не дополнением, а важнейшей частью такого события. С одной стороны, привычного, но с другой — ощущаемого как-то совсем по-другому. Будто бы вот-вот произойдёт что-то, способное перевернуть жизнь обоих. В хорошем ключе, разумеется.       Пальцы Дадзая сначала сплелись в замок с чужими, но потом разомкнули этот желанный контакт. Подушечки недолго оглаживали тыльную сторону ладони, очерчивая контур каждой выпирающей тонкой косточки. Но потом Чуя окончательно застыл, распахнутыми глазами наблюдая за тем, как Осаму, искренне улыбаясь, медленно натягивает изящное серебряное кольцо с сапфиром на безымянный палец левой руки того. — Я постараюсь. Только, пожалуйста, будь моим… — раздаётся едва уловимый мягкий смешок. На третьей по счёту костяшке был оставлен мелкий поцелуй. — всегда.       Взгляд глаз такого же цвета, как драгоценный камень, мечется. Кольцо, карие глаза визави, их сцепленные пальцы, чужие ключицы. И так по кругу. Время будто остановилось. Только дождь продолжал размеренно барабанить за окном, вопреки ожиданиям только дополняя эту обстановку спокойствием и неким теплом.       Сама по себе быстро, но назойливо пробегается по щеке литератора слезинка, застыв где-то на его подбородке. Веки, ресницы и губы начинают подрагивать, при виде чего Дадзай тут же спохватился. — Чуя, ну ты чего? — Буду…       С этим оборвавшимся шёпотом тот тычется носом в чужую ключицу и… плачет, несдержанно всхлипывая. Осаму и сам содрогается при виде такого, судорожно вздохнув в рыжую макушку и прошептав: «Ох, Чуя». Он крепче прижимает к себе юношу, успокаивающе поглаживая по спине между лопаток. — Всё же хорошо. Но я рад, что ты настолько сильно счастлив и доверяешь мне.       «Доверяю свои слёзы? Свои чувства и эмоции? Или всего себя? Об этом ли ты говоришь, Осаму?       Это ли и есть любовь?». — Мы выстояли уже немало трудностей, прошли через множество казусов. Если что-то произойдёт и дальше, то мы будем проходить через это вместе. Я хочу разделять все твои трудности и горечь, а также быть тем, кто искренне и без капли зависти порадуется за тебя и твои успехи. Я хочу делить с тобой всё… — Осаму оставляет очередной поцелуй, только теперь — где-то на макушке. — и, если ты пожелаешь, даже мою фамилию.       И больше они не говорили ни слова. Лишь так и продолжали стоять в немых объятиях, в то время как погода за окном начинала постепенно налаживаться.

***

— Мам, пап, а у нас для вас есть новость… Чуя, подойди же сюда!       Накахара сначала мотнул головой, но буквально через секунду со смущённой улыбкой, расплывающейся на его веснушчатом лице, охотно проходит к шатену, который тут же взял возлюбленного за левое запястье и приподнял его кисть, показывая взору взрослых кольцо с драгоценным камнем, купленное на деньги, которые были получены после успешного закрытия масштабного дела. — Мы хотим пожениться! — А я ведь говорила! — с явным восторгом воскликнула Коё, положив ладонь на плечо мужа. — Я же знала, что Осаму рано или поздно предложит. — И когда и где вы хотите это сделать? — На летних каникулах, но где — мы пока не думали… — Я хочу во Франции!       После того, как, чуть ли не перебив детектива, рыжик протараторил эту фразу, все мигом замолчали, из-за чего взгляд Чуи, тут же чёрт знает за что почувствовавшего себя максимально неловко из-за мигом сменившейся атмосферы, заметался с одного члена семьи на другого. Всё продолжалось до тех пор, пока он, вопросительно выгнув бровь, удивлённо не спросил: — Что такое? — Нет-нет, ничего…       Осаму же недовольно смотрит на взрослых, шикнув: — Может, расскажем уже?       И опять немой непонимающий взгляд. Гробовое молчание. Давящая своей неловкостью обстановка. — Понимаешь, Чуя, — всё-таки начинает Коё, — у твоего отца есть младший брат. Если коротко, то, только-только окончив все двенадцать классов, он… не очень хорошо поступил, сменив фамилию, уехав из страны и начав работать на французское Правительство. Я понимаю, что это лично его дело, но всё-таки нам не понравился этот его поступок, особенно твоему отцу, поэтому, посчитав это за предательство семьи и родины, мы приняли решение разорвать с ним абсолютно все связи. — Как давно это произошло? — До твоего рождения. — То есть, он вообще ничего не знает? — В том-то и дело, что каким-то образом узнал… о смерти твоего отца, а потом — и о нашем с тобой положении, поэтому прилетел сюда, назначил личную встречу, где высказал слова сожаления и в качестве извинений за дела давно минувших дней пригласил уехать с ним во Францию, обещая обеспечить тебе хорошую учёбу и найти мне работу в том же Правительстве.       Накахара вспыхнул. Его тело аж передёрнуло, тот уставился явно непонимающим взглядом на Коё, даже не моргая. — Ты ведь понимаешь, что твоя гордость не стоила того, чтобы так пахать? Ты хоть помнишь, что наделала с собой и своим здоровьем? — наконец, он на эмоциях вырывает свою кисть из пальцев шатена, всплеснув руками. — И не надо мне тут говорить, что это — обычная фортуна, так как по-другому ты вряд ли встретилась бы с Огаем, а я — с Осаму. Ты и правда простых вещей не понимаешь, что ли?       Осаму уже тянется к Чуе, намереваясь успокаивающе сжать плечо того, как вдруг останавливает свою руку на полпути, а сам так и замирает с открытым ртом. Юноша, конечно, выплёскивает то, что стоило бы удержать, но и понять его можно. Во-первых, от него утаивали существование одного из ближайших родственников. Во-вторых, разумеется, напоминает о себе испуг за родную мать и злость на неё за такое пренебрежительное отношение к себе из-за гордости, которая в данной ситуации не особо-то и пострадала бы. — Это же он отправил ту бутылку вина к Новому году? — Именно так. — Знаете что? — тон голоса мигом спал, став спокойным. И это резкое затишье будто бы предвещает новую бурю. — Дайте мне его контакты. Я поговорю с ним, и это не обсуждается… Кстати, как его зовут?

