Два дня спустя

Я проплакала почти полночи. Заснуть смогла лишь только под утро. Впрочем, спать и не хотелось. Проснувшись под утро, я чувствовала себя опустошенной. Зато слёзы, как это бывало и обычно, несколько облегчили душевные муки. Я чувствовала себя практически одухотворённой. Я с воодушевлением стала составлять план предстоящих двух дней. Для начала я решила расправиться с домашним заданием, что для меня в субботнее утро было не очень характерно. Я подумала, что эта ежедневная рутина, поможет мне отвлечься от душевных страданий. Привычным движением засунув наушники в уши, я почти с остервенением набросилась на кучу домашней работы. Под музыку рука по бумаге практически летала и с несколько однообразными школьными заданиями я расправлялась быстро. А музыка в наушниках позволяла снова не отвлечься на свои грустные мысли. Главное — переключать все песни Стрыкало. И вообще удалить их все из своего плейлиста к чертовой матери. Количество оставшейся работы под моей рукой стремительно сокращалось, а я постепенно уже начала уставать. То и дело невольно отвлекалась на собственные мысли. Музыка, помогая справляться с унылой ежедневной рутиной, одновременно с этим играла со мной злую шутку, невольно заставляя вспоминать прошлое. Нет, я вспоминала не о нём. О нём я себе думать запретила. Вспоминалось нечто более давнее. К своим годам я пришла к убеждению, что во мне заключена какая-то дурная привычка любить лишь тех, кого я любить не могу. Меня слишком часто предавали. Иногда мне кажется, что все, кто когда-либо был мне дорог, рано или поздно исчезают из моей жизни. Исчезают неожиданно и непрошено. Она перевелась в нашу школу, когда мы были в шестом классе. Я даже и не помню, дружила ли я тогда с кем-то. Мне кажется, что до неё у меня не было друзей. А иногда кажется, что уже и не будет. Она была одной из лучших людей, которых я когда-либо встречала. Да кого я обманываю, Мила была просто самой лучшей. Сразу, когда она зашла в класс, я поняла, что буду дружить только с ней. И делить её ни с кем не буду. Она всегда была особенной. От неё как будто свет какой-то исходил. И на душе, когда ты с ней, сразу становилось лучше. Нет, таких людей как Мила точно больше нет. Никогда не могла взять в толк, почему её в классе все так невзлюбили. А вот она как будто понимала. Вот только объяснить мне не могла. Она сказала мне об этом только в январе. Её отцу нужно было уехать в другой город, а значит, они ехали вместе с ним. Отъезд был запланирован на начало февраля. Это должно было рано или поздно случиться, я тебе говорила. Да, говорила. Но я надеялась, что этого не будет. Просто потому что я сама этого не хотела. Почему уезжать должны всегда именно те люди, которые дороги больше всего? Мила, как и говорила, уехала в феврале. А я осталась одна. Со своей несчастной любовью к собственному учителю. Мила знала и об этом тоже. Конечно, я ей не говорила, мы и словом об этом не обмолвились. Но я готова была поклясться, та знала, что он мне нравился. Видела, как я каждый раз злюсь, когда кто-то в классе снова начинал над ним издеваться. А ведь Евгения Андреевича, как назло, у нас в классе тоже отчего-то невзлюбили почти с сразу. Никто уже и не помнил, с чего это началось. Иногда мне кажется, будто на мне какое-то проклятье — вечно любить тех, кого все остальные ненавидят. Он перевёлся к нам не так давно, в прошлом году. Говорили даже из другого города переехал. Очевидно, поставить его учителем математики к девятиклассникам вместо их любимой Людмилы Николаевны, было ошибкой. Во всяких там книжках и фильмах много говорят о травле школьников, но почему-то мало кто что говорит о травле учителей. А ведь и такое тоже бывает. А какой бы это был драматический конфликт — один человек против группы источающих злобу детей. До того, как уехала Мила, я не то чтобы была сильно им увлечена. Но когда я осталась одна, он невольно стал моей навязчивой мыслью. Мила помогала бороться с моей тьмой, но стоило той уехать, как мои демоны снова пробудились. Я думала, что всё пройдёт летом, во время каникул, когда я не буду видеть его каждую неделю по понедельникам и пятницам. Но я с попеременным успехом мечтала о нём все три месяца, пока не наступил сентябрь. А потом всё снова началось по кругу. Я была уверена, что скоро Евгений Андреевич должен перевестись