Отдамся в хорошие руки

Арсений перехватывает правую руку Тоши, что неумело сжимает деревянные палочки. — Давай пока отложим одну, — деревяшка опускается на кухонный стол. — А эту положим во впадину между большим и указательным… Второй точкой соприкосновения будет костяшка среднего, и зажми теперь её большим пальцем сверху… отлично… Та-ак, теперь чуть подтянем её вперёд, чтобы большая часть, которой будешь цеплять еду, выглядывала, — Арсений своими руками помогает правильно укладывать палочку, постоянно что-то поправляя: искусно играет роль учителя для омеги. — Осталась вторая, — он берёт её и подносит к руке мальчика. — Сожми её кончиками большого и указательного... Теперь поправь нижнюю так, чтобы ты чувствовал, что она устойчиво зафиксирована, и попробуй подвигать верхней. Это получается у Тоши не с первого раза, ведь нижняя палочка так и норовит съехать, не желая фиксироваться, но омега упорно пытается сделать всё, как озвучено — и вот он уже зачарованно наблюдает, как может шевелить палочками, прямо как те люди из ресторана. Смотреть на впечатлённого собственными успехами мальчика очень забавляет Арсения, и взрослый улыбается совсем по-доброму. Учить вот так вот чему-то новому омегу оказывается достаточно интересным и приятным занятием. Кухню заливает тёплый искусственный свет, не давая темноте за окном проникнуть в помещение. Оба сидят с ещё слегка влажными после душа волосами, и альфа любуется одетой в его вещи омегой, с которой почти не спадают чудом найденные шорты, а ворот майки совсем не оголяет неприлично много. Пожалуй, сейчас взрослый ощущает удовлетворение и спокойствие на душе. На задворках сознания больше не маячат беспокойные мысли о несчастном мальчишке, таком далёком, с которым происходит невесть что; а внутренний собственник чуть ли не урчит, когда мужчина нечаянно цепляется взглядом за след от зубов у хрупкой шеи и, конечно же, от осознания, что его мальчик в тепле и безопасности, совсем рядом. — Попробуй съесть одну штучку, — Арсений кивает на раскрытую коробку с роллами, обёрнутыми в аппетитную красную рыбку. Тоша тянется к ней, прихватывает один палочками, осторожно поднимает, а потом резко наклоняется и запихивает ролл в рот, чтобы тот, не дай бог, не упал раньше времени. Это вызывает несколько смешков у Арсения, и он прикрывает рукой глаза. — Ловко ты придумал… но лучше бы просто ладошкой подстраховал себя, — он подпирает рукой подбородок и снова смотрит на омегу, которая, зависнув взглядом на стене, кажется, полностью сосредотачивается на ощущении вкуса. — Ну как? Это «Филадельфия», нравится? — спрашивает, когда мальчик перестаёт жевать, проглатывая пищу. — Очень, — с лёгкой улыбкой и как-то застенчиво произносит Тоша, — спасибо. Арсений вскрывает себе упаковку с одноразовыми палочками, легко ломает соединяющую их деревяшку и тоже пробует суши. Он разделяет с омегой поздний ужин: роллы разбираются, и коробка постепенно пустеет — не без казусов у мальчика в виде выпадающей из хватки палочек еды. Насытившись, альфа откладывает приборы в сторону, вытирает рот салфеткой и смотрит задумчиво на уже закончившего с едой Тошу: тот сидит, сгорбившись и уставившись куда-то вниз, а пальцы его рук цепляются за край сиденья между ногами — мальчик выглядит зажато. Неудивительно, учитывая всё произошедшее с ним за последние часы. Мужчине сложно представить, какие переживания того сейчас одолевают. — Так что у тебя всё-таки случилось? Ты ведь не хотел возвращаться домой, так? — начиная разговор на интересующую тему, Арсений откидывается назад и прислоняется