***

      Стуки колёсиков и элегантных низких каблуков отдаются где-то в голове, и с каждым новым шагом кровь пульсирует в висках всё чётче, ярче и интенсивнее. Чуя не смотрит под ноги, не оборачивается даже на миг, чтобы глянуть, не отстаёт ли его семья. Он смотрит только вперёд, в то время как внутри него нарастает какое-то неясное напряжение вперемешку с трепетным ожиданием того, что вот-вот произойдёт. Такая желанная встреча.       Взгляд того мечется из стороны в сторону, будто бы его «цель» могла находиться где угодно, хотя было обозначено точное место. Напротив выхода из аэропорта.       Накахара останавливается на несколько секунд, будто бы не веря своим глазам. Потом делает пару шагов вперёд, затем опять встаёт, будто вкопанный, глупо хлопая ресницами. А после этого и вовсе отпускает ручку чемодана, который Осаму безоговорочно принимает, и с детской улыбкой бежит вперёд, через считаные мгновения загребая блондина в крепкие объятия, будто бы последние. — Ох, Накахара, где же твои манеры… — немного ошарашено и явно в качестве безобидной шутки прыснул Верлен, всё-таки положив ладонь между лопаток племянника и легонько надавив, как бы охотно принимая эти объятия. — Здравствуй. — Поль, ты как всегда.       Чуя, не отрываясь от объятий, смотрит в сторону, откуда раздался незнакомый голос, вопросительно глянул на брюнета с длинными волосами, который и сам приветливо и тепло улыбнулся. Говорил он на японском языке пусть и довольно умело, но нотки французского акцента можно было расслышать. — Здравствуй, Чуя. Ты, наверное, меня не знаешь, но думаю, мы найдём общий язык. Я Верлен Артюр. — Приятно познакомиться, но… неужели вы…       Встреча пусть и желанна, но разговор вяжется как-то скользко и не особо логично. Именно поэтому взгляд литератора такой непонимающий и мечется с одного лица на другое, а старшие лишь тепло улыбались. — Есть такое. — проговаривает Поль, кинув подтверждающий взор на левую руку Артюра, где на безымянном пальце красовалось золотое обручальное кольцо. — Но об этом немного позже, если ты поинтересуешься.       Осаму же сверлит взглядом двоих новых знакомых, переваривая услышанное. Или Достоевский не смог раздобыть информацию о происходящем между ними, или брак был заключён совсем недавно. Иначе никак не объяснить факт того, что насчёт фамилии одного из них тот ошибся.       Никому из семьи он не рассказал о произошедшем конфликте между французским Правительством и Портовой Мафией, однако Коё и Огай и без того знали об их настоящей работе, пусть и не солгали Накахаре об организации, в которой они состоят. Просто сказали не всю правду. И опять трое умело водят его вокруг пальца. — Думаю, вам нужно отдохнуть после долгого перелёта, поэтому светские беседы мы отложим на потом. — с тёплой улыбкой протягивает Верлен и отстраняется от крепких объятий. — Пойдём. Такси ждёт.       Уже подойдя к чёрному лимузину на три ряда, Накахара про себя присвистнул. Вот так такси. Ясно дело, что оно просто рассчитано на нужное количество человек, но всё равно было бы куда выгоднее взять две машины хоть среднего класса. Или вообще только одну и наметить встречу уже у тех дома или в номере отеля, где четверо остановятся.       Не все, конечно, заказывают такое дорогое такси из аэропорта и просто так на Новый год высылают бутылку за не один десяток тысяч долларов, тем более на другой конец света, но Чуя не перестаёт удивляться. Да и один только бордовый узорчатый галстук, так изящно завязанный поверх чёрной рубашки блондина, выглядит так, будто стоит, как стипендия юноши, если не больше. Наверняка оба занимают высокую должность в Правительстве, раз уж позволяют себе такую роскошь.       Знал бы он, какую именно работу им поручают. Но это он уже не узнает. По крайней мере, пятеро всячески постараются скрыть от него эту историю.

