Magnolia

Ойкава залетает в квартиру, резко захлопывая за собой дверь. Под ребрами отбивает барабанную дробь. Все тело дрожит. На лбу выступают капельки пота. Дышать с каждой секундой все тяжелее. Ощущение, будто легкие сжимает в обхвате какой-то боец UFC. У Тоору перед глазами все медленно начинает плыть. Мутные пятна не позволяют нормально видеть. Он быстрым движением стаскивает кроссовки и забегает на кухню. Достает из холодильника бутылку воды и делает большой жадный глоток, а потом выливает немного на голову. Легче не становится. Тогда Ойкава делает то, что ему обычно приходится в таких ситуациях.        Ноутбук уже открыт и включен. Видео-звонок. Идет гудок. Связь медленно, но верно, по километру, по минуте, соединяет два материка. Две страны. Два далеких места. И двух близких людей.        На звонок отвечают спустя десять секунд. Однако Тоору кажется, что прошла целая вечность. Каждая секунда словно пытка. Ему отчаянно хочется кричать. Ему опять плохо. Тоска охватывает целиком, не выпуская из своих цепких объятий. А ведь еще с утра все было так хорошо. В Аргентине тепло. Дыши себе свежим воздухом, гуляй по шумному городу, смотри на мир. Казалось бы, что может быть не так?        Иваидзуми отвечает быстро. Как всегда, когда звонит Тоору. Он для него — единственный, ради кого Ива оставит свою работу. Своих японцев-волейболистов. Он — тот самый, ныне гражданин Аргентины, человек, который может раздражать до скрежета зубов, но который так дорог сердцу. — Ойкава? Это опять началось? — взволнованным голосом спрашивает Хаджиме. Тоору не сразу отвечает; его мысли сейчас где-то далеко. — А! Ива-чан, ты наконец ответил! — перед Иваидзуми предстает до боли знакомая картина: наигранная улыбка aka «Все хорошо. Я в порядке» — Ойкава, рассказывай! Ну сколько можно каждый раз закрываться?! — Иву-чана это злит. Каждый раз одного и то же. Каждый раз ему приходится выводить Тоору на разговор, заставлять доставать даже самые поганые эмоции из самых глубин. — Ива-чан… я тебе точно не надоел? — Ойкава сжимает руки в кулаки, пытается дышать ровно, чтобы унять волнение во всем теле. Пока получается не очень. — Ойкава… — Хаджиме тяжело вздыхает. Раньше бы он обозвал Тоору и накричал бы не него, но сейчас этого категорически нельзя делать. Человека с тревожным расстройством нельзя заставлять тревожиться еще сильнее. — Расскажи мне, что с тобой? По какой причине это сегодня произошло? — Иваидзуми ровным мягким голосом начинает терапию. «Ты — мой лечащий врач, Ива-чан», — однажды сказал Ойкава во время их романтической прогулки по Буэнос-Айросу. Стоя на пляже, смотря, как розовое солнце садится за горизонт, он не мог придумать ничего более романтичного. Хотя, если судить по реакции Хаджиме, это было очень хорошо сказано. В ту же ночь Ойкаву ждали нежнейшие страсти в стиле Иваидзуми: только он был способен сочетать в себе дикость, резкость и грубость с непомерной мягкостью, трепетностью и легкими касаниями по коже, которые каждый раз срывали крышу Тоору… — Ива-чан… Сегодня, идя по торговому центру, я внезапно почувствовал моральное давление. Мне показалось, будто я один среди толпы. Еле успел добраться до квартиры. Думал, что рухну прямо посреди улицы. После небольшой паузы Хаджиме говорит: — Продолжай, Ойкава. Не держи в себе. Тоору послушно кивает, делает большой глоток воды и продолжает: — Я старался не думать об этом, но больше так не могу. Ива-чан, без тебя я хочу выть и лезть на стены. Мне мало вот этого, — он указал на экран ноутбука, — мало каких-то ничтожных трехчасовых разговоров в день. Мало тебя, когда ты находишься по ту сторону экрана. Ива… — Тоору