к спинке стула. Тоша поднимает взгляд на взрослого, удивляясь внезапному вопросу. Он не может никак объяснить себе, почему альфе может быть интересно нечто подобное, но омеге сейчас вообще всё его поведение непонятно. Арсений Сергеевич странный: то груб, то нежен — это сбивает мальчика с толку. Омега не знает, как себя вести, под что подстраиваться. Грубого стоит беспрекословно слушаться, а с нежным, вроде как, можно позволить себе чуть-чуть расслабиться. Тошу до сих пор смущает, что он расплакался прямо при альфе, причём на него за это, на удивление, не разозлились — только обняли, окутав теплом и успокоив одним своим присутствием. Очередная вещь, которую он не понимает и за которую, тем не менее, очень благодарен. Мысли возвращаются к заданному вопросу, и Тоша знает, что отвечать на него в любом случае придётся, даже если ему самому об этом немного неприятно говорить. Вообще, всё, что от него будут требовать, лучше выполнять добровольно. — Не хотел, потому что отец… он… — мальчик рвано выдыхает, — я думаю, он был близок к тому, чтобы убить меня… ножом, — говорит, тщательно подбирая слова. Арсений замирает, напрягшись. Он, конечно, предполагал, что произошло что-то серьёзное — мальчик был буквально в отчаянии — но ответ его всё равно неприятно удивляет. В голову начинают лезть мысли, углубляться в которые альфа бы не хотел: а если бы Тоша не пришёл сегодня к их месту? Если бы Арсений больше никогда не увидел мальчика? Приходит болезненное осознание, что он мог потерять сегодня своего малыша — этот одуванчик, чья жизнь могла так скоропостижно оборваться, а он бы и не узнал. — Я понимаю, что поздно опомнился, но всё же, — альфа потирает глаза пальцами, вспоминая о состоянии Тошиного тела. — У тебя ничего сильно не болит? Что-нибудь странное чувствуешь? Тоша окидывает быстрым взглядом своё тело, прислушивается к себе на всякий случай и, не заметив ничего необычного, мотает головой. — Хорошо… — альфа замолкает. В первый раз омеги, да ещё и с подобными следами побоев на теле, возможно, мужчине стоило быть более сдержанным. Арсений признаётся себе в том, что всё же немного переборщил, когда отпустил своего альфу и позволил обращаться с омегой так, как хотелось: зажать, лишая возможности сопротивляться, и взять по-животному грубо. А его малыш всё это стерпел и смиренно принял — это удивляло и в то же время заставляло ощутить удовлетворение своим выбором. — Тебе, наверное, нужно забрать из дома вещи. По какому графику твой отец работает? — Вещи… — Тоша не ожидал, что Арсений Сергеевич заговорит о них. Альфа весь диалог продолжает проявлять беспокойство о нём, и это кажется какой-то уловкой или обманом — в правдивость происходящего попросту не верится. — Я не уверен, что он вообще работает. Ну, я не знаю, что он делает, но он, бывает, просто пропадает внезапно на несколько часов… а иногда его целыми днями нет… — Хорошо. В таком случае, я могу и сам сходить и собрать всё, что перечислишь… но… может, ты хочешь сам? Это сложный вопрос, и альфа не знает, как лучше поступить. С одной стороны, если он один потащится в дом к омеге, то обезопасит Тошу от наверняка нежеланной встречи с отцом, но с другой, будет гораздо проще, если свои вещи будет собирать их владелец. Мальчик управится с этим быстрее, точно возьмёт всё, что надо, и при этом не будет испытывать смущения, которое мог бы, если бы Арсений шарился по его комнате. Поэтому лучше всего дать выбор самому Антону. — Я… я и сам могу, конечно, но одному мне немного страшно… — начинает робко. — Нет-нет, погоди. Я не имел это в