***

      Жизнь обоих заиграла новыми красками. Все необходимые документы были поданы в конце мая, ради чего четверым пришлось взять несколько дней выходных прямо посреди работы и учёбы, и довольно быстро приняты. Пожелание заключения брака было одобрено, что не может не радовать.       Будто бы началась новая глава книги их жизни. Новый том.       Новая книга, наполненная спокойствием и любовью. Новые эмоции. Новые чувства.       Нет. Чувства прежние, такие же сильные, но этап отношений — иной и совсем скоро достигнет своего предела, что те ждут с огромным нетерпением. И в этой книге они не камео. Это их книга. Они и есть два главных героя этого сентиментального и столь сладкого, блаженного романа.       Их сильное влечение и глубокая, настоящая любовь выливаются не только в совместные прогулки и свидания, поцелуи и ласки, но и в чувственный, страстный, желанный секс. Что они только ни перепробовали, в каких только позах ни были — и не сосчитать. В близости они позволяли себе всё, выплёскивали все эмоции и свои искренние и грязные желания. В рамках разумного, конечно.       Как-то раз Осаму так увлёкся процессом и похотью, расцеловывая поясницу и бёдра юноши, что, не задумываясь, начал скользить языком между ягодиц того. Тогда Накахара ахнул и прикрыл глаза, в то время как румянец на его щеках запылал более насыщенным оттенком, но, через пару мгновений придя в себя, тут же обернулся, дёрнувшись и рявкнув на партнёра, понимая, на что именно это может выйти, когда Дадзай не контролирует себя в плане внутренних порывов. Получив в ответ на такие неожиданные действия вопросительный взгляд, литератор пояснил, что считает подобное чем-то… мерзким, что ли?       Детектив лишь понимающе кивнул. Такого и правда больше не происходило.       И что же теперь? А сейчас, в конце июля, возлюбленные стоят в роскошном зале с высокими потолками, где на дубовых стульях с бордовыми подушками выжидающе сидели только самые близкие обоим гости: родственники, коллеги младшего и несколько однокурсников старшего. Каждое слово проговаривается исключительно на французском языке, из-за чего пришлось попросить Поля выступить в качестве переводчика, что было необходимым для иностранцев даже при произношении самых очевидных фраз.       Наконец, он повторяет на японском языке те самые заветные слова… — Согласны ли Вы, Дадзай Осаму… — Согласен! — нетерпеливо выпалил шатен, чувствуя, как уголки его губ ползут вверх. — Je suis d'accord. — Êtes-vous d'accord, Nakahara Chūya, pour épouser Dazai Osamu? — Согласны ли Вы, Накахара Чуя, взять в мужья Дадзая Осаму? — Согласен. — Je suis d'accord.       Сердца обоих колотятся где-то в висках от волнения и предвкушения. Юноши едва подавляют порыв сплести пальцы друг друга в крепкий замок до побелевших костяшек. Ещё несколько секунд. Несколько томных мгновений, тянущихся сладостной, но режущей пыткой…       Следует ещё один «ритуал», закрепляющий их брак. Надеть золотые кольца. Дадзай слегка дрожащими руками и явно торопливо натягивал ювелирное изделие на палец, где ранее красовалось почти никогда не снимаемое серебряное кольцо с сапфиром. Чуя в ответ на такую несдержанность ровесника усмехается, тоже принимая другое кольцо, которое надевает уверенно и трепетно, но тоже нетерпеливо. — Je vous déclare mari et mari. — Объявляю вас мужем и мужем.       Правда? — Чуя, мальчик мой… — пальцы шатена тут же хватают Накахару за талию, утаскивают вперёд. Его тёплое дыхание даже сквозь рыжие кудри опаляет лоб. — прошу тебя, скажи, что это не сон. — Знаешь, Осаму… даже если это и сон… — подушечки пальцев того скользят по чёрному пиджаку, будто бы выглаживая на нём несуществующие складочки, — не отпускай меня. Не хочу просыпаться.       Прошептав эту фразу слегка дрогнувшим голосом, тот мигом поднимается на носки, тянет визави к себе одной рукой за галстук, другой — за воротник, сразу же после чего вовлекает в поцелуй. Очередной по счёту за их совместную жизнь, но… первый за время брака. — Не отпущу.       И этот поцелуй будто бы был абсолютно другим. Казалось, тот же тесный контакт губ, тот же пылкий, неразборчивый, постоянно импровизированный танец языков. Но нет. Будто даже такое давно привычное дело стало чем-то новым. Более ярким, более чувственным и любящим. Как-то… и правда ново. Не передать словами.       Каждая секунда равнялась колоссальному количеству стуков бешено колотящегося где-то в боку и висках сердца. Каждое даже самое мимолётное движение являлось чем-то божественным, доводящим до пика. Именно поэтому на ресницах обоих показались прозрачные слезинки. Вот они. Солёные капли сладкого счастья. Так давно желанного и предначертанного им самой судьбой.       