кровь у тебя в крови

На этом свете Лионель перманентно ненавидел две вещи, и это превращало его жизнь в одну огромную шутку. Первой были сплетни, при чем сплетни в общем, а не только те, что хотя бы косвенно его касались. Такая вот насмешка Создателя — сплетни главу королевской охраны окружали даже по ночам, когда ни один нормальный человек не станет чесать языком вхолостую. Оставляя должность, Лионель наивно полагал, что вместе с нею уйдет и львиная доля заискивающихся шепотков по темным закоулкам дворца, но кто ж мог предвидеть, что ситуация выйдет из-под контроля в принципе. Нет, конечно, Лионель и не ждал, что какой-то захолустный Манрик в одночасье возьмет всё в свои руки и отработает без единого косяка. Объективно говоря, всерьез на него не ставил даже господин тессорий, чего Лионель не понял, но решил в подробности не вдаваться, тем более что всего-то полгода назад Эмиль и Рокэ прожужжали ему все уши. Поодиночке сии вне всяких сомнений благородные мужи носы воротили от обсуждений заглаза, но стоило им собраться вместе и — шутка ли?! — прихватить с собой Лионеля, как они метафорически сбрасывали свои шелка и превращались на несколько мучительно долгих часов в главных сплетниц Талига. Лионель своих друзей, конечно, любил, но иногда эта любовь была чересчур абьюзивной. Однажды он даже поймал взгляд мелкого Окделла, допущенного до сего таинства, и вздрогнул от океана жалости в его глазах. Впрочем, с тех пор прошло полгода, счастливый Эмиль укатил обратно в ставку, Рокэ исправно работал и третировал своего пацана, а Лионель, как это принято говорить, выбрал карьеру и пошел на повышение. О новом главе королевской охраны он знал как будто всё, но при этом и ничего толкового, поэтому их первая встреча вышла весьма неловкой и… Лионель не признается, но укол легкого разочарования в лучистых зеленых глазах ранил его сильнее, чем хотелось. Ее Королевское Величество в свойственной ей манере тепло приветствовала новое назначение и в рамках протокола просила Лионеля первое время оказывать всяческое содействие коллеге, когда он наконец пересекся глазами с Манриком и едва не пропал, наткнувшись там на нежданную радость. Пускай о Рокэ он остался не в великом восторге, что Лионеля не удивляло — всё же люди в большинстве своем Алву не то чтобы любят, — а вот Эмиль, должно быть, на него произвел куда лучшее впечатление. Да только Лионель пусть и выглядел так же, но человеком был совершенно отличным. Видать, что-то в его выдержанной маске легкого официоза пошло рябью, а может, Манрик и сам додумался до схожего, из-за чего вмиг заметно стушевался и похолодел. Лионель сдержанно улыбнулся, протягивая руку для приветствия, но когда тонкие белые пальцы обвили его запястье, а Манрик оказался ближе, чем следовало бы, поспешил разорвать касание — внезапное божественное провидение будто диктовало ему провести черту сразу. Хотя то была скорее секундная мальчишеская обида, нежели что-то потустороннее: очень уж Лионелю не нравилось, когда его принимали за брата. Рокэ говорил, что все близнецы проходят через этот этап, но кажется, что волновался только старший. Эмиль всегда ко всему относился просто, такой весь из себя обходительный и мягкий. Лионель так не мог, не после того, что судьба подготовила персонально для него. Впрочем, откуда то знать Манрику — этой невольной жертве братской зависти, так что, вновь подняв на него взгляд, Лионель ожидаемо встретил отрешенность и разочарование. Бывает, стерпится. В конце концов, Лионель и не собирался водить с ним дружбу. Собственно говоря, со временем ничего не поменялось — они здоровались в коридорах и на приемах, проводили рабочие встречи и не обронили ни единого слова за пределами списка должностных обязательств. Леонард, ну… старался. Насколько может и станет стараться военный чиновник, брошенный на растерзание столичным