виду. Если ты захочешь сам собрать свои вещи, я пойду с тобой. Просто подожду где-нибудь рядом и не буду мешать. Так ты хочешь сделать это сам? — Да… и это очень… м-м… мило с вашей стороны. Тоша, вообще, не очень понимает, что ему можно здесь сказать. Вроде бы очень хочется поблагодарить, а вроде всё происходящее напоминает какую-то шутку. Кажется, сейчас ему просто рассмеются в лицо с противным и громким «поверил?!», но ничего такого не происходит. Арсений Сергеевич сидит напротив, всё такой же серьёзный и задумчивый. — Ты же в школу ходишь, наверное? — альфа в ответ получает кивок. — Где находится? — Она недалеко от моего дома. Гвардейский переулок, пятьдесят. — А во сколько начало уроков? — Восемь тридцать. — Хм… Тогда я смогу тебя подвозить. Мне по времени отлично. Это всё так странно выглядит: будто Арсений Сергеевич планирует их дальнейшие взаимодействия, причём… долговременные; будто вовсе и не планирует выбрасывать омегу, наигравшись. — Давай так... Я понимаю, что ты чувствуешь себя здесь скованно — это нормально, — начинает альфа, обращая на себя внимание. — Просто хочу, чтобы ты знал, что можешь делать в этой квартире всё то же, что делал у себя дома. Все комнаты открыты для тебя. Любую еду, которая есть на кухне, можешь брать. В шкафы, тумбочки и прочее подобное смело заглядывай, ничего секретного дома не храню, — он уверенно перечисляет, заглядывая в лицо Тоши. — Всё понятно? Вопросы есть? — Да, да… всё понятно, — кивает омега. — Но… — он смущается и понимает, что не сможет озвучить то, что вертится в голове, — нет, ничего. — Без «ничего». Если хочешь что-то спросить, сделай это сейчас, малыш, — голос звучит мягко, но требовательно, и Тоша не может не подчиниться. — Я не понимаю, почему… вы так много разрешаете мне… Хотя совсем недавно вы говорили такие вещи, что я… мне казалось, что вы не будете со мной так возиться, — он жалеет, что на нём сейчас не свитер с длинным рукавом, таким, который можно натянуть до кончиков пальцев, пряча свою неловкость. — Какие это «такие вещи»? — заинтересованно переспрашивает Арсений. — Ну… м-м, когда вы меня… во время секса… — мальчик замолкает, смущённый пуще прежнего, а альфа невольно начинает улыбаться, когда понимает, о чём речь. Арсений протягивает руку к омеге, касается пальцами подбородка, не давая мальчику опустить голову, и поглаживает большим пальцем нежную кожу его щеки. Стоит объяснить несмышлёнышу, как работают заложенные в альф природой механизмы. — Ты очень хорошенький, Тош, и сильно меня заводишь. В такие моменты во мне говорит альфа, который хочет только одного — подчинить тебя, — слушая подобные откровенности, омега чувствует, как подкатывает жар к лицу, — но стоит ему насытиться, как он начнёт хотеть опекать тебя. Вот и я сейчас хочу сделать всё так, чтобы моей омеге было комфортно рядом со мной. В груди у Тоши собирается тепло: слова альфы звучат очень нежно и искренне, а это ласковое «моей омеге» заставляет что-то перевернуться в животе — но его страхи вновь вторгаются в разум, замещая тепло горечью, и мальчик резко отшатывается назад, разрывая контакт с ладонью. — Не понимаю… я этого не стою, — взгляд бегает по полу кухни, — я же ничего такого не сделал… Вы забрали меня к себе, хотя я просто ублажал вас ртом... Почему вы не обращаетесь со мной, как со шлюхой? Всё, что я могу делать для вас — это раздвигать перед вами ноги. Разве я заслуживаю заботы? — негодуя, нервно и сбивчиво блеет омега, пока не затихает к концу. Осознав, что наговорил, Тоша весь сжимается. Он очень давно не дерзил альфам и сейчас