Они, конечно, не фаталисты, так как считают, что жизнь каждого человека зависит от самого него же, каждое его действие несёт за собой определённые последствия. Но в случае обоих… что это такое, если не чудо? Если не исключение из клишированного правила? Если не подарок судьбы в качестве награды за все когда-то пройденные ими даже самые трудные и ужасные испытания?       На самом празднике, разумеется, все веселились и наслаждались по полной. Дорогостоящие сорта вин и изысканное шампанское лились рекой, трезвон бокалов и флюте сливался в радостную мелодию, отдавался приятной слуху ноткой где-то в ушах и голове. Роскошные блюда тоже не могли не радовать своим ярким вкусом. — Чу-у-уя, — щёки виновников торжества покрылись лёгким румянцем, но не из-за смущения. Алкоголь давал о себе знать. Но, несмотря на это, те контролировали свои действия и эмоции, как трезвые. Просто немного раскрепостились, а голос стал более протяжным, благодаря чему звучал более задорно и счастливо. — не хочешь ли подарить мне первый супружеский вальс?       Рыжик с широкой улыбкой поднимается со своего стула, поставив бокал, где-то на дне которого плескалось любимое им красное сухое Chateau Petrus, почти сразу же упорхнув в объятия Дадзая. — Я буду только рад, дорогой мой.       Осаму радостно хватается за ладони рыжика и пятится назад, уволакивая супруга за собой туда, где столы не могли помешать им. И ведь рассчитал всё, так как позвал его танцевать, как только раздались первые ноты их любимой композиции, которая просто идеально вписывалась в эту атмосферу.       Правая ладонь Дадзая укладывается на стройной талии, залезая под белый пиджак и чуть сдавив ткань такого же цвета рубашки, левая вытягивается в сторону, так и продолжая верно держать правую кисть уже бывшего Накахары, в ответ на что тот кладёт свободную на его плечо. Их тела прижимаются друг к другу в плотных тисках. Буквально пара секунд, чтобы вспомнить все движения и поймать такт мелодии, — и оба закружились в обожаемом ими пьяном, любящем вальсе.       Ноги ловко переступали, не мешая друг другу. Руки были крепко зажаты. Эти движения у них уже давно были доведены до идеала. Теперь Чуя понял, что, пожалуй, Осаму не зря пускался вместе с ним в такой тёплый и интимный своими близостью и значением танец. Или и это учёл, или просто ему хотелось — тут уже остаётся только гадать.       Но не сейчас, когда играет их любимая песня, когда они отчётливо чувствуют и слышат каждый стук сердец друг друга. Когда им так хорошо.       Bernadette, you are my liberty. — Осаму, ты — свобода моих чувств, эмоций, желаний. — тот прижимается своей щекой к его левому плечу, когда движения становятся более лёгкими, спокойными, размеренными. — Ты и есть моя свобода. — Ты мой сладкий плен, который я ни под каким соблазном ни за что не захочу покинуть, Дадзай Чуя.       I celebrate the day that you changed my history.

***

      Вопреки всем ожиданиям, принципам и традициям, брачной ночи у них не было. Едва те ввалились в роскошный номер отеля, в котором проведут первые две недели медового месяца, как, даже не приняв душ, почти сразу же, изнурённые и пьяные, но довольные, вырубились прямо в брюках. Проспали они, к слову, долго, крепко и спокойно, пусть и окно, за которым утром где-то вдалеке начали шуметь машины, было распахнуто.       Время перевалило за десять утра. Те оклемались на удивление быстро и довольно просто, обошлись даже без чувства похмелья. Точнее, лёгкое головокружение тут же бесследно пропало после ободряющего прохладного душа, принятого всё-таки по очереди, так как один не поленился и встал с постели раньше другого.       Когда Осаму, по пути завязывая белоснежный халат, вышел из ванной комнаты, почти сразу же увидел Чую в довольно интересном положении: находясь в таком же отельном халате, тот упирался поясницей, бёдрами и ногами в постель, а сам опрокинул голову назад, на подушку, лежавшую на поверхности стены и по совместительству закруглённого сглаженного подоконника, которую можно было посчитать низким изголовьем кровати, так как самого его фактически не было. Вымытые и уже высушенные рыжие прядки распластались на подушке, оголяя веснушчатые щёки. Между изящных пальцев зажата сигарета, рядом лежит пепельница, ухваченная со столика на балконе. — Ты же мог сделать это на балконе. — Не хочу. Мне и тут хорошо.       Что ж сказать. В то время как трое, к счастью, установили нейтрально-семейные и более-менее даже понимающиеся взаимоотношения, Чуя довольно быстро нашёл общий язык с Полем, им даже начали говорить, что они очень похожи. И внешне, и по характеру, и… так далее.       Чтобы хоть как-то скомпенсировать упущенное время, проводимое вместе, Верлен начал уж слишком лелеять своего племянника в материальном плане: мог сводить в премиальные французские бутики и рестораны, мог даже без спросу перевести ему несколько десятков тысяч йен «на мороженое», когда тот был на учёбе. Даже по большей части организацией свадьбы студентов охотно занимался именно он.       