Наследница Розье. Начало

Альбус Дамблдор, казалось, превратился в статую, настолько неподвижно он сидел, наблюдая за черноволосым молодым человеком. Том Реддл, грациозный и абсолютно безупречный даже в такой обыденной позе, сосредоточенно и с едва уловимой, присущей лишь ему надменной ленью исписывал пергамент тонким, элегантным почерком. Голубые глаза профессора, скрывавшиеся за линзами очков в форме полумесяца, светились неестественно ярким светом, но в этом сиянии не было и намека на то тепло и отеческую заботу, с которыми он обычно взирал на своих учеников. Напротив, во взгляде Дамблдора смешивались настороженность, глубокое подозрение, затаенная тревога и, несомненно, своеобразная, пугающая заинтересованность. Каждый раз, когда профессор так смотрел, Реддл ощущал едва ли не физический дискомфорт, словно холодные щупальца пытались проникнуть в его сознание. Он мысленно морщился от отвращения и усиленно укреплял свои ментальные блоки, выстраивая вокруг своего разума несокрушимую крепость, сквозь которую ни один легилимент, даже такой опытный, как Дамблдор, не смог бы прочесть ни единой мысли, ни единого потаенного желания. Том внутренне усмехался. Старый глупец, закосневший в своей самонадеянности, действительно полагал, что ему удастся прочитать его, как раскрытую книгу. Это было так предсказуемо. Профессор, вероятно, считал, что многолетний опыт преподавания дал ему ключ к любой душе, но он явно недооценивал глубину Тома. Реддл давно научился контролировать каждое выражение своего лица, каждый взмах ресниц, каждую интонацию. Его истинные мысли и амбиции были спрятаны глубоко под покровом идеального фасада, созданного им самим. В своей безупречности Том видел не только защиту, но и оружие, способное сводить с ума тех, кто пытался найти в нем изъяны. Закончив очередной абзац, Реддл аккуратно отложил перо, позволяя себе короткую передышку. Его взгляд, словно по наитию, скользнул к соседке по парте. Менсия Розье сидела с точно таким же скучающим, если не сказать безразличным, видом, неторопливо дописывая эссе о пяти «принципиальных исключениях» к Закону Гэмпа об элементарной трансфигурации — тема, которая, судя по ее выражению лица, была для нее не более интересна, чем сбор трав. Светловолосая девушка обладала редким даром находить новые и, как правило, крайне едкие эпитеты для описания своего недовольства происходящим. Этими язвительными замечаниями, произнесенными шепотом или выраженными лишь движением губ, она не забывала делиться с Реддлом. Его это порядком смешило. Менсия была одной из немногих, кто мог позволить себе такую дерзость в его присутствии, и Том находил в этом нечто вроде извращенной прелести. Конечно, внешне он оставался невозмутим, но внутренне каждый раз одобрял ее бунтарский дух, который столь точно отражал его собственное тайное презрение ко всему школьному укладу. Том поднял руку, его движение было настолько плавным и отточенным, что это выглядело почти театрально. Он прекрасно знал, что его секундный интерес к мисс Розье не остался незамеченным внимательным профессором. Это была часть его игры — тонкие намеки, едва заметные детали, которые могли бы отвлечь Дамблдора, заставить его анализировать не то, что нужно. — Да, мистер Реддл? — вопросительно склонил голову профессор Дамблдор, и в его голосе слышалась та же напряженная вежливость, что и в его взгляде. Профессор явно пытался скрыть свое раздражение тем, что Том продолжал быть загадкой. При звуке имени Реддла, Менсия оторвалась от своей работы. Движение было резким, почти нервным. Она быстро заправила прядь своих светлых волос за ухо, освобождая лицо, и посмотрела на старосту Слизерина. Ее взгляд, острый и аналитический, пробежался по его полностью исписанному каллиграфическим почерком пергаменту. Убедившись, что он уже давно завершил задание, она вернулась к написанию своего эссе, однако ее собственное перо словно стало тяжелее. — Могу ли я перейти к практической части, сэр? — голос Тома был низким и совершенно спокойным, лишенным какого-либо нетерпения или высокомерия, хотя последнее, несомненно, присутствовало в его мыслях. Том заметил, как замерло перо в руке Менсии. Ее плечи, скрытые под черной мантией, едва заметно передёрнулись, как от невольного озноба или внутреннего напряжения. Этот крошечный, почти незаметный жест был для Реддла