понимает — нужно было держать язык за зубами и дальше. Ему страшно даже просто взглянуть теперь на Арсения: омега не хочет увидеть злость, ложащуюся пугающим отпечатком на знакомое лицо. Сейчас на него поднимут руку и будет больно. Арсений встаёт со стула, а мальчик зажмуривается и сильнее сжимает пальцами сиденье, чтобы не упасть ненароком от удара. Это то, к чему он привык. Привык быть маленьким и слабым существом, полностью подвластным воле альфы. Бьют — терпи. У Арсения в груди что-то неприятно колет от понимания, что омежка боится его. Он бы никогда не смог позволить себе ударить Тошу — это же его малыш, беззащитный и трогательный: как такого можно обижать? — Тош, — тёплая ладонь ложится на хрупкое плечо, отчего мальчик еле заметно вздрагивает, — посмотри на меня. Омега слушается и поднимает взгляд на альфу: взрослый спокоен, лицо расслаблено. Отсутствие явных проявлений злости и соответствующего запаха позволяет Тоше ощутить облегчение. Напряжение потихоньку начинает отпускать его тело. Мальчика подтягивают выше, поднимая со стула, словно какого-нибудь котёнка, и прижимают к себе. Его обнимают, и омега не может удержаться от так и рвущихся наружу извинений: — Простите… простите, простите меня, — шепчет, прижимаясь к груди, и стискивает пальцами ткань майки. Он радуется, что на его слова не злятся, и пытается вбить себе в голову, что стоит больше помалкивать. — Тише-тише, всё хорошо, малыш. Ты можешь говорить со мной об этом. Я не буду злиться... — Арсений вздыхает. Омега росла в нездоровой обстановке и, естественно, не сможет так сразу принять его заботу. Мужчине придётся проявить терпение, приучая ребёнка к себе и к тому хорошему, что сможет сделать для него в будущем. — Ты не представляешь, как много омега значит для альфы. Ты достоин всего самого лучшего просто за то, что ты у меня есть, — голос успокаивает, а его обладатель прижимается губами к виску мальчика. Тоше очень уютно и тепло в объятиях, и он действительно расслабляется. Слова альфы пробирают его насквозь, и мальчик позволяет себе на секунду поверить в них, позволяет насладиться иллюзией чего-то хорошего до тех пор, пока его не окунут с головой в суровую реальность — а это, он уверен, обязательно случится. Арсений уводит их в спальню и укладывает спать под предлогом раннего подъёма, обещая Тоше заехать утром к нему домой, а затем отвезти в школу.

***

Арсений прикладывает таблетку к домофону, тот отзывается пиликаньем, и взрослый открывает дверь, пропуская вперёд омегу. Они входят в потрёпанный жизнью подъезд: скудно освещённый, пропахший куревом, с вызывающими надписями на стенах, перекрывающими одна другую. Арсений окидывает это всё поверхностным взглядом, пока они поднимаются по ступеням, и лишний раз убеждается, что Тоша жил в грязном и неспокойном месте: совершенно неподходящие для столь хрупкой омеги условия. Этот цветочек должен был расти на зелёных полях, залитых солнцем, а не возле трассы, задыхаясь от пыли и еле сводя концы с концами. Они останавливаются у нужной двери, Арсений отпирает её ключом Антона и входит первым, вслушиваясь в тишину квартиры. Мальчик осторожно прикрывает за ними дверь, и та издаёт тихий характерный щелчок. В нос бьёт лёгкий перегарный флёр, отчего альфа морщится. — Я подожду тебя здесь тогда, а ты иди собирай всё что нужно, — говорит, чуть приглушив голос. Тоша направляется к своей комнате, но почти сразу замирает, вздрогнув, когда замечает краем глаза, как в проходе слева от него появляется крупная мужская фигура. Омега буквально цепенеет, ощущая, как что-то