из школы. Другого варианта у него просто не было. Эта глупая игра в лёгкие издевательства над учителем слишком уж затянулась. Либо он уйдёт, либо же он просто дурак. Но тот отчего-то тянул. Я пришла в себя. Поняла, что вот уже пятнадцать минут, как сижу с ручкой в руках и смотрю в одну точку. «Чёрт», — мысленно выругалась я. «Всё, с этого момента я больше не буду о нём думать. Точка». Я попыталась снова засесть за работу, но всё было тщетно. Я отложила ручку в сторону. Нашла Милу в списке контактов на телефоне. Мне уже давно стоило ей позвонить. Мы будем поддерживать связь. Звони мне когда хочешь! Вот только я не умела звонить первой. И не умела делать первый шаг. Вначале звонила сама Мила, но потом она стала делать это всё реже. Последний раз мы говорили в октябре. Или ещё в сентябре? Я должна была ей позвонить. Хотя бы раз я должна была позвонить первой. Некоторое время погипнотизировав взглядом иконку Милы на экране, я отключила телефон. Нет. Не сейчас. Чуть позже. Мне нужно было немного развеяться. Я посмотрела на часы. Да, я должна была успеть. Даже могла прийти слишком рано, зная свою скорость ходьбы. Говорят, чем быстрее шаг человека, тем больше он одинок. Я не появлялась там почти месяц. Видимо, сегодня был как раз тот день, когда стоило сделать это. Тянуть дальше было уже совсем неприлично. Других вариантов всё равно не оставалось. Я встала и начала собираться. Уже через десять минут была готова и стояла у двери. — Куда это ты? Опять мама. На этот раз уже не в пижаме, а в домашнем платье. — На занятие, — я пожала плечами. — Оно же в три начинается. Ты что, забыла? Мама окинула меня скептическим взглядом. — Я думала, ты туда уже не ходишь. Даже и не помню, когда в последний раз была. — Хожу, — равнодушно сказала я, натягивая на плечи кожаную куртку. — А что? Они тебе звонили? Отчитывались о моей плачевной посещаемости? Мама хмыкнула и решила оставить моё замечание без ответа. — Ну ладно, иди. Будем ждать к ужину. Я закрыла дверь. Снова наушники. Мама говорит, что если слишком много слушать музыку, то уши могут завянуть. Всё равно, лучше уж пусть так, чем вариться в своих мыслях. Это ведь была мамина идея, чтобы я записалась в музыкальную школу. Не просто же так я круглыми днями хожу в наушниках. Может, у меня и есть какой-никакой талант. Уж лучше, чем целыми днями напролёт дома сидеть. Я с самого начала не особенно верила в эту затею. Даже инструмент себе, как специально, выбрала чуть ли самый сложный — скрипку. Как будто сама с самого начала хотела сдаться. Поэтому мне всегда было немного стыдно перед мамой. Она же и правда хотела как лучше. Я и вправду добралась до места слишком уж рано. До начала занятия оставалось ещё добрых двадцать минут. — О, Ника, это ты? Я думала ты уже бросила! Я со вздохом продолжила попытки настроить свою несчастную скрипку. В последний раз я занималась этим так давно, что уже и не помнила толком, как это делается. — Ты обычно если приходишь, то опаздываешь, а тут ещё и раньше всех. С чего бы это вдруг? — девушка уселась рядом и принялась настраивать свой инструмент. Я оглянулась по сторонам. Мне отчаянно хотелось попросить кого-то о помощи, но никого из преподавателей поблизости не было. Я скосила глаза на девушку. К своему стыду, я забыла, как её зовут. Оля? Или Надя? Я точно помнила, но уже забыла. Группа начинала постепенно подтягиваться. Чтобы быть точнее, у нас здесь была ещё не совсем школа. Так, просто подготовительные курсы. Смешанная солянка. Выбираешь себе инструмент и пытаешься научиться играть. Если понравится и не разочаруешь преподавателя, можно записаться и в саму школу. Состав был самый разнообразный — от совсем маленьких до людей по старше. Да и настрой у всех был разный. Кто-то явно только и мечтал попасть в музыкальный класс, а кто-то ходил просто так, ради интереса. Но я здесь, конечно, была самая ярая прогульщица. Я уже была в предвкушении реплики Елизаветы Ивановны о том, что я наконец соизволила почтить всех своим присутствием. Но та, на удивление, так ничего и не сказала. Лишь посмотрела на меня немного грустно, а потом вздохнула и отвернулась. Что, в каком-то смысле, было даже ещё унизительнее. Закончив с обязательной теоретической частью в начале, мы приступили к практике. — Так, давайте сначала разберёмся с нашими должниками, — Елизаветы