тиграм. Стоит, однако, признать, что держался тот молодцом и особенно не отсвечивал. Меньшее, что Лионель мог для него сделать от себя лично — держать при себе радость того, что шипящий ком сплетен не без удовольствия сброшен на мамонта посвежее. Ах, да, конечно. Сплетни. Пару недель до назначения Лионель морально готовился к буму, какие обычно бывают, стоит новому лицу засветиться при дворе. Манрика было даже немного жаль — ну, насколько в принципе может быть жаль Манрика. Но, с другой стороны, а чего он хотел на должности главы королевской охраны — не воробьев же стрелять по крышам часовен на потеху фрейлинам. Дворец методично перемывал кости любому гостю, и Лионель выучился абстрагироваться от обсуждения. По крайней мере пока речь не заходила о фразах. Собственная фраза была второй вещью, которую Лионель ненавидел всей душой. Она была настолько мерзкой и настолько осмысленной, что старший Савиньяк диву давался, как при всем при этом матушка не утопила его, когда прознала. Наверное, только чтобы не объяснять, куда делся второй ребенок, хотя, Лионель уверен, Эмиль мог бы легко изображать его с десяток лет наперед. Вообще, у близнецов часто бывали парные фразы, и отчего-то все были уверены, что старших сыновей четы Савиньяков постигнет та же участь, и — боже правый! — лучше бы это оказалось так. Тот день, когда проступили фразы, матушка справедливо считает траурным и в глубине души винит в этом старшего сына, как будто он сам захотел себе такого, как будто есть в нем что-то гаденькое такое, низменное. Эмиль гордо носил на груди «где бы ты ни был и кем бы ни стал». Его фраза отдавала ветреностью и неусидчивостью, живостью и задором, какой взрослые состоявшиеся люди едва ли приносят с собой в свои взрослые состоявшиеся жизни. Это притягивало людей, и Лионель не мог не радоваться за брата, но вот его собственное «брат, у меня всегда будет стоять на тебя» отдавало разве что срамом. Что-то такое матушка бы наверняка сказала, если бы ее не хватил удар в тот же момент, как она увидела приговор своему старшенькому. Эмиль же только поржал и сразу же забыл, точно и не было ничего. Лионель так не смог. Они с братом однажды пробовали произнести фразы вместе — чем черт не шутит, — но это не сработало, и Лионель так за все эти годы и не решил для себя, хорошо это или плохо. Наверное, в его ситуации едва ли что-то может быть хорошо. Впрочем, как бы то ни было, матушка его не утопила, вырастила-выходила и приложила титанические усилия для того, чтобы не поднимать эту тему, здраво полагая, что сын сам разберется. Или на худой конец женится. В Лаик и на службе всё было сравнительно неплохо, Лионель успешно сливал все попытки товарищей и наставников прознать его фразу, заработал стойкую антипатию к сплетням (любые тайны порождают обсуждения, но это меньшее зло по сравнению с насмешками) и уверовал, что всё идет достаточно хорошо. Это была его первая и сразу фатальная ошибка. Получая назначение при дворце, он наивно полагал, что сможет держать тайну своей фразы за семью печатями и дальше, но ничто не могло его подготовить к тому, что о ней прознают уже на четвертые сутки. К своему стыду, он до сих пор не знал, откуда всё пошло, но месяцы сочувственных взглядов и спрятанных в кулаках улыбок сделали из него то, что не смогла армия. Сплетни сделали из него воина, и Лионель впервые по-настоящему познал жажду убийства. Пару раз он был близок к дуэли и оба же раза серьезно рассматривал вариант поддаться сопернику. Словом, ты или выживаешь во дворце, или с позором уезжаешь в Торку. Манрик пока держался, и те, кто был посмелее, уже успели сделать ставки. Профессиональный слух Лионеля улавливал что-то такое в общем сплетническом нарративе первые несколько недель, но потом всё внезапно прекратилось. Ни одного человека досель не переставали обсуждать столь быстро, и это был