"Красная стрела"

      — Скажите, а к нам никто не подсядет уже?       Поезд только-только тронулся, и проводник закрывал дверь вагона.       — Нет, теперь без остановки до самого Питера.       — Я тогда нижнюю полку займу, можно?       Я покупал верхнюю: она почти в два раза дешевле.       — Да, пожалуйста.       Мой попутчик вопросительно посмотрел на меня, когда я закрыл дверь на замок и стал застилать полку. Я объяснил:       — Обе нижние свободны, проводник разрешил занять.       — А билеты еще проверять будут? — спросил он и сделал такое движение губами, как будто размазывал гигиеническую помаду.       — Нет, до самого утра никто нам не помешает.       — Мне… надо, — пробормотал он и выскользнул наружу с полотенцем и косметичкой.       Милый питерский мальчик, светлые волосы, стильная стрижка, бородка, футболка с какой-то авангардной смутно непристойной картиной. Едет с научной конференции. Пишет диссер. Работает в школе. Очень хороший питерский мальчик. Ванечка.       За окном еще была Москва, а батарея под окном жарила уже вовсю, и я снял футболку.       Вернулся Ванечка и стал тоже перекладывать свою постель с верхней полки на нижнюю. Я потеснился, чтобы не мешать.       — Люблю поезда, — весело болтал он. — В детстве часто ездили к бабушке. В плацкарте, конечно. А однажды от музыкалки мы поехали с оркестром во Владивосток, представляешь? — он засмеялся. — Неделя в плацкарте без нормального туалета и душа!       Он еще что-то щебетал, а я развернул его за бедра и спустил штаны вместе с трусами, горячо подышал на головку и взял в рот. Он замолчал и как-то жалобно шмыгнул, а потом толкнулся, держа меня за затылок, и замер на несколько долгих секунд. Я постарался подавить непроизвольное движение диафрагмы. Он дал мне вздохнуть и повторил. Когда он больно дернул меня за волосы и поцеловал, сопящего и слюнявого, кусая за губу, я не выдержал. Завалил его животом на стол и выдохнул:       — Ну, держись.       А потом добавил:       — Шторки раздернуть тебе?       Забавно же: я буду его ебать, а он — любоваться проплывающим мимо пейзажами. Но Ванечка опустил лицо вниз и взялся руками за столешницу. Я немного помял его маленькую задницу, прикусил, полюбовался на покрывающую ее золотистый пушок и начал вылизывать. Умница мальчик: подготовился.       — Ммм, люблю, когда так делают, — прошептал он.       — Ах, ты какой! — усмехнулся я и принялся за дело усерднее.       Ванечка громко сопел и подавался мне навстречу.       Я нашарил в смазку и гандоны, потрогал и размял его дырку: убедился, что он готов, и сам приободрился после натягивания резинки.        — Прикинь, я случайно разноцветные купил, — заржал я. — Сейчас покажу тебе красную стрелу... и красный ствол... Красную площадь ты, наверное, уже видел?       Я провел хуем несколько раз по дырке сверху и присунул. До чего ж сладкий и узенький мальчик попался, аж в голове зазвенело. Я придержал его за плечо, чуть наклонился и прошептал:       — Сейчас покатаемся с тобой.       Кажется, он не дышал, пережидая. Я медленно толкался, гладил его под футболкой по бокам, по ребрам, ерошил волосы на затылке. Любого другого пидорка я бы просто трахнул, не касаясь лишний раз ничем, кроме хуя, но Ванечку хотелось трогать и облизывать, такой он был сладкий и сливочный. Как конфета «Коровка». Он скулил и ерзал, пару раз даже вскрикнул, не обращая внимание на шаги и разговоры за дверью купе. Я потянул его за плечо, поднимая, придерживая, лапая спереди.       — Ну, тише, тише, — шептал я в полупрозрачное ухо, целуя и покусывая. — Не зажимайся. Тебе же тоже нравится. Нравится...       Он нетвердо стоял на ногах, откинувшись на меня, и я, покачивая и поглаживая его, видел, что ему приходится стоять на цыпочках, чтобы удержаться на моем члене, как на колу. Я насадил его до самых яиц. Он снова вскрикнул, и я зажал ему рот ладонью; он замычал, жарко задышал, я вывернул ему шею и поцеловал. Взгляд у него был ошалевший. Солнце бросало на нас уже самые-самые последние лучи сквозь перелесок, и я все трогал и трогал его, золотистого и сомлевшего. Укусив его за загривок, я споткнулся о свои так и не снятые до конца джинсы и скомандовал:       — Ложись на полку.       Я подложил ему под голову подушку и задрал ноги повыше, чтобы подобраться к жопе. Мне нравилось, что волосы на яйцах и жопе он не бреет, а коротко подстригает, и если аккуратно шевелить их туда-сюда, не касаясь кожи, Ванька дышит часто и поверхностно. Дырка у него была мягкая и красная. Я хотел бы, чтобы, когда мы закончим, она не закрывалась. Я добавил смазки и трогал его там пальцами, разглядывая. Однако лицо у Ванечки было недовольным, похоже, что он стеснялся.       — Красивый, — совершенно искренне прошептал я, стараясь глядеть ему в лицо, а не в жопу. «Сучонок,» — проглотил я. Нельзя так Ванечку, только не его.       Он напрягся и скривился, когда я вошел.       — Вот ведь… отрастил хуище, — пожаловался он.       Я чуть не кончил от одного вида. Если немножко напрячь фантазию, можно представить, как мой хуй движется в нем, даже очертания на животе наметить можно. Но Ванечка все-таки не такой худой, чтобы это можно было по-настоящему увидеть. Через некоторое время я мог уже двигаться глубоко, Ванечка только иногда шипел и постанывал, прикрыв глаза и работая рукой. Он остановился, сжал свой член, переждал три моих движения и начал дрочить снова: оргазм оттягивает, хитрожопый пидорас. Тогда я забросил его ноги к себе на плечи, сложил его чуть не вдвое, так, что он совсем не мог пошевелиться, зажал рот ладонью и начал рвано и размашисто ебать. Ванечка заскулил, забился и опередил меня на полминуты.       Мы лежали на узкой неудобной полке, как младенчики в колыбельке. Звук колес и покачивание вагона почти убаюкали меня.       — Есть хочешь? — спросил я, встрепенувшись.       — Не. Ты ж мне шаверму принес.       Шаверму. Надо привыкать. Я встретил его с шаурмой перед поездом: до этого он был занят какими-то своими московскими делами. Ну теперь-то все выходные наши.       — Я все придумал, — сказал Ванечка. — Присмотрел квартиру на Петроградке, ребята оттуда съедут после сессии. Я уже договорился. Студию мою в Кудрово сдадим. Ты же?..       — Закончу проект и через полтора месяца уволюсь, — подтвердил я.       — А еще из парадной есть выход на крышу, и там можно… ну… ты понял. Из окон не видно.       Парадная. Еще словечко. И я представил себе, как мы летом сидим там, пьем пиво, смотрим на город, и на небо, и на людей внизу. Старая жестяная крыша, наверное, теплая, и мы трахаемся прямо под питерским небом… Хотя, наверное, правильнее будет говорить «занимаемся любовью»?       — Вань? — шепнул я в пушистую макушку.       Но он уже посапывал мне в плечо.