Так что, даже если Чуя случайно испачкает окурками стену или подоконник или же сработает дымовая сигнализация, никого это дело колыхать не будет. Штрафы будут погашены мигом. Дядя за всё заплатит, дядя везде отмажет и даже бровью не поведёт. Не хотел, не специально — значит, не его вина. Рука дрогнула, ветер в распахнутое окно дунул. Да даже если бы и виноват был, чёрт с этим. Зачем париться, если деньги решают всё, а их навалом? — А если… — Не колышет. — перебивает супруга бывший Накахара, демонстративно махнув левой рукой, из-за чего золотое кольцо сверкнуло на свете солнца. — Поль разберётся. — Разбаловал тебя дядя. — Имеешь что-то против? — Ревную. — Ха? — Чуя вопросительно выгибает бровь и истерически усмехается, — Ты меня к моему же дяде ревнуешь, что ли? — Ты не так понял, Чуя. — Осаму и сам улыбается, тепло прошептав тому на ухо, — Я ведь обещал постараться дать тебе всё то, что ты заслуживаешь. Обещал я, а не Поль.       Его губы касаются нежной кожи шеи, и юноша чуть ли не роняет сигарету от неожиданности. Следует тихий вздох. Его веки уже инстинктивно прикрываются. Казалось бы, простые поцелуи, но даже они кружат голову, сводят с ума, лишают рассудка. — Как это мило, любимый. — литератор опять хихикает, всё-таки разомкнув ресницы и почти сразу же пересёкшись взглядом с ним. — Тогда балуй меня хоть сейчас. — Я и буду, но уникальным образом, которым тебя даже Поль не порадует.       Оба понимают друг друга без иных лишних слов. Горячие губы опять прижимаются к шее, целуют, сминают кожу. Зубы слегка покусывают. Язык трепетно ласкает, добавляя освежающего жара. Совсем скоро около сонной артерии красуется заметный засос, а на выпирающем кадыке — влажная дорожка.       Осаму не останавливается на этом моменте. Поцелуи сыпятся, образуя за собой вообразимую тропинку, спускающуюся от шеи к ключицам, от них — к груди, пока пальцы ловко расправлялись с узлом мягкого пояса. В низу живота тут же сладостно затянуло, напоминая о существовании пылких и развратных желаний. Сердце уже начинает набирать обороты, хотя такое дело было привычным.       Что ж, каждый раз у них — будто первый. Особенно этот.       Первый брачный раз.       Наконец, обнажённый живот тоже был одарен этими столь желанными ласками, из-за чего студент уже даже слегка заскулил, с любопытством наблюдая за супругом, который расположился между раздвинутых оголённых ног, пальцами одной руки сжимал бедро, другой — талию. Лица обоих озарены предвкушающей, азартной улыбкой. — Знаешь, мой дорогой… — подушечки его пальцев невесомо скользят по чувствительной коже, тут же вызывая за собой волну мурашек, — мы никогда не занимались сексом утром. Всегда только вечером или ночью… и это слишком банально. Да и я не хочу ждать до ночи, чтобы скомпенсировать упущенное несколько часов назад чудо. Пускай у нас с тобой будет брачное утро.       Между указательным и средним пальцами правой руки всё так же зажата сигарета с вишнёвым ароматом, а локоть упирается в подоконник, в то время как перста другой кисти зарываются в каштановые кудри, чуть массируя затылок. Чуя ничего не отвечает. Вернее, не успевает, так как из него непроизвольно вырывается стон, когда пылающие губы касаются теперь же головки уже успевшего встать члена, но Осаму отстраняется почти сразу же, и из-за этого рыжик недовольно мычит, однако почти сразу же улыбается ещё шире, так как совсем скоро на постели оказывается тюбик лубриканта. Полный. Специально купленный на время отдыха в другой стране. — Вечером поведу тебя гулять по Парижу, а за это время попрошу принести нам бутылку твоего любимого вина, идеально расправить нашу постель и усыпать её лепестками алых роз. Они будут так идеально смотреться на белоснежном белье, на котором ты будешь лежать в таком горячем положении…       И после этой то ли мечты, то ли плана уже накрывает устами головку чужого полового органа, мигом расслабив полость рта, благодаря чему удалось тут же запросто зайти глубже. Пожалуй, оба уже научились делать хороший минет, поэтому привыкать долго не приходилось.       Чуя, сам того не замечая, укладывает оголённую стопу между лопаток парня, а сам сильнее упирается затылком в подушку, которую тем самым вжимал в подоконник. Глаза его тут же были закатаны в блаженстве, именно поэтому он, только ощутив это, понял, что по его промежности скользят смазанные прохладным гелем перста, растирая лубрикант между ягодиц, и совсем скоро без предупреждения в него проникает средний, в то время как Осаму берёт уже чуть ли не по горло. Бывший Накахара несдержанно стонет, всё-таки делает финальную затяжку и вслепую, но метко тушит сигарету о пепельницу, где она и была оставлена.       