первый звоночек. Лионель успешно его проигнорировал, будучи уверенным, что теперь в этом дерьме копаться Манрику, а не ему, так пусть тот и разбирается, но это тоже было ошибкой. Второй звоночек едва ли был столь же милосерден и чуть не выбил землю из-под ног Лионеля, когда тот по делам заглянул в восточное крыло и совершенно случайно услышал, как за углом шептались фрейлины Ее Величества. Строго говоря, шептались они всегда, но сегодня разговор зашел за манрикову фразу, и Лионель невольно прислушался. — Мартиша сказала, что слышала от Катрин, а та знакома со служанкой в доме Гизайлей, и та сама слышала, как вздыхала хозяйка, — увлеченно нашептывала одна девица другой. — Говорила, что давно не встречала столь красивых фраз у благородных господ. Ее собеседница на такие слова лишь фыркнула, а Лионель быстро улыбнулся, будто соглашаясь: — Конечно, скажи госпожа Марианна гостю что-то дурное в лицо. Да и ей-то почем знать. — А я говорю, что знает, — недовольно зашипела первая. — Они пили чай в гостиной и разговаривали о всяком. Говорю тебе, господин Леонард сам показал свою фразу. Лионель напрягся. Не то чтобы все люди делали из своих фраз великие тайны — надо еще постараться найти подобного ему счастливчика, — но и такая открытость аристократии была скорее не свойственна, чем да. Да и не слишком ли фривольничают они с Манриком, уже и по имени называют. — И ты даже знаешь, о чем она. Первая девушка согласно промычала и вдруг понизила голос, будто рассказывала самую сокровенную в мире тайну — о да, будто не об этом с ближайшие недели будет судачить весь дворец, — поэтому Лионелю осталось довольствоваться разве что тем, как шумно вздохнула вторая девушка, и обе фрейлины умильно захихикали. — И то верно, — отсмеявшись, заметила вторая. — Но я вот сейчас думаю, а не подходит ли она к фразе господина Лионеля? Лионель забыл, куда шел. Фрейлины же двинулись дальше по коридору, унося с собой отголоски тихого задушенного смеха и продолжение сплетни. В голове зашумело. *** — Вы же в курсе, что делаете, когда даете им пищу для размышлений, господин Манрик? Неожиданно для себя Лионель оказался в своем бывшем кабинете по вполне рациональному рабочему вопросу, но упрек сорвался с губ раньше, чем он мог бы проанализировать риски. Ответом ему стала пара непонимающих зеленых глаз. Манрик оторвался от бумажек и в упор смотрел на Лионеля своими невозможными глазищами. Упрек он явно посчитал незаслуженным. — О чем вы, господин Савиньяк? На мгновение Лионель даже поверил. — О, так вы еще не слышали свежих сплетен? Недовольство в глазах тут же сменилось мягким пониманием. — Ах, вы об этом. — Манрик откинулся на стуле, качнул головой, отбрасывая за спину выбившуюся из хвоста прядь. — Вы говорили мне не обращать внимание, вот я и не обращаю. Едва ли это можно было считать оправданием, да и неприкрытый вызов в чуть уставшем голосе Манрика заставил Лионеля мысленно выругаться. Кажется, теперь он начал лучше понимать Рокэ. *** Потом была матушка, решившая без предупреждения нагрянуть в столичное поместье повидать каких-то своих давних подружек. Лионель ничего против не имел, однако сейчас, сидя на заднем дворе и попивая чай в компании достопочтенной госпожи Арлетты, он начинал ощущать во всем этом некоторый подвох. Матушка справлялась о работе, о Рокэ, об Их Величествах и о городе, как будто не успела ничего обсудить со своими девочками еще прошлым вечером, но Лионель стойко принимал правила игры и отвечал в рамках разумного. Очень скоро их разговор начал уходить куда-то не туда. — Ну полно вам, матушка, — ответствовал Лионель на её внеочередные причитания. — Всё у Рокэ замечательно и без той замечательной дочурки вашей подруги. Матушка испытывала особую страсть к советам относительно семейной жизни. Ли слушал вполуха, а попытки перевести стрелки на себя обычно умело обрубал