скручивается в животе от страха. Он чуть поворачивается и взглядом бегает по отцовским рукам, которые, к облегчению Тоши, оказываются пусты. Арсений разглядывает с неприязнью альфу лет сорока с пропитым лицом нездорового цвета и небольшим животом: из-за полноты его тело невольно ассоциируется с медвежьим. Голова вовремя подкидывает изображение изящного омежьего тела, усыпанного синяками — и в Арсении медленно начинает закипать злость. Вот это пьяное нечто посмело обижать его малыша: избивать и морить голодом. Альфа уже перебирает в голове варианты экзекуций, которые не доведут мужика до смерти. — Так это ты, тварь, трахаешь моего сына! — подаёт хриплый голос отец, тыкая пальцем в Арсения. Ещё не отошедший ото сна альфа с шумом втягивает в себя воздух и переводит взгляд с незнакомца на сжавшегося мальчика. Ноги еле как справляются со своими функциями, потому он заваливается набок, прислоняясь к косяку. — А я думаю, кем от тебя несёт постоянно, паршивец, — выплёвывает злостно, встретившись взглядом с сыном. Слова отца заставляют Тошу пристыжённо уставиться в пол. Он всегда стеснялся этой темы, и каждый раз, как родитель говорил об этом, мальчика накрывал жгучий стыд. Запах омеги нередко смешивался с феромонами Арсения из-за контакта с его семенем. Что уж говорить про изменения в аромате, проявлявшиеся, когда Тоша проглатывал сперму альфы. Теперь же омега, помеченная, насквозь пропитана Арсением, и её запах недвусмысленно сообщает о всецелой принадлежности альфе. Так стыдно перед отцом, как сейчас, Тоше ещё никогда не было. Родитель прекрасно знает, что с ним делал альфа. Омега вспоминает, как его неоднократно звали шлюхой, прошмандовкой, малолетней проституткой, потаскухой и прочими отвратительными словами, которые каждый раз заставляли мальчика глотать горькие слёзы обиды. Эти оскорбления из уст собственного отца больно били по Тоше, и с каждым подобным высказыванием он только сильнее презирал себя. Омега неловко обхватывает себя руками, желая скрыться с глаз отца, чтобы не испытывать это унизительное чувство позора. Раздражённый, мужик делает шаг в сторону мальчика, но Арсений не даёт тому и шанса приблизиться к омеге: хватает Тошу за плечо и утягивает к себе за спину, пряча. — Я его забираю, — произносит чётко и твёрдо. Арсению очень хочется перейти на рык, чтобы показать непонятливому альфе, кто здесь и на что имеет право, но он не хочет начинать конфликт при омеге. Он чувствует, как Тоша жмётся к его спине и как держится за его руку, не желая отпускать: мальчик сейчас как никогда нуждается в поддержке. — А какого это хуя какой-то ублюдок забирает моего сына, а? — зато отец не стесняется переходить на рык, явно провоцируя. — Иди, Тош, и закончи с вещами побыстрее, — Арсений тщательно сдерживает начинающую закипать в жилах ярость. От активных действий останавливает только присутствие испуганной омеги. Он мягко подталкивает мальчика в нужном направлении: тот нехотя расцепляет хватку и быстрым шагом покидает коридор, скрываясь за дверями своей комнаты. — Он мой, — Арсений выпускает из себя гортанный звонкий рык, раздразнивая оппонента. Мужик первым кидается на Арсения, а тому не составляет труда отбить летящую в него руку, схватиться за неё же и ударить ногой прямо в пах. Мужик взвывает и сгибается, хватаясь руками за травмированное место. Он заваливается назад и падает на пол, выдыхая какой-то мерзкий кряхтящий звук. — У…блюдок… кх, сучара ты эдакая… Альфа продолжает неразборчиво бубнить себе под нос всяческие проклятия, а в голове Арсения невольно мелькает вопрос: откуда в подобных людях столько самоуверенности? Он бьёт со всего размаху прямо в живот сидячего и, когда тело скручивается, заходясь в кашле, снова наносит удар по паху носком ботинка. Мужик уже натурально скулит вперемешку с хрипами и, кажется, начинает плакать — жалкое зрелище. В Арсении продолжает кипеть кровь от одних только представлений, как это упитое тело обращалось с его нежным невинным мальчиком, но так и до убийства дойти недалеко — а это будет определённо лишним — поэтому мужчина старается успокоиться и отворачивается от своей «красной тряпки». Он и так успел сильно навредить мужику: между ног у того уже наверняка всё всмятку. Наворачивая круги по небольшому коридорчику с то и дело поскрипывающими половицами, Арсений поглядывает на скрючившееся тело и решает, наконец, заглянуть в комнату. — Ты как? — спрашивает альфа, приоткрыв дверь и застав Тошу у распахнутого шкафа. Омега дёргано разворачивается, оглядывает быстро Арсения и слегка отклоняется, будто пытается высмотреть за альфой своего отца, чьи завывания теперь доносятся до него отчётливее. — Беспокоишься за него? — спрашивает, заходя внутрь помещения и закрывая за собой дверь, приглушая этим раздражающие звуки. — Скорее, опасаюсь, — Тоша ёжится и снова разворачивается к шкафу. По правде, ему некомфортно не только от присутствия рядом отца, но и от услышанного. Фантазия рисует яркие картинки того, как Арсений приструнял его родителя. Омега понимает, что так мужчина защищал его, но всё равно невольно размышляет: может ли он сам так провиниться, чтобы получить в наказание пару ударов от взрослого сильного альфы. Это унизительно, но он бы их принял и повиновался бы любому решению мужчины, что приютил его. — Кажется, я закончил, — выдыхает мальчик. — Всю необходимую одежду сложил? Эту оставляешь? — Ну… я никакой особо не складывал. Она не влезет в рюкзак, а пакета у меня нет… Да и… я большую часть отсюда не ношу: вещи либо слишком старые и маленькие, либо чересчур изношенные, — говоря это, омега даже не выглядит расстроенно, скорее, будто сообщает привычную данность. — Тогда съездим сегодня-завтра в ТЦ и накупим тебе новой одежды, — сразу же решает Арсений. Мужчина улыбается, представляя, как будет водить свою робкую омегу по магазинам и покупать ей хорошие вещи. Истинное удовольствие для альфы обеспечивать таким образом свою пару. Тоша поначалу даже теряется, осмысливая услышанное. — Не стоит… вам не стоит столько тратить на меня… — Тоша возражает, но понимает, что так проявляет непослушание, и оттого говорит тихо и несмело. Арсений шагает ближе, зарывается пальцами одной руки в волосы на затылке омеги и притягивает ту к себе. Он оглаживает русую голову, пытаясь расслабить мальчика. — Малыш, я человек небедный и хочу, чтобы у тебя было много красивых и удобных вещей… — альфа водит носом по омежьей шее, оставляет поцелуй на ней, двумя быстрыми поцелуями поднимается к ушку. Его ладони по-хозяйски ложатся на талию мальчика. — Ты будешь у меня сытым и довольным, Тош, и если что-нибудь захочешь — тебе нужно лишь попросить. — На коленях?.. — разомлевший, омега неловко шепчет это, уткнувшись в мужское плечо. Для него логична мысль, что всё, что ему понадобится, он должен будет заработать, а потому спрашивает Арсения вполне серьёзно. — Необязательно, — улыбается альфа, — только если захочешь что-нибудь очень дорогое. — Я хочу только вас и ваши тёплые руки, — не поняв игривости мужчины, Тоша озвучивает первую пришедшую в голову мысль и смущённо замолкает: он выдал альфе те свои желания, которыми до недавних пор