впервые его так назвал, отчего Хаджиме слегка вздрогнул. — Ива, приезжай ко мне… Снова. Знаю, прошу о невозможном, но и ты меня пойми. Я так больше не могу. Мое состояние мешает мне играть, здраво мыслить. Я ни жив, ни мертв. Чувствую себя никем. Только ты можешь мне помочь, пожалуйста, Ива… — чан… — голос Ойкавы дрогнул, он сделал глубокий вдох, но это не помогло. По щекам одна за другой начали стекать слезы. Тоору не выдержал, резко закрыл ноутбук, прервав звонок. Он снова глубоко, но рвано вздохнул и кинулся на кровать, лицом в подушку. — Ойкава?! Ойкава! — по ту сторону экрана Иваидзуми во всю запаниковал. За все разы, что он помогал Тоору справляться с приступами одиночества и тревожности, он не видел Ойкаву в настолько подавленном состоянии. Ива, задумавшись, повертел телефон в руках, поднялся со скамейки в раздевалке и направился в тренировочный зал. — Что-то случилось? — спросил Вакатоши, когда Хаджиме зашел. — Н-нет. вернее, да… Мне нужно взять небольшой отпуск и уехать на некоторое время. — Что-то срочное? — поинтересовался тренер. — Д-да, — угрюмо пробормотал Иваидзуми. — Тогда договорись с руководством и вперед. Только возвращайся скорее.                                       ***        Хаджиме шел вдоль просторного коридора. Было немного прохладно: в это время проветривали помещения. На экране телефона  высветилось: «Оплата прошла успешно. Ваш рейс ******»        Билет куплен. Через двадцать четыре часа Иваидзуми уже должен оказаться в Аргентине и обнимать Ойкаву, защищая его от всех невзгод, пряча от всего мира.                                       ***        Десять часов утра. Самолет приземлился в Буэнос-Айросе. Столица родины танго встречает Хаджиме жарким палящим солнцем, прохладными коктейлями и горячими, веселыми людьми. Еще в свою первую поездку Ива заметил, что в этой стране люди выглядят особенно живыми. Тогда ему казалось, что это должно помочь Ойкаве прийти в норму. Но теперь… Кажется, он затерялся среди всех этих живчиков.        Хаджиме не предупреждал Тоору о своем приезде. Они не созванивались со вчерашнего дня. Иве лишь остается надеяться, что с Ойкавой все более менее в порядке.        Вызвав такси, Иваидзуми диктует адрес на ломаном испанском (он выучил пару основных фраз, когда приехал сюда первый раз) в надежде, что его поймут правильно. Таксист, на удивление Ивы, понял все как надо и привез его в нужное место. Быстро расплатившись, Хаджиме выбегает из машины, залетая в подъезд и нажимая кнопку лифта. Сердце бешено колотится. Лифт рассекает этаж за этажом. Наконец, на семнадцатом номере он останавливается. Ива быстрыми шагами выходит и направляется в сторону двери, ведущей в квартиру человека, ради которого он, не особо раздумывая, пересек океан.        Стук в дверь. Молчание. Резкий звонок в домофон. Снова молчание. Кажется, будто мир поставлен на паузу. Тихо, и только машины где-то внизу разъезжают, заполняя атмосферу едкими отходами. Солнце прожаривает все вокруг. В некоторых открытых местах асфальт плавится. Плавится и терпение Ивы. Волнение подступает неприятным комом в горле, заставляя до боли закусывать губу. Хаджиме с новой силой стучит в дверь, звонит в домофон и даже выкрикивает: — Ойкава! Открывай! Я знаю, что ты сегодня дома! — но в ответ тишина. Никто не открывает. Никто не встречает Иву на пороге. Никто не лезет с сопливыми объятиями. Никто не говорит о том, как рад встрече. Никто не целует уже закусанные до крови, губы Иваидзуми. Хаджиме в растерянности сползает по стене напротив двери. Дрожащими руками он достает телефон, звонит на наизусть выученный номер. Идет мучительно-долгий гудок. «Абонент не отвечает», — звучит как приговор. Он пробует позвонить еще. Еще. И еще десять раз. «Оставьте сообщение после сигнала». Хаджиме в замешательстве ударяется затылком о стену. Ойкава не отвечает, не открывает. А Иваидзуми не знает, что ему делать. Он один, в другой стране. Кроме Тоору здесь никто ему не знаком.        