призрачным намеком на то, что ни одна приличная девица не позарится на его фразу. Сегодня, впрочем, что-то неуловимо менялось. — Ах, дорогой сын, если бы у Рокэ всё было замечательно, он бы давно обзавелся собственными сыновьями, а не подбирал чужих. Лионель тихо фыркнул, пряча улыбку в чашке: положа руку на сердце, именно сейчас он с Арлеттой был согласен, хотя едва ли бы потерпел подобное вторжение относительно своей жизни. — Вы же знаете, Рокэ — идеалист, ему или судьбу подавай, или ничего. Арлетта легко рассмеялась, но вдруг оборвалась, и взгляд ее, досель мягкий и ясный, какой обычно бывает, когда она думает о Рокэ, сделался строгим и сухим. Лионель знал этот взгляд, предвещающий не самые приятные темы, и запоздало прикусил язык. Ну конечно, сейчас она будет говорить о его фразе. Однако Арлетта как будто решила начать издалека: — К слову, как тебе новый глава королевской охраны? Миль немного писал об этом человеке, но все же он — одно дело, он всегда в людях хорошее видит. — Женщина заметно подобралась в кресле и обманчиво просто сцепила руки в замок, но Лионель уже давно научился видеть сквозь ее напускное спокойствие. — Да и Манрик он. Ты знаешь. Лионель не был уверен в том, что должен о Манриках знать, да и разговор как-то уж совсем неожиданно сошел с рельс обсуждения чужой личной жизни, поэтому он решил выдержать стратегическую дистанцию и посмотреть издалека: — Мне нечем вас обрадовать, матушка. Господин Манрик справляется, а о большем мне неведомо — мы с ним не общаемся. — В самом деле? — кажется, Арлетта была искренне удивлена такому ответу. — Мне казалось… А впрочем, не важно. Главное, будь с ним осторожен, милый, от гоганов можно ожидать всякого. Лионель прикрыл глаза, только чтобы не закатить их при матери. Он начинал понимать, где здесь зарыта собака и почему шквал сомнительных обсуждений обрушивался на него всякий раз, как мать возвращалась от своих столичных подружек. — Манрики не гоганы, матушка, — устало начал он. — К тому же его отец — тессорий. Его Величество бы не доверился ему, будь он плохим человеком. Очень некстати вспомнился недавно подслушанный разговор девиц из свиты Ее Величества. О чем они только не трещат между собой, но кажется, что силу именно этой сплетни он значительно недооценил. Надо бы узнать, что там за фраза у Манрика, в конце-то концов. Мысль об этом вселяла некоторый трепет. *** Строго говоря, Манрика в его жизни как-то неожиданно стало слишком много. Лионель лениво думал об этом, стоя аккурат рядом с упомянутым мужчиной посреди великолепно цветущего сада в окружении фрейлин и слуг. Всё это походило на один из тех горячечных снов, какие приходят к нему в первый день простуды. За тем лишь исключением, что Королева ему обычно не снится, а тут — поди ж ты, сидит на низкой качели и хитро поглядывает на своих нынешних спутников. Если к Манрику как к начальнику ее службы охраны вопросов быть не должно, то вот относительно своего пребывания здесь Лионель был крайне неуверен. Ее Величество поймала его, спешащего к обеду, и убедила составить компанию ей и её девочкам хотя бы ненадолго. Она справилась о его здоровье и работе, потратив на протокольный разговор едва ли четверть часа, и отправила в свободное плаванье светских разговоров с Манриком. Вообще, конечно, стоило задуматься уже при упоминании девочек — ничего толкового ее фрейлины не сулили, — но отказывать такой женщине было бы довольно оскорбительно. Поэтому Лионелю ничего не оставалось, кроме как выждать еще немного и сослаться на неотложные дела. К тому же, и сам Манрик явно особого восторга от его компании не имеет. Они, конечно, не были заперты в одной комнате один на один, но чувствовали себя примерно так — по крайней мере Лионель убедил себя в том, что такое ощущение взаимно. Никто не заводил с ними разговора, не улыбался и относился не более