душа моя

Тэхён, очевидно, каким-то непостижимым образом чувствует, что с ним что-то не так. Даже несмотря на то, что Юнги перестраховался, приняв обезболивающее. И, как говорится, картина маслом: на носу — пластырь, на щеке — ссадина, подбородок — лилово-синий, а на шее — отпечатки чужих пальцев. Юнги, на самом деле, не агрессивный ни на грамм. Просто на насилие предпочитает отвечать насилием, что его, конечно, не красит, но приносит определённые плоды — доставать его перестают. И раньше было как-то попроще. Задирает кто-то — дал в бубен и аста ла виста! Прилететь может только от родителей и от администрации школы, если инцидент произошёл в учебное время или на территории учебного заведения. А теперь у него есть ещё Тэхён. Что с одной стороны — замечательно. А с другой — Господи, помоги. Юнги трусливо прячется под одеялом, натянув его на самую макушку. Вроде бы уже лоб ого-го, совершеннолетний, взрослый парень. А вся смелость вот взяла и куда-то фьють! и делась. — Милый, — глубоким вкрадчивым голосом зовёт Тэхён. — Мне уже всё твоя мама рассказала. Выползай оттуда. — Что, по попе бить будешь? — храбрится Юнги. — Если поможет — буду, — заявляет Тэхён. Кровать с левой стороны проседает, намекая Юнги на то, что его песенка спета. — Ну же, хватит заниматься ерундой. Юнги страдальчески вздыхает, неосознанно зацепив пальцами треснувшую губу, когда проводит рукой по лицу. Вот с такой вот скривившейся рожицей и показывается на свет божий. Для всех — местная гроза, а для Тэхёна — мягкий клубок, жаль не мяукающий. Хотя и может, да. Юнги никогда не хотел вызвать ужас в чужих глазах. Никогда не хотел обескровить от страха лицо, заставив здорово взбледнуть. Но Тэхён сейчас именно такой: испуганный, бледный, будто вот-вот вскочет и заорёт. — Значит так, — говорит тот не своим голосом. — Слушай меня внимательно. Если твоей жизни ничего не угрожает. Если ничего не угрожает чужой жизни, ты ни за что больше, никогда и ни при каких обстоятельствах в драку больше не лезешь. Ясно? Юнги слышит свой сердечный ритм в ушах. Перед глазами всё плывёт, а во рту становится сухо и мерзко. Тэхён ещё никогда ему не приказывал на правах Старшего. Никогда ещё не подавлял волю и не заставлял что-либо делать. И в этот первый раз Юнги худо. Ему плохо, больно и очень-очень холодно. Будто всю энергию вытянули, словно села батарейка. — Прости меня, прости меня, прости меня, — прорывается сквозь оглушающий рокот крови в ушах чужой взволнованный голос. — Прости меня, пожалуйста, Юнги, прости. Ты меня слышишь, дорогой? Малыш? Юнги продирается на поверхность сквозь своё заледеневшие сознание, растапливая холодные вязкие мысли чужими тёплыми объятиями. Тэхён знает в них толк. Несмотря на то, что они считай ровесники, восемнадцатилетки, Юнги — меньше, тоньше. Утопает в руках Тэхёна, растворяясь в его запахе и паря на волнах ритмичного сердцебиения. — Всё в порядке, — находит в себе силы Юнги. — Со мной всё нормально. — Нет, это не так, — машет головой Тэхён, пряча своё лицо на чужой груди. — Я больше никогда этого не сделаю. Никогда, клянусь. Я не знал, что это настолько ужасно. Я даже предположить это не мог. — Тэхён-и, родной, — нежно касаясь его волос, зовёт Юнги. — Я не злюсь на тебя, не обижаюсь и понимаю, зачем ты это сказал. Ты волнуешься обо мне так же, как и я волнуюсь о тебе. Это нормально, ведь я люблю тебя так же, как и ты меня. А все глупости делаются от большой любви. Юнги давно это понял, но ещё ни разу не озвучивал вслух. Сказать подобное почему-то сложно. Всё, должно быть, кроется в страхе быть отвергнутым. Но Юнги больше не боится этого, потому что знает, что Тэхён чувствует то же самое. И скромная улыбка, когда тот поднимает своё лицо, а Юнги большими пальцами вытирает слезинки с его щёк, только подтверждает это.