кровь у тебя в крови

Ранняя весна едва ли располагала к теплу, но Вальдеса, примостившемуся аккурат под рукой Кальдмеера, это не сильно волновало, а вот Кальдмеера — волновало. И не распогодившийся день, и, собственно, Вальдес. Всесвятые боги, подумать только, к морю — и в одной рубахе!.. Вальдес повадился таскать его к берегу, как только от ветра перестало сводить зубы даже у такого бывалого моряка — зима нынче выдалась на диво суровой. Весна принесла мимолетное облегчение и неизбежность возвращения на родину. Они об этом не говорили, но Кальдмеер и без слов, в целом, видел, как его визави бесится по сему поводу — ха-ха, бесится. Впрочем, смеяться тут было решительно не над чем, поскольку даже при насколько плохих картах Вальдес умудрился перейти в наступление — ну, или по крайней мере очень сильно попытался, не очень уверенный, кто перед кем по итогу падет: Кальдмеер перед ним, сраженный наконец его напором и красотой, или он перед Кальдмеером в горячечном припадке. Холодно, все-таки, еще для рубахи. Они сидели на одиноком пляжике чуть поодаль от причалов, созерцая буйство морской волны, разлетающейся мутной желтоватой пеной у самой кромки берега. Вальдес под боком нарочито увлеченно вещал очередную бесконечную историю без начала и конца — в этот раз что-то о, прости господи, контрабанде кокосов, — пока Кальдмеер деланно хмыкал и искоса поглядывал на рассказчика. Вообще-то, Вальдесу очень шло быть вот таким — всклокоченным, несуразным, тряпичной куклой на холодном весеннем ветру, что треплет ее густые вороновы локоны да забирается за ворот. Кальдмеер нечитаемо скользил взглядом по смуглым скулам, обводил линию челюсти к несмолкаемым губам, и дальше — ниже, по ключицам до груди, где в складках белой рубахи прячется фраза. Кальдмеер иногда ловил себя на мысли, что рубахи себе Вальдес вспарывает специально — такие глубокие вырезы не встретишь ни в одном борделе, хотя и не сказать, что Кальдмеер был во многих. Фразу Вальдеса знала, кажется, каждая портовая собака, чего уж говорить о людях, и этот факт характеризовал Вальдеса куда лучше всего, что о нем говорили хорошего и злого. Может, дело в воспитании и окружении, но свою Кальдмеер даже матери собственной не показал — дело было даже не в том, что она на талиг, такое хоть открыто и не осуждалось, но все ж таки неприятно. Матушка его говорила на талиг вполне сносно, чтобы понять, что сын ее «уже не хищник», что бы оно не значило. На службе такое тоже было бы лучше не светить, а больше у Кальдмеера в жизни и не было особо ничего. Он знал, что о его фразе ходили легенды, а тот факт, что под сердцем у него — не что-то под стать адмиралу, а обидное клеймо да еще и на талиг, — едва ли делал его жизнь легче. В целом жить, осознавая, что судьба изначально на него не ставит, было довольно-таки больно. Вальдес же и здесь был полной его противоположностью — его витиеватое «влюбленный волк» как нельзя лучше подходило кому-то вроде него. Фраза останавливала для него время и старение, для этого вечного мальчишки, запертого в теле склочного взрослого адмирала вражеской страны. Вальдес действительно был влюбленным волком — влюбленным в море, свою работу и команду, в свой промозглый город и разваливающуюся страну, даже в своего гостя. Это было насколько очевидно, что Кадьмеер диву давался, как можно быть таким… таким. Баловень судьбы и девочек своих, не иначе. В какой-то момент Вальдес перехватил его взгляд и довольно хмыкнул, расправил плечи и горделиво выпятил грудь, явно довольный полученным результатом. — Нравится? — протянул он, чуть отодвигаясь от своего спутника, чтобы тому было лучше видно. Кальдмееру, конечно, нравилось. Почему вообще Вальдес мог бы кому-то не понравиться… Впрочем, вслух он произнес иное. — Почему вы не прячете свою фразу? — вопрос не то чтобы мучает, но, кажется, никто никогда и не думал спрашивать Вальдеса о чем-то