внимательно, чем к предмету интерьера. Может быть, в этом и была истинная причина приглашения. Хотя в таком случае зачем им Манрик… Сам Леонард неловко стоял рядом, переминался с носка на пятку и стойко делал вид, что озабочен исключительно работой. Лионель скосил на него взгляд и ощутил, как внутри просыпается сочувствие. У того — россыпь темных веснушек по щекам сбегает в шею и прячется под ворот камзола, а еще — четко наметившиеся мешки под глазами, да и смотрит он чуть устало, не будь Лионель так близко — не рассмотрел бы. Он не имел привычки вот так в упор кого-то разглядывать, так что, когда Манрик поймал его с поличным, не нашел ничего лучше, чем нарушить обещание матери. — Вы… как вообще? Лионель также не имел привычки праздно интересоваться делами других. Пока получалось не очень, и Манрик это понял. — Справляюсь, — едва слышимо прошелестел он. Отголоски усталости сменились на тихий смех. — Спасибо, что спросили. Он был немного ниже Лионеля, но своим нахальством перебивал это недоразумение сполна. Савиньяк отчетливо расслышал в конце издевку и решительно отвернулся, чувствуя, как слегка покалывают щеки. Леонард рядом беззвучно засмеялся, чуть запрокинув голову. Ее Величество довольно заулыбалась. Кажется, новый виток сплетен не заставит себя долго ждать. *** Следующим, кто вдруг решил поговорить о Манрике, стал Рокэ, бессовестно завалившийся к нему посреди недели с бутылкой и гитарой. Пацана он забыл где-то на подходе, но особенно по этому поводу не переживал. В последнее время он вообще мало о чем переживал, и Лионель подозревал самое страшное. — Ты ведь нашел её, да? — закинул на удачу Савиньяк. Алва забавно вздернул одну бровь, как будто действительно не понимал, о чем речь. — Вторую половину фразы. — Его только. Но в целом да. Алва довольным котом развалился в кресле и, будь тут Эмиль, уже бы начал сыпать невероятными историями про своего ненаглядного, но в комнате был только Лионель, и это удерживало лицо и стать Талига от необдуманных рассказов. — И знать не хочу, как ты это выяснил. Но все равно поздравляю. Лионель хотел бы звучать чуть более радостно, но кольцо сплетен с момента появления во дворце Манрика постоянно сужалось вокруг него. И ладно бы это были сплетни о вражде, презрении, конкуренции, зависти или еще о чем таком; о нет, двор изголодался по любовным драмам. Они не давали ни единого повода считать, что она реально есть, а не привиделась двум мающимся от безделья девицам из королевской свиты. Никто не знал наверняка, но вся столица была уверена, что между ними что-то есть. Алва, кажется, тоже. — Знаешь, — лениво протянул Рокэ, — а может и тебе не помешает, как думаешь? Савиньяк поперхнулся на вдохе. Опыт не позволял ему быть конспирологом, но с каждым новым намеком удерживать себя на границе мыслей о тайных заговорах становилось труднее. Черт возьми, как раз в тот момент, когда он наконец поменял работу!.. — Тебя моя матушка покусала? Алва некрасиво заржал в ответ. — Твоя матушка — святая женщина. — Шутки о лионелевой фразе были у них под строжайшим запретом, иначе Рокэ бы уже извергнул из себя невероятной остроты хохму о том, что не каждая женщина потерпит, что у одного ее сына стоит на другого. — И я с ней согласен. Тебе не помешает развеяться. — У меня нет желания спать с женщинами за деньги, — и прежде чем услышать продолжение, поспешил добавить: — И с мужчинами тоже. — Никто и не будет тебе за это платить, — Алва деланно нахмурился, заслышав, как недовольно зашипел Лионель на его очевидную шутку. — До меня дошли определенного рода слухи о нашем новом главе королевской охраны. Вой Лионеля испугал, должно быть, всех окрестных собак. — И ты туда же! Да что вы все нашли в нем?! Но Рокэ лишь насмешило отчаяние в его голосе. Он допил вино и потянулся налить себе еще, попутно подмечая: — Говорят, ваши фразы неплохо