Ивановна надела очки и взяла в руки слегка потрёпанную тетрадку. Я поёжилась. Если уж были какие-то должники, значит в их числе точно была и я. Я с замершим сердцем наблюдала, как Елизавета Ивановна листала тетрадку, ища нужную страницу. Конечно, в сущности мне было практически всё равно. И всё-таки какая-то часть меня отчаянно противилась приятной перспективе опозориться перед всей группой своим посредственным исполнением. — Так, — преподавательница наконец нашла нужную страницу, — ну, прежде всего это Лапина, конечно. Ещё самое первый зачёт не сдан… Я прекрасно знала, что та должна была назвать мою фамилию, но всё-таки в этот момент внутри меня будто что-то ухнуло. Я невольно скосила взгляд на скрипку, лежащую на столе рядом. Я так и не была уверена, что настроила её. Елизавета Ивановна назвала ещё несколько фамилий должников. — Ника, тебе, наверное лучше в конец, да? — она посмотрела прямо на меня своими вечно печальными карими глазами. — Да… да, лучше в конец, — невнятно пробормотала я. «Вспомнить бы ещё, что я должна исполнять…» Кто-то услужливо положил на мой стол листок с нужными нотами. Очень кстати. Пока передо мной выступали другие должники, я пыталась судорожно учить композицию. — Ника, ты следующая! Можешь выходить. Меня невольно прошиб пот. Я медленно встала и взяла скрипку со смычком. Руки опять были ледяные. — Я буду тебе аккомпанировать, — Елизавета Ивановна кивнула и села за пианино. Я посмотрела на людей в кабинете, сидящими за партами. Вдруг я поняла, что мне было абсолютно всё равно. Ну да, я провалюсь, и что? Никто даже и не удивится. Да я всё равно должна была скоро бросить эти занятия. И сегодня то уж можно было и не приходить. Какая мне теперь была разница. Я водрузила скрипку на плечо и неверной рукой подняла смычок. Попыталась неуверенно поднести его к инструменту. Если бы я ещё помнила, как это делается. Я бросила взгляд на людей перед собой, наверное, ища у них какого-то одобрения. Хоть какого-то намёка, что я делаю всё верно. Те смотрели на меня с прежним равнодушием. — Скажешь, когда будешь готова, — тихо подсказала Елизавета Ивановна. Я уже успела забыть, что та сидела рядом, за пианино. Обернувшись на преподавательницу, я неуверенно кивнула. Елизавета Ивановна медленно начала исполнять композицию. Я аккуратно тронула смычком струны и начала свою часть. Мне показалось, что из моей головы вылетело абсолютно всё из того, что я повторяла ещё минуту назад. Всё произошло почти что само собой. Руки как-то сами, без особой подсказки, вспомнили, как обращаться со смычком. Я забыла все ноты, которые только что так отчаянно учила. Я просто играла как могла и знала. Как будто придумала композицию сама. Как будто музыка родилась во мне уже во время игры. Мне почему-то показалось, что эта музыка была исключительно про меня. Она и была обо мне. Это была моя история. Я, к своему стыду, не знала, что именно исполняла. Даже не знала автора. Паганини? Ференц Лист? В любом случае, кто бы это не написал, он вряд ли имел в виду меня или что-то касательно моих переживаний. Но пока я играла, я была абсолютно уверена, что музыка рассказывала про меня. Елизавета Ивановна перестала играть. Я пришла в себя. Опять совсем забыла, где нахожусь. «Я точно не сдала». Глубоко сглотнув, я опустила смычок и подняла глаза. Все окружающие, казалось, смотрели на меня с прежним равнодушием. Ну что ж, хоть не смеются. Елизавета Ивановна почему-то продолжала молчать. «Неужели настолько плохо?» Я повернула к ней голову. Та смотрела как-то неожиданно отстранённо. — Ника, это было… удивительно. Женщина посмотрела прямо на меня с прежней тихой грустью. Я ошарашенно захлопала глазами. Кто-то из кабинета неуверенно захлопал в ладоши. Я продолжала не понимать, что происходит. С неуверенностью скосила взгляд на скрипку в собственных руках. Елизавета Ивановна подошла и аккуратно похлопала меня по плечу. — Молодец, — её губы слегка подёрнула улыбка. — Зачёт у тебя есть. Поздравляю! Я, по-прежнему пребывая в лёгком шоке, медленно вернулась на своё место. Раздалось ещё несколько тихих хлопков в ладоши. «Да что они, с ума что ли все посходили?» — Ну ты просто вообще! Я от тебя, если честно, не ожидала, — ободряюще сказала девушка, которая так и сидела за партой рядом со мной. Я была почти уверена, что её всё-таки звали Надей.