Веки шатена прикрыты, на ресницах инстинктивно появляются несколько мельчайших слезинок, но он даже не думает прекращать, а только продолжает, попутно добавив безымянный палец и толкнувшись ими обоими глубже и свободнее. Левая ступня поджимает простынь, один за другим тот издаёт блаженные звуки, потерявшись во времени и ощущениях, но…       Звонкий стук в дверь выбрасывает в реальность обоих, что один мигом замолкает, а другой — останавливается, но не отстраняется ни на сантиметр от желанного тела. Мало ли, вдруг пришли с предложением уборки. Стоит послушать и, если что, прогнать. — Да? — слегка дрожащим от волнения голосом спрашивает старший. — Чуя, Осаму, доброе утро. — тепло отзывается Огай, — Вы пойдёте на завтрак? Вас подождать?       Литератор уже начал тараторить: — Мы попозже придё-ах!..       Осаму как назло с наглой улыбкой решил поиздеваться над юношей, нарочно заглатывая ещё глубже, скользнув языком по выпирающей венке и давя подушечкой среднего пальца на простату. За всё это время тот уже действительно точно знал, где находится этот комок нервов, поэтому, если и не затрагивал его сразу, то только дразнил партнёра, растягивал удовольствие. И сейчас из-за таких неожиданных действий Чуя, так и не закончив фразу, слышимо стонет, почти сразу же укусив тыльную сторону своей ладони, тем самым заглушив свой голос, жалобно проскулив.       За дверью повисает молчание на пару секунд. Чёртов Дадзай. Надо как-то выкручиваться. — Идите без нас… не ждите… — Как скажешь. Мы будем на улице, знаете, где.       Четверо торопливо уходят, сразу после чего старший шипит: — Придурок.       Только-только он процедил эту фразу — и его рука, покоившаяся на каштановой макушке, в качестве мести надавливает, из-за чего тому приходится резко взять уже чуть ли не по самое основание, с непривычки коротко кашлянув. Но Дадзай не растерялся. Такое, наоборот, только воодушевило его, и тот, нарочно мыча, тем самым создавая глухую вибрацию, пробегавшуюся будоражащей волной по половому органу, и добавив уже третий палец, ускорил темп и кистью, и шеей. Из уст сквозь поджатую нижнюю губу лился блаженный вой, глаза, как и раньше, были закатаны, а уголки бровей — сдвинуты. Чуя всё давит на затылок и оттягивает за волосы назад, подогнав партнёра под удобный ему и желанный им темп.       Пусть Осаму и держал глаза слегка приоткрытыми, но всё-таки думал о том, насколько ему жаль, что сейчас он не видит это очаровательное личико возлюбленного. Но ничего. После этого оргазма он мигом компенсирует всё упущенное.       Долгие несколько секунд. Новый скулёж, только более громкий и застывший, как и всё тело. Так и держа тёмные волосы Дадзая, как и его затылок, студент выгибается в экстазе и изливается прямо в горло супруга, после этого всё-таки сжалившись и отпустив. Тот мигом отстраняется, закашляв и проронив пару слезинок, но, едва он оклемался, как на лице растекается очень довольная улыбка, пока кисть скользит по губам и подбородку, вытирая слюну, перемешавшуюся с семенем. — Ещё и лыбится. — пробурчав, рыжик пнул голой ступнёй парня в бок. Слегка. — И что они о нас подумают? — Что мы супружеский долг исполняли. Что с того? — Для приличия хоть немного потерпеть надо было, идиот. — Не обзывайся, а то обижусь. — Поплачь ещё.       Осаму уже несдержанно рассмеялся и, даже не дав обоим хоть немного времени на передышку, склоняется над Чуей, соблазнительно жарко протянув прямо рядом с его губами: — Плакать тут только ты от удовольствия будешь, малыш.       И, только-только договорив эту фразу, затягивает в голодный поцелуй, на который покорно, охотно отвечают без единой доли отвращения. Влажные, пылающие языки обоих переплетаются друг с другом, будто бы повторяя страстный, чувственный вальс этой заветной ночью. Такое чудо вспоминать они будут ещё долго. До конца своих дней.       Чуя уже и сам начал торопливо развязывать чужой пояс, в то время как Осаму изящно скользил подушечками пальцев по члену супруга, оглаживая и возбуждая вновь. Тому нравилось доводить Накахару до количества оргазмов, превосходящего то, сколько раз по счёту достиг пика шатен, а после этого смотреть на изнурённое лицо и подрагивающее тело того. Это выглядит так мило и в то же время развратно, что хочется ещё, но в лучшем случае рыжик уже поковыляет в душ, а в худшем — вырубится сразу же. Однако сейчас в его планах были только два оргазма, так как, во-первых, ещё на завтрак идти, да и заставлять долго ждать и правда будет некрасиво, и, во-вторых, не хочется перебивать яркий вкус того, что их ждёт этой ночью.       