сочетаются. — Кто говорит-то? Я даже не знаю, что там у него написано. Алва вдруг встрепенулся, подлетел к креслу друга и упал ему в ноги, как если бы Лионель вдруг сказал, что его снимают с должности первого маршала и отправляют на все четыре стороны. — Постой-ка, правда? Ты не знаешь? — Откуда? — раздраженно отмахнулся Лионель. — Дворцовые слухи — больше не моя проблема. Рокэ недовольно цокнул и вернулся на свое место. Под его острым взглядом Лионель поежился. — А ты знаешь, я не буду тебе говорить. Спроси сам, он расскажет. Милю же рассказал. Прекрасно, теперь еще и Эмиль в курсе. Кажется, весь мир в курсе, кроме него самого. Что-то подозрительно похожее на обиду прострелило в сердце. Что это за тайна такая вообще, если о ней знают все, кроме него одного?.. Смотреть на Рокэ было невозможно. Лионелю вообще не хотелось сейчас никого видеть. — Он ведь тебе даже не нравится… — Не нравится, — буднично согласился Рокэ, — но ради лучшего друга я готов потерпеть. Друзей у Лионеля почти не было и он не особо хотел их терять. Наверное, это был единственный аргумент в пользу того, чтобы тотчас же не выставить Алву вон. *** В глубине души Лионель знал, что финальный гвоздь в крышку его гроба вобьет Эмиль, но рассчитывал, что это произойдет хотя бы лет через двадцать. Брат заявился в столицу по не самым приятным административным вопросам и, сам того не желая, уже через час с небольшим пребывания во дворце оброс всеми последними новостями. Очевидно, что теми самыми тоже. У Лионеля не было ни единого шанса что-либо изменить. Он шел на встречу с братом с тяжелым сердцем, заранее ожидая подколов или — того и гляди! — сочувствующих улыбочек, а там и не знаешь, что предпочтительней. Эмиль вообще был человеком на диво непредсказуемым, хотя и все равно приятным. Должно быть, именно поэтому даже судьба оказалась благосклоннее к нему. Лионель своего брата любил, но сколь бы он ни проговаривал это про себя, сколь бы не заверял других, глупая зависть никак не желала покидать его. Наверное, не так уж и плохо, что жизнь раскидала их в разные концы страны, а за редкими семейными посиделками зудящее внутри неприятие удавалось легко скрывать. Впрочем, вездесущий Манрик умудрился разрушить и эту схему тоже. Видать, мало ему было двора, матушки и одобрения Рокэ. Вообще, Лионель принял волевое решение игнорировать его существование, что с одной стороны было достаточно просто, раз уж технически работали они в разных местах. С другой, каждый шепоток за плечом или случайно оброненная в разговоре фраза невольно возвращали его назад — к самому первому подслушанному разговору, к тревожным матушкиным глазам, к Рокэ с вином и гитарой, к саду, к кабинету, к… Еще немного и Лионель будет уверен, что вокруг него вьется своеобразный заговор. Матушке бы понравилось. Манрик был везде, но при этом умудрялся не попадаться ему на глаза, чем раздражал еще больше. Он, кажется, знаком с каждым, бывал в каждом доме и каждому чертовому встречному светил своей фразой, чтоб точно запомнили. Не это, ох, далеко не это имел в виду Лионель, когда несколько месяцев назад инструктировал того о специфике работы. Следи и слушай, не трогай. Манрик безукоризненно следовал незамысловатой схеме, но даже так умудрился где-то проебаться. Потому что как еще объяснить, почему абсолютно весь город уверен, будто у них что-то есть, Лионель не знал. И не хотел. В последнее время Лионель вообще ничего не хотел; разве что бросить всё и уехать в Торку. Впрочем, слухи распространялись быстрее крыс на пожарище, и проходить те же закулисья Лабиринта и изобретать ментальную гимнастику в ставке Лионель не хотел. Приходилось улыбаться и терпеть. Эмиль должен был ждать его в главном холле, что он, в общем-то, и делал. Лионель разделался с делами удивительно быстро и внутренне подозревал подвох. Будучи опытным военным, он не мог