не делился. Арсений слышит в этих словах признание — откровенное и глубоко личное признание омеги в том, что она нуждается в альфе и его заботе. Несмотря на очевидность подобных желаний у Тоши, мужчина всё равно испытывает некий трепет от того, что это было сказано ему напрямую. Ещё буквально вчера омега ползал по асфальту, чтобы не умереть с голоду, унижался и сам же возбуждался от того, как его трахали в ротик, как заставляли делать приятно, толкаясь крупным членом внутрь. Часто, когда мальчика оставляли одного, он дрожащей рукой лез к себе в бельё, сжимал своё маленькое чувствительное возбуждение и, ощущая вкус спермы на языке, быстро доводил себя до конца. Он кончал, зажмурившись и поскуливая, представляя себя подмятым Арсением Сергеевичем, как его и так слабую волю полностью подавляют, а его тело заполняют своим семенем и вяжут. После Тоша всегда очень стыдился, что фантазирует о том, как его подчиняет взрослый альфа. А ещё он представлял, как Арсений гладит его по голове. В особенно сложные минуты, во время криков отца, в моменты, когда он чувствовал себя брошенным, мальчик вспоминал, как приятным весом ощущалась ладонь альфы на нём, вспоминал то тепло, которое дарило это короткое нежное прикосновение. Иногда, совсем редко, даже немного поневоле, Тоша фантазировал, как бы он мог жить с Арсением Сергеевичем. Каково это — постоянно ощущать на себе его руки, слушать его голос и вдыхать его запах. Просто быть рядом. Видимо, в тот момент он уже начал привязываться. От рук альфы исходило такое манящее тепло: омега вязла в нём и в своеобразных мечтах, в которых Арсений однажды просто говорит ему долгожданное «пойдём со мной» — но в реальности он молчал, а мальчик цеплялся невольно пальцами за штанину или краешек пальто, когда мужчина раз за разом покидал его. — Пойдём со мной, давай. Тебе ещё в школу надо, — раздаётся внезапно голос спереди, и Тоша видит развернувшегося к нему альфу. У Арсения на плече рюкзак с вещами мальчика. Омега оглядывается: они не так далеко отошли от подъезда его родной хрущёвки. Их окутывает приятно рассеивающийся по улице блеклый утренний свет. Вот она — реальность сейчас. Казавшаяся несбыточной и невероятной, мечта наконец сбылась и оказалась намного прекраснее всех самых смелых надежд омеги. Слёзы застилают взгляд и резво сбегают вниз, по щекам к подбородку. Как же много он плачет, он такой слабый. — Малыш… ну что такое? — у Арсения дёргаются вверх брови, он преодолевает расстояние между ними и видит, как омега сама тянет к нему ручки. Оценив этот жест и улыбнувшись, он прижимает к себе бесшумно плачущего Тошу. — Что тебя расстроило? — Это же не сон, да?.. Не сон? Я не хочу просыпаться… Я так не хочу просыпаться… — шепчет в отчаянии, пока слёзы впитываются в рубашку мужчины. — Ну конечно, не сон, что ты… — Арсений думает с секунду, прежде чем продолжить, поглаживая мальчика ладонью по спине. — Я рядом, Тош. Теперь всё будет по-другому. Он наслаждается хрупким телом в своих руках, ощущая его частое дыхание, наслаждается своим мальчиком, самым нежным и послушным, самым лучшим. Мужчина никак не ожидал, что в свои-то годы может так запасть на омегу, но ни о чём сейчас не жалеет. Тоша так счастлив, что ему позволено обнимать этого альфу. Он думает о какой-то несусветной глупости: что в какой-то мере хорошо, что отец схватил нож, ведь иначе мальчик так и не рискнул бы и не попросился к Арсению. — Не волнуйся ни о чём, одуванчик мой, я о тебе позабочусь, — и омеге хочется верить этому. Впервые за долгое время ему хочется вновь довериться кому-то.