***

Занятие закончилось. Все начали потихоньку собирать вещи. Кто-то тихо переговаривался друг с другом. Я быстро запихала вещи в сумку и поспешила сдать инструмент на место. Мне, как и обычно после окончания какого-то мероприятия, хотелось как можно скорее уйти, ни с кем не прощаясь. — Ты сегодня действительно хорошо сыграла. Мне понравилось. Мне так и не удалось успеть прошмыгнуть к выходу. Я повернулась к Елизавете Ивановне и неловко улыбнулась. Рядом с этой женщиной я почему-то всё время чувствовала себя неудобно. Как будто мне было стыдно перед ней за что-то. И эти её вечно грустные глаза, и эта странная нервная улыбка… — Честно, я думала, ты уж и не придёшь больше. Спасибо, что пришла. Я правда рада. «Всё-таки сказала». Я потупила взгляд, побаиваясь смотреть на преподавательницу прямо. Единственной моей мыслью было то, что я хотела поскорее уйти. Я продолжала стоять напротив неё и отчаянно молчать. Елизавета Ивановна замялась ещё на секунду, а потом добавила, неожиданно посмотрев прямо на меня: — Ника, ты, конечно, у меня здесь не самая выдающаяся ученица и всё-таки… я почему-то сама очень хотела бы, чтобы ты продолжала ходить. Хотя это и только твоё дело, — она на миг задумчиво отвела взгляд в сторону, а потом снова посмотрела прямо на меня, — Я знаю, ты думаешь, что ни на что не способна. Я честно не могу сказать, насколько это правда. Но что-то в тебе есть такое, что, по-моему, может сделать из тебя очень хорошего музыканта. Если, конечно, ты этого правда захочешь. Хотя, возможно, мне это и кажется, — женщина смущённо опустила глаза. Я была ошарашена. — Я и не знала, что вы так много думаете о каждом из учеников, — вырвалось у меня против воли. А я ведь хотела сказать что-то другое. «Чёрт! Ну кто меня вечно просит такое говорить…» — Да, представляешь, — неожиданно весело улыбнулась она. — Учителя, вообще, на самом деле думают о своих учениках гораздо больше, чем вы думаете. Вы ведь вся наша жизнь, — как-то неопределённо закончила женщина. От этих слов мне почему-то стало очень неловко. Я попыталась проглотить комок, застрявший в горле. — Я правда буду рада, если ты решишь ходить и дальше, — Елизавета Ивановна посмотрела прямо на меня, и мне снова стало некомфортно от её тягуче печального взгляда. — Мы всегда будем тебе рады. Я надеюсь, ты подумаешь над моими словами, — она неуверенно улыбнулась. — Спасибо. Для меня это очень важно, — я смущённо опустила глаза. — Я приду. Обязательно. Я лгала, и от этого мне было стыдно. Я не знала, приду ли я сюда ещё хоть раз. Ещё пять минут назад я была уверена, что это было моё последнее занятие. И мне казалось, что Елизавета Ивановна тоже прекрасно знала, что я вру. Я подняла глаза на преподавательницу. Та продолжала мне вежливо улыбаться. Скомканно попрощавшись, я как можно быстрее вышла из здания. Руки опять были холодными. Я тяжко вздохнула и, поёжившись, застегнула свою кожаную куртку на молнию. Уже был вечер и воздух становился прохладным. Я воткнула наушники в уши и медленно побрела к дому. Было почти шесть вечера и на улице уже было как-то неожиданно темно. Мне снова стало не по себе. Кто-то, наоборот, любит ночь. Якобы в это время суток всё меняется. Будто все человеческие качества обостряются. А мне ночью всегда было как-то некомфортно. Всё время преследует чувство, что сейчас должно случиться что-то дурное. Я невольно постоянно оборачивалась по сторонам. Город у нас достаточно маленький, и знакомых можно встретить запросто. Я погрузилась в мысли о сегодняшнем дне. Интересно, почему же у меня сегодня получилось так хорошо сыграть? До этого-то я не то чтобы была слишком успешна со своей скрипкой. Сознание, конечно, уже услужливо подсказывало мне неприятный ответ. Любой творец ведь наиболее продуктивен исключительно тогда, когда страдает. Я грустно вздохнула. Не думать о чём-то оказалось гораздо сложнее, чем я думала. Было бы очень удобно, если бы контролировать свой разум было немного проще. Если бы можно было полностью подчинить самому себе свои мысли. Но это, наверное, было практически невозможно. Это, видимо, только йоги какие-нибудь могут… Я вдруг задумалась. А насколько, интересно, вообще возможно избавиться от собственных чувств? Вот так вот взять, приказать себе и перестать кого-то любить. Не так, как с моим случаем — у меня-то просто лёгкое увлечение, мне-то ещё можно — а если с серьёзным чувством? С настоящей любовью можно так сделать? Как вообще можно заставить себя резко перестать любить человека? Я продолжала медленно идти по улице, всё больше погружаясь в свои мысли. Может, Елизавета Ивановна всё-таки сказала неправду? Просто чтобы приободрить меня. Кто её знает… Может мама и права — я просто слишком рано всё бросаю, не успев довести до конца. «Что ж, по крайней мере, я практически пережила этот день. А это уже что-то».