Постепенно в голову начинают лезть ненормальные мысли. Страх подкрадывается, желая сожрать с потрохами. Все нутро пронизывает холодом, хотя на улице +35°. Ива прижимает голову к коленям, ожидая, непонятно чего. Вопрос о выламывании двери встает на кон, однако его Хаджиме будет рассматривать в последнюю очередь. *** Прошло три часа. Все это время Ива просидел в одном и том же положении в состоянии какого-то полудрема. Мышцы отекли, голова разболелась: волнения, джетлаг, стресс на общем фоне, страх за Ойкаву. Хаджиме поднялся, немного размялся и покосился на дверь. Он медленно подошел к ней и с размаху ударил. — Ойкава! — голос Иваидзуми дрогнул, — прошу, скажи мне, что ты там! Видишь, я приехал! Я здесь ради тебя одного. Я тоже скучал. Пожалуйста, открой дверь, давай поговорим? Ты же правда внутри, да? Ты же не мог куда-то уйти?! Ведь каждый четверг у тебя выходной, который ты проводишь дома. У меня ведь тоже в этот день выходной. И мы посвещаем его тому, что разговариваем часы напролет, — Хаджиме замолчал, пытаясь унять дрожь в голосе и подступающие слезы. —Знаешь, Тоору… Сегодня я прилетел к тебе на неопределенный срок. Я взял отпуск, и теперь мы можем побыть вместе, как ты и хотел. Как и я хотел. Здорово ведь? Так что давай, открой дверь. Хватит делать вид, что ты меня игнорируешь. Не бойся, я ведь принимаю тебя любым. Выйди ты заплаканным или с помятым лицом, я все равно тебя люблю. Любым, Тоору… — Ива уткнулся лбом в дверь. — Открой чертову дверь, мерзкий Ойкава! — голос парня сорвался на хриплый крик. Однако это сработало. За дверью послышалось шевеление, начал открываться замок, и через секунду Иваидзуми предстало заспанное лицо Ойкавы. — И-Ива-чан?! — Тоору вспыхнул и сразу же кинулся к Хаджиме, обнимая его и зацеловывая мокрое от редких слез лицо. — Ойкава! — огрызнулся Ива, собираясь уже наброситься на него с обвинениями, но вместо этого произнеся лишь любовное: «Чертов дурак…» *** Квартира Тоору будто ожила с приездом Иваидзуми. Стало светлее, воздух посвежел. На стенах играли солнечные блики. Горячий аргентинский полдень сжирал в своем кипящем рту весь город. Каждый житель в доме сидел либо с газетой, либо со льдом, либо под вентиляторами и кондиционерами. Ива лежал на просторной кровати в спальне Ойкавы, куда солнце добиралось реже. На его лбу лежал небольшой мешочек льда. Непривычная жара дала о себе знать слабостью в теле и сонливостью. Хотелось окунуться в ледяную воду и забыться на пару часов крепким сном. Размышления Хаджиме о желанном отдыхе прервал Тоору, вышедший из душа. Его лицо выглядело свежее, и настроение заметно стало лучше. Он улыбался. Подойдя к Иве, Ойкава поцеловал его в приоткрытые губы. От парня пахло последушевой свежестью. Шампунь с запахом кокоса и миндального молока идеально сочетался с ванильным гелем для тела. Ива, который был в душе первым, пах иначе. Яркий аромат мяты и ментола вступил в борьбу с мягкими, ненастойчивыми ароматами, используемыми Тоору. Противоположности притягиваются. Хаджиме убрал со лба мешочек со льдом и притянул Ойкаву к себе, уложив на грудь. Тот легко поддался, устраиваясь поудобнее на широкой грудной клетке парня. — Расскажи мне все, что тебя тревожит, — тихо произнес Иваидзуми. — Непременно, мой лечащий врач, — с нервной ухмылкой ответил Ойкава.