Несколько долгих мгновений — и Дадзай, наконец, даже сам не заметив того, как уже по привычке обильно смазал лубрикантом свой половой орган, устраивается чуть поудобнее так, чтобы теперь же обе ноги партнёра обвивали его талию, а пятки лежали на пояснице, и плавно проталкивается вовнутрь, останавливается на несколько секунд. Чуя вопросительно смотрит на того безо всякого стеснения и даже не краснея. Оба привыкли к такому, поэтому румянец уже, как ни крути, на щеках не вспыхивал, а той самой скованности в движениях, действиях и издаваемых звуках будто бы никогда и не было.       В качестве немого ответа на такой же молчаливый вопрос Осаму укладывает правую ладонь на живот возлюбленного, с хитрой улыбкой чуть надавливает, легко, но быстро и одним только мимолётным движением вгоняя свой член глубже. Раздаётся несдержанный стон искреннего блаженства, тело чуть вздрагивает из-за очередной вспышки внутри. Как всегда, разгорячённая плоть проехалась точно по простате. Руки крепко обвивают шею, покрывшуюся шрамами, а затылок только сильнее вжимается в мягкую подушку. Один толчок вперёд и назад. Ещё один.       Уже не приходилось тратить столько времени на то, чтобы войти во вкус такого и сделать это безболезненно. Как и говорят, дело привычки, так что сейчас всё шло легко.       Пальцы сжимают кожу на ягодицах, младший двигается вперёд и назад, легко и умело насаживая партнёра и чуть отталкивая. Только начало этого желанного процесса, но уже так хорошо, что голова кружится даже сильнее, чем тогда, когда им объявили об их воссоединении в качестве супругов.       Страсть, желание и инстинкты берут над ними верх. Осаму для удобства чуть отстраняется, но полностью не выходит, тут же берёт любимого под зону подколенного сгиба, закидывает ноги того на свои плечи и приподнимает парня за бёдра, благодаря чему удалось входить и выходить гораздо легче, но под более точным углом. Член так интенсивно трётся о желанную точку, что перед глазами обоих плывёт, в ушах что-то пульсирует, заглушая всё вокруг, но в то же время каждый издаваемый ими звук был слышен так идеально, что можно было различить в нём нотку каждой эмоции и мысли, каждого чувства и желания.       Их тела двигаются в уже давно изученном танце, а стоны, вздохи и выкрики чужого имени сливались в их любимую музыку, так сладостно ласкающую слух. Солнечные лучи зарываются в огненные и каштановые волосы, пробегаются по плечам, шее, лопаткам, освещают каждую капельку пота, каждую слезинку блаженства, мелькающую где-то глубоко в ресницах. Так жарко. Так бурно. Так хорошо.       Осаму ловит себя на мысли, что ему очень сильно хотелось бы сжать запястья партнёра между собой, вдавить их в подушку и вдалбливаться в него в бешеном ритме, но для такого придётся несколько изменить положение, так как одной рукой удерживать его тело будет довольно проблематично, так что, пожалуй, оставит это дело на ожидающую их ночь.       Оба близки к кульминации, и они это чувствуют. — Чуя, дорогой мой… — губы едва касаются мочки его уха, тот почти невесомо дыхнул и шепнул туда, — ты не будешь против, если я не выйду? — Не буду.       Что только они ни перепробовали, но такое — никогда. То ли не хотели, то ли откладывали до такого момента — кто знает.       Движения становятся более интенсивными, тем самым Осаму выбивал дикие стоны, звучащие на повышенных тонах, не только из чужих уст, но и из своих. Те даже не думали о том, что издают такие пошлые звуки вперемешку со шлепками тела о тело прямиком у распахнутого окна. Но никто им не запретит. Сейчас им можно всё.       Наконец, оба тела пробивает резкая дрожь. Раздаётся слившийся воедино короткий скулёж с бархатным стоном. Едва отросшие ноготки слегка царапают кожу между лопаток, что происходило довольно часто, в то время как пальцы уже до побелевших костяшек сжимают ягодицы — и те одновременно изливаются: старший — на свой живот, младший — в тело партнёра.       Около минуты было взято на передышку. Никто даже не удосужился избавиться от плодов их стараний. Едва те приходят в себя, как Чуя приподнимается, уже окончательно скинув с себя халат, неприятно липнувший к вспотевшей коже и слегка пропитавшийся этой влагой, да и сейчас он казался непосильной ношей. Нужно что-нибудь лёгкое, а то ноги очень сильно дрожат.       Под руку в первую очередь попалась небрежно брошенная на стул около кровати рубашка супруга, оставшаяся в таком положении ещё с ночи, поэтому тот без спросу накинул её, не застегнув. Она была настолько велика, что кончики пальцев едва выглядывали из-под рукавов, а подол доставал чуть ли не до колен. Попутно тот хватает резинку с комода, пропихивает ступни в отельные тапочки, буркнув: — Мне теперь опять мыться и разбираться с этой дрянью. Нахрена ты это сделал? — Ты сам разрешил. — В порыве страсти, дурак.       