таком. Вдвойне очевидно должно быть это самому Кальдмееру, еще в первый же вечер заметившему, как ластится под него этот невозможный человек. Вальдес для проформы подумал пару мгновений, прежде чем ответить. — А почему я должен? Я, знаете, господин Кальдмеер, влюбленный волк… Кальдмеер передернул плечами: Вальдес произносил свою фразу так легко, да еще и так красноречиво сделал паузу после, что намека здесь не заметил бы разве что глухой. Была во всем их отношении друг к другу помимо разности статусов, характеров и опыта еще одна проблема — их фразы идеально подходили друг другу. Когда Кальдмеера в первый раз посетила такая мысль, он отогнал ее, как отгоняют назойливых насекомых, но та и не думала покидать свою законную жертву. Поначалу это пугало едва ли не больше, чем возможность умереть на суше и на чужбине, но по мере того, как затягивались раны, а дни становились длиннее, Кальдмеер свыкся с ней и позволил поселиться в душе, да и Вальдес, в конце концов, оказался довольно неплохим человеком. Он не давил, позволил остаться и поверил в него, помог залечить раны физические и те, что обычно затягиваются не один год. Сам бы сейчас не заболел… Кальдмеер тяжело вздохнул и поднялся с насиженного места, намекая, что пора бы возвращаться, и оставляя свой шанс на нежданное личное счастье болтаться на ветру. Наверное, Вальдес был довольно неплохим вариантом лично для него — что-то восхитительно яркое, далекое и несбыточное, в самый раз стареющему адмиралу, которого никто уже и не ждет. Но нужен ли самому Вальдесу «уже не хищник»? Еще год назад Кальдмеер бы задумался, но поражение на море и призракам погибших кораблей прибавило ему в летах, осыпав отяжелевшую голову серебром. Чудо, что он в принципе жив. Еще большее чудо, что при всей его нынешней кондиции он не нашел ничего лучше, чем, как кисейная барышня, тревожно метаться, рассуждая, что он не пара своему, господи боже, суженному. Язык не поворачивался так говорить о Вальдесе. Ему бы жениться да детей завести. Кальдмеер поймал себя на этой мысли, когда поворачивал ручку двери в отведенную ему комнату. Кажется, что-то такое его досточтимая матушка говорила и о нем самом, но где она и где он. Тем не менее, Кальдмеер неприятно поежился — он и подумать не мог, что когда-нибудь заговорит родительскими словами. Интересно, а что бы матушка сказала на его фразу?.. — Вы ведь видели мою фразу, господин Вальдес? — сорвалось в губ раньше, чем Кальдмеер взял себя в руки. Вальдес замер за его спиной, явно не ожидая такого вопроса. — Нет. Кальдмееру не нужно было оборачиваться, он и так знал, что Вальдес бессовестно ему врал. От этого на душе стало как-то невообразимо промозгло — чьи чувства он пытается сберечь своей ложью?.. Кальдмееру не нужна жалось, а уж тем более — от него. Он и сам неплохо с ней справляется. — Впрочем, если вы хотите показать… Вальдес, видимо, и сам понял, что сморозил чушь, и попытался было исправить ситуацию, но момент был безнадежно испорчен. Ну вот и кто его за язык тянул… Ответом ему стало безапелляционное и ледяное — ха-ха, ледяное: — Держите свое либидо при себе. *** Матушка ему в детстве рассказывала, что родственные души, однажды повстречавшись, больше не расстанутся никогда. Воспоминания о далеких задушевных сказках возвращаются к Олафу под мерное покачивание, скрип пера о бумагу и шепот волн за бортом. Ему кажется, что он до сих пор грезит на грани посмертия, а события прошедшего дня — лишь его больные видения, его слабость у границы жизни. Последние месяцы его существования сливались в единое болезненное воспоминание, он едва ли мог бы сказать, сколько действительно продолжалось его содержание в заключении. И все же вот он здесь, в чужой капитанской каюте, на чужом корабле, с человеком, которого, впрочем, уже никогда не сможет назвать чужим. Матушка говорила, что ни одни земные обстоятельства не разрушат связи двух предназначенных