игнорировать это душащее предвкушение засады, но никак не мог предположить, откуда нанесут удар. Первое, что он увидел, добравшись до главного холла: себя самого, душевно обнимающего разомлевшего Манрика. Вернее, конечно, Эмиля, но неподготовленный зритель едва ли отличит их с первой попытки. Зрелище было специфическим — чужие руки, так похожие на его собственные, крепко стискивали плечи Манрика, а тот доверчиво жался к телу напротив. И улыбался. Ему он улыбался насмешливо, уступчиво, наигранно, издевательски, но никогда — так. Тепло, искренне и по-доброму. Словно в самом деле был рад его видеть, словно… Кровь шумела в ушах, и Лионель не заметил, как все разговоры резко стихли, и в холле повисла напряженная тишина; один неловкий звук — и разразится буря. Никто не решался на первое слово, но взгляды всех невольных любопытных свидетелей были прикованы к их троице. Сам же Лионель видел только, как Эмиль резко отскочил от Манрика и примирительно вскинул руки. Сам Леонард при этом будто прирос к полу и старательно смотрел куда угодно, лишь бы не на Ли. Миль потом расскажет, как страшно в тот момент выглядел брат. Паззл в голове сложился неожиданно просто, и весь фарс последних месяцев сразу же показался на диво дешевым. Ей богу, матушке бы понравилось, не будь в центре сюжета Манрик. Все его абсурдные в своей простоте манипуляции сейчас казались столь очевидными, что Лионель бы непременно разозлился на себя, будь он в иной ситуации. Сейчас для него ничто не имело значение: ни лукавые взгляды свидетелей сей мистерии, ни собственная неосторожность, ни тот факт, что проебался в их блистательном дуэте вовсе не Манрик. Неожиданно важным оказалось лишь то, как невыносимо было видеть счастливого Леонарда в чужих руках. Может быть, в руках Эмиля в особенности. Брату прощалось всё, но вот это прощать ну никак не хотелось. Хотелось чего-то только для себя, а с остальным он разберется потом. Кажется, Эмиль говорил ему что-то тогда, вроде о том, что никогда бы не позарился на чужое и что-то в том же духе, когда Лионель в несколько широких шагов преодолел отделявшее их расстояние, схватил неожиданно молчаливого и покорного Манрика за локоть и утащил за собой. Очнулся он только, когда за ними захлопнулась дверь его бывшего кабинета, чем он поспешил воспользоваться и прижать к ней Манрика и подтянуть вверх за лацканы одежды. Сказать хотелось многое, но за время их маленького путешествия гнев подостыл, и Лионель выдал первое, что пришло в голову: — Вы должны были следить за слухами, а не распускать их. Какого ызарга вы вообще делаете? Что я вам такого сделать успел, что вы меня так возненавидели?! По-честному, Лионель уже даже не злился. Леонард тоже был удивительно спокоен, не вырывался, не острил — и не пытался оправдаться. Его молчаливое согласие было красноречивее любых упреков и угроз: мол, да, я распускал о нас слухи и всячески их поощрял, но а что ты мне за это сделаешь, я в другом отделе работаю. Он заглянул Лионелю в глаза и тихо, но твердо произнес: — В том, что я распространял, не было ни капли лжи. Наши фразы идеально друг другу подходят. И вы это прекрасно знаете. Тут-то Лионель и взорвался: — Да откуда я должен это знать?! Я ненавижу сплетни и теперь, имея возможность за ними не следить, не слежу. Но нет же, нужно вам было появиться и всё испортить. Не знаю я, что там у вас за фраза, и предпочел бы никогда этого не знать. Вы ненавидите меня, Леонард, но я ума не приложу за что. Неужели вам так сильно нравится мой брат, что вы из-за этого отыгрываетесь на его близнеце?! Он не хотел приплетать сюда Эмиля, слова сорвались с языка раньше, чем он успел о них подумать. Манрик же по ходу его гневной тирады смертельно бледнел и, когда Лионель разжал пальцы и отпрянул, спешно отходя на другую половину комнаты, сполз по двери на пол. До Савиньяка донеслись его