Эта фраза была брошена, когда литератор повернул голову назад, в то же время заплетая яркие волосы в высокий хвост. Однако Чуя не двигался несколько секунд, поймав на себе цепкий взгляд Дадзая, лежавшего на животе, слегка болтая стопами в воздухе и подперев подбородок о ладонь, в то время как локоть упирался в матрас. Без капли похоти и извращённости, а такой искренний, нежный, по-детски глупый и довольный, любящий. Пусть солнце и светило шатену со спины, но казалось, что радужка его глаз пропиталась янтарным оттенком, переплюнувшим тёмно-карий. Это заставляет сердце ёкнуть, и тот, даже не задумываясь, подходит обратно к постели, оставляет нежный поцелуй на переносице супруга и после этого всё-таки убегает в ванную комнату. Их и так уже слишком долго ждут.       За завтраком шестеро поначалу молча и спокойно ели, разумеется, поздоровавшись. Кто-то пил ободряющий кофе, заедая сэндвичем с зеленью и дорогой рыбой, кто-то наслаждался изысканным сортом вина с пышным круассаном. Чуя же задумчиво глядел на чай в своей чашке, размешивая ложечкой не существующий в нём сахар, а Осаму с всё такой же удовлетворённой улыбкой попивал свой эспрессо. Видно, что взрослые хотят что-то сказать, но будто бы соревнуются, кто больше протерпит, и всё-таки, поняв, что никто из мужчин скорее из желания одержать победу в этом немом споре, чем из вежливости, инициативу брать не собирается, Коё с виноватой улыбкой проговаривает: — Думаю, мы были правы, когда пожелали вам доброго утра.       Бывший Накахара подавился чаем, глоток которого всё-таки сделал в этот момент, и парень тут же постучал по спине супруга, сказав: «Аккуратней». Рыжик от неловкости опять опускает взгляд, а Осаму то ли страх и чувство стыда потерял, то ли вообще ими не обладал, ибо спокойно и явно охотно вступил в разговор: — Это точно. Самое доброе утро в моей жизни. — Доброй ночи мы вам тоже пожелали. Она же была доброй? — В этом смысле — нет. Вырубились, едва зайдя в номер. — тот лишь для вида склоняется к уху возлюбленного, так как его голос был отчётливо слышим всей семьёй, — Не расстраивайся, Чуя. Этой ночью наверстаем.       И невесомо целует в шею. Смущённо вперемешку с лёгким смешком тот выкрикивает: «Дадзай!», — а после этого легонько стукает локтем в бок.

***

      «Что же такое «счастье»? Понятие, пожалуй, очень растяжимое. Вернее, не имеющее точного определения. Каждому своё счастье: карьера, собственное здоровье и близких, материальный достаток… истинная любовь.       Истинная любовь — это то, что, увы, дозволено испытать не каждому. Истинная любовь — абсолютно свободный полёт по тёплому, ласкающему потоку. Та приторная сладость, которую хочется вкушать постоянно, всё больше и больше. Прямо как наркотик. Настоящее блаженство.       Судить за всех не могу, но, пожалуй, вот оно — так давно желанное мной счастье. Когда-то прожив миг и позабыв абсолютно обо всём, я сделал шаг навстречу этому счастью, а после начал верно приближаться к нему. Никто не застрахован от препятствий, и я — в том числе. Но, где-то тормозя, где-то — сражаясь, а где-то — лишь терпя, как должное, нужно постоянно вспоминать о том, что за тем дальним горизонтом каждого ждёт его собственное счастье, которого можно добиться, стоит только захотеть и, где потребуется, приложить усилия.       Так будьте же по-своему счастливы. Carpe diem».       Подушечки пальцев пробегаются по книжной странице, глаза — по тексту, в который была вложена немалая доля души. Сапфировые глаза сверкают радостным огоньком. Тут уж, конечно, опять же, без Поля не обошлось, который и нередко мотивировал племянника, и с издательством вёл переговоры, и охотно оплатил всё до единой йены, однако Чуя, всё-таки оставивший фамилию Накахара, но только в качестве псевдонима, был горд и доволен собой. Аудитория была найдена довольно быстро, и эти продажи приносили доходы, которые только возрастали, как и популярность парня, заканчивающего всего лишь второй курс литературного факультета.       Всё началось с книжного магазинчика чуть ли не в центре Йокогамы, буквально через пару неделек довольно быстро эта проза распространилась по уже нескольким точкам города. Ещё пара месяцев — и это вышло уже за пределы города, довольно интенсивной волной накатывая на весь остров Хонсю. На этом, уж точно, никто не остановится, а зайдёт только дальше. — Вижу, насколько ты счастлив, дорогой мой. — проговаривает Осаму, обвивая шею юноши со спины и положив подбородок на рыжую макушку. — Я тоже горжусь тобой. Ты у меня умница, прозаик мой.       Дадзай, уже давно привыкший к своей новой фамилии, на официальном уровне сменённой уже не в первый раз, прикрывает толстую книгу, на обложке которой красуется такая короткая, но такая сладкая, крупная надпись «Carpe diem», после чего наполовину оборачивается. Детектив послушно чуть отстраняется, чтобы глянуть на лучезарную улыбку студента. — Ну конечно. По-другому быть не может. Мы заслужили. Отдавшись мигу, мы добились этого, любимый.