друг другу людей, и вот он Ротгер, выкравший его и перевесивший добрую часть офицерского состава дриксенского флота. Они так и не разрешили свои взаимные притязания в прошлую встречу, и Олаф знает, что у него едва ли хватит сил и дальше держать мину при невероятно бессмысленной игре. Сейчас это кажется ему таким очевидным, что он не удерживает смешка. — Похоже, вы оправляетесь, господин Кальдмеер. — Ротгер, конечно, не оставляет это без внимания. Он откладывает перо и подходит ближе. Они сидят почти как тогда на пляже, но Ротгер немного дальше и держит дистанцию, словно и сам не знает, что ему дальше делать, словно и сам, кажется, потратил все оставшиеся силы на сегодняшний маневр. Олаф виновато и глупо улыбается уголками губ — и Ротгер взрывается: — Нет, Олаф, вы меня, конечно, извините, но так нельзя! — Ротгер подрывается с места и в два шага оказывается у двери в каюту, разворачивается и шагает назад, и по кругу, по кругу, как подбитая чайка, а из слов его сочится неприкрытая обида. — Скажите, в чем я ошибся, что я не так делал? Я был слишком настойчив или, наоборот, недостаточно? Почему вы мне отказали? Вы же знали, что мы с вами!.. Может, тогда и всего вот этого бы не случилось. Ротгер неопределенно взмахнул руками, и Олаф не смог сдержать смешка. — Поверьте, господин Вальдес, дело не в вас. Едва ли внутреннего мальчишку Ротгера устраивал такой ответ. — Но тогда в вас! А это не так. Если вы думаете, что недостаточно хороши или что-то еще, если вас беспокоит ваша фраза, то… Дальше он придумать не смог и вместо продолжения тирады вдруг рухнул Олафу в ноги, положил голову ему на колени и произнес так жалобно и надломлено, как, наверное, не позволял себе никогда ранее: — К черту эти фразы, Олаф. Пожалуйста, просто не исчезайте больше. Олаф запустил в его волосы пятерней, разглаживая непослушные вихры. Вальдес не должен быть таким, но кто он, чтобы указывать. В конце концов, этот человек в очередной раз спас его жизнь и, кажется, совсем не заботился тем, что на это сказал бы сам Кальдмеер. Ему, по сути, и отыгрываться сейчас нечем, так что Олаф раскрывает свой последний козырь, и камень словно сваливается у него с сердца: — Полно вам, Ротгер, вы ведь влюбленный волк. С полсекунды уходит у Вальдеса, чтобы сообразить, и он вскакивает, неверяще заглядывая в лицо перед собой. Олаф видит в его глазах собственное отражение и на мгновение не может поверить, что действительно это сказал. Тем не менее он легко кивает, подтверждая приглашение, и Ротгер забывает, как дышать. — …уже не хищник, — выдыхает он, будто боится, что слова разлетятся осколками, растворятся в опустившемся безмолвии, исчезнут. Но они не исчезают: вспыхивают на коже рядом с его собственной фразой и застывают чернильной вязью, как у его собеседника. Олаф невольно тянется ладонью к груди, там, где уже у него проступает полная фраза. Ощущения не самые приятные, но бывало и хуже. Вальдес снова смотрит на него — в этот раз полными счастья глазами, снова прежний задорный мальчишка на ветру. Он вдруг тянет рубаху через голову, отбрасывает и возвращается к столу под удивленный взгляд Олафа. Торопливо сообщает: — Олаф, вы не поверите, я это сделать хотел с тех пор, как понял, что мы с вами предназначены друг для друга! Олаф недоверчиво хмыкает. Ротгер возвращается через минуту и горделиво выпячивает вперед грудь, где под их фразой красуется дополнение. Кальдмеер быстро оглядывает слова и леденеет внутри — кажется, он слишком рано сдался на милость этому человеку. — Только попробуйте это набить, Ротгер. В ответ Ротгер только смеется, ясно давая понять, что именно этим он и собирается заняться по возращении в город. Под витиеватым «влюбленный волк уже не хищник» красуется выведенное подрагивающей рукой «влюбленный волк теперь пушистик». Олаф делает в голове пометку до возвращения убедить Ротгера набить фразу хотя бы на дриксен.