торопливые, путанные слова: — Но… я думал, что вы… Вы не пришли ко мне раньше, и я подумал, что кто-нибудь уже рассказал вам, а вы просто игнорируете… — Зачем вам вообще всё это понадобилось? — раздраженно бросил через плечо Лионель. Леонард судорожно вцепился в ворот, точно задыхался, просчитывая в голове, где именно он ошибся и невинная попытка привлечь чужое внимание обернулась лавиной. — Я знал, что наши фразы подходят, и подумал, что если пущу слух о своей, вас это… заинтересует. Всё остальное — не мои заслуги. Прекрасный план. Гениальный, если Лионель правильно понял. А главное — надежный. — Откуда вам вообще было про это известно? — Лионель развернулся на собеседника и вовремя остановил себя от колкости: Леонард выглядел одновременно глупо и трогательно, и новая острота едва ли была ему нужна. — Эмиль… Ваш брат рассказал, когда я показал ему свою фразу. — Имя близнеца резануло слух, а обстоятельства давнего разговора заставили нахмуриться, на что Леонард дернулся, точно пытаясь отползти дальше. — Вообще-то, это он изначально сказал, что мы можем подойти друг другу, — закончил он совсем уж тихо и виновато. Лионель не решался подойти, но вопрос у него еще оставался, пожалуй, самый главный. — Раздевайтесь, — устало произнес он, приваливаясь спиной к стене. Леонард вскинул на него полные непонимания глаза и обильно зарделся. Лионель лишь невесело хмыкнул. — Фразу свою покажете, а не то, что вы там себе напридумывали. Мне надоело не соответствовать ожиданиям. Манрик с готовностью вскочил и быстро избавил себя от лишних одежд. Под рубахой он оказался совсем тоненьким, хотя и неплохо сбитым. Мужчина отвернул голову, словно пытаясь скрыть неловкость, но Лионель не смотрел ему в лицо. Всё его внимание было приковано к размашистым буквам по левой стороне груди Леонарда. Никакой страшной тайны там действительно не было. Возможно, Лионель построил слишком большие воздушные замки в своей голове, но момент всё же взволновал его стойкое к страстям сердце. — И ради этого вы начали… всё это? — прозвучало достаточно насмешливо, чтобы Леонард, вмиг забыв о смущении, недовольно засопел и вскинулся, выдав тому в ответ полное мимолетной ярости и надменное: — В таком случае не вы ли только что приревновали меня к своему брату и устроили сцену на глазах у кучи придворных? — А давайте вы не будете говорить о моем брате со мной в таком виде, — зло прошипел Лионель. Ему, наверное, действительно стоит оградить Манрика от общения с Эмилем. Желательно навсегда. Впрочем, Леонард сообщение считал и победно ухмыльнулся. Уверившись, что никто здесь и сейчас его убивать не будет, он вновь почувствовал себя хозяином положения, поэтому шагнул вперед, встав вплотную к Лионелю, и, глядя на него снизу вверх, довольно произнес: — Как бы то ни было, теперь вы знаете о моей фразе и мы можем попробовать. У Лионеля вновь зашумело в ушах, но в этот раз не от глухой ярости. Он сделал полшага назад, но Леонард не позволил ему увеличить дистанцию и с хитрым лисьим прищуром добавил контрольное: — Или вы боитесь? — Ничего я не боюсь. А вы слишком много о себе думаете, — сквозь зубы процедил Лионель, но попыток отойти больше не делал. — Вы правы, я действительно очень хорошего о себе мнения. И я готов подождать. Леонард сам сделал несколько шагов назад, накинул на плечи рубаху и встал, скрестив руки на груди и опершись бедрами о собственный рабочий стол. Он готовился добивать. — Помни, даже если весь мир встанет против тебя, — начал он чарующе, и Лионель забыл, как дышать, — брат, у меня всегда будет стоять на тебя. С половину минуты помолчав, Леонард сдавленно крякнул, не в силах больше душить в себе рвущийся наружу хохот, а Лионель, краснее томата, пулей вылетел из кабинета. Ритуал требует участия обоих, но в вопросе их отношений с Леонардом Манриком его согласие не требовалось в принципе.