лучшим комплиментом. Он удовлетворенно хмыкнул, испытывая почти мазахисткое наслаждение от того, как его превосходство влияло на окружающих, заставляя их осознавать собственную незначительность. Профессор Дамблдор медленно кивнул, разрешая начать. Однако его глаза, полные подозрений, все так же прищуренно следили за каждым шагом ученика. Он буквально буравил Тома взглядом, пытаясь найти хоть малейшую зацепку, любую ошибку, любой признак использования запрещенных методов. Но Том не дал ему такой возможности. Его движения палочкой были совершенными, отточенными до автоматизма, доведенными до абсолютного мастерства. Каждое заклинание он произносил с идеальной четкостью, его голос не дрогнул ни на йоту. И, конечно же, результат был непревзойденным, достигнутым с первой же, легкой попытки. Грязно-серый камень, лежавший на его парте, под взмахом палочки Тома Реддла мгновенно преобразился в изящную, мерцающую хрустальную фигурку горгульи, ее грани идеально отражали свет, создавая радужные блики. Дамблдор, как бы сильно он ни хотел найти изъян, не мог ни к чему придраться. Работа была выполнена безупречно. С чувством полного, абсолютного превосходства Том Реддл собрал свои вещи. Он покинул кабинет, в голове прокручивая свой очередной триумф над старым глупцом. Дамблдор, со всей своей мудростью и силой, оказался бессилен перед его отточенным мастерством и непроницаемым разумом. Это был лишь еще один шаг на пути к его величию, подтверждение того, что никто не сможет стоять у него на пути. Как только дверь за Томом Реддлом закрылась, в классе воцарилась тишина, нарушаемая лишь шелестом пергамента и скрипом перьев оставшихся учеников. Альбус Дамблдор медленно повернулся. Его внимание вновь обратилось к мисс Розье, но не к ее эссе или ее выражению лица. В очередной раз его взгляд, цепкий и проницательный, врезался в предмет, находившийся на шее девушки. Это был темно-синий, идеально круглый драгоценный камень, покоившийся на черной бархатной мантии, чуть выше ключиц. Камень был не просто красив — он казался древним, обладающим своей собственной, почти живой энергией. Он не блестел ярко, как обычные бриллианты, а скорее поглощал свет, мерцая изнутри глубоким, необъяснимым синим оттенком. Профессор Дамблдор долго и задумчиво всматривался в этот кулон. Он не мог понять, что именно так притягивало его в этом украшении, но каждый раз, когда его взгляд падал на него, в душе профессора поселялось странное, щемящее предчувствие, словно камень был ключом к какой-то давно забытой тайне или предвестником грядущих событий. Он чувствовал, что этот простой кулон, казавшийся лишь украшением, был куда значительнее, чем Менсия, возможно, даже сама знала. И это ощущение было тревожнее любого идеального заклинания Тома Реддла. Гарри Поттер с резким, судорожным вздохом вынырнул из прохладных глубин Омута памяти. Ощущение падения сквозь вихри чужого прошлого резко оборвалось, и он вновь оказался в полумраке директорского кабинета. Его трясло. Воздух, пропитанный ароматом сушеных трав и старого пергамента, показался ему непривычно спертым. Сердце бешено колотилось в груди, отдаваясь глухими ударами в ушах. Гарри оперся ладонями о холодный каменный край чаши, чувствуя, как его пальцы, влажные от нервного пота, скользят по гладкому камню. Он поднял взгляд на Альбуса Дамблдора. В ярко-зеленых глазах юноши отражалась целая буря: глубокое замешательство, неуверенность и гнетущее чувство потери контроля. Весь мир, который он выстраивал вокруг образа Темного Лорда, сейчас трещал по швам. — Профессор, я… я не совсем понимаю… — голос Гарри предательски дрогнул. Он сглотнул, пытаясь унять подступивший к горлу ком. — Это ведь не то, что вы мне показывали раньше. Это не… не было похоже на расчет. Это было что-то другое. Это… Он запнулся, снова бросив взгляд на директора. В подернутых дымкой голубых глазах Дамблдора не было прежнего спокойствия. Впервые за все время их знакомства Гарри видел наставника таким — уязвимым, словно на него внезапно обрушилась тяжесть воспоминаний, которые он слишком долго держал запертыми. Поттеру стало по-настоящему страшно. Этот ужас был холодным, пробирающим до костей, — не страх смерти, а страх непонимания природы того чудовища, с которым ему предстояло сразиться. — Вам кажется, что вы видите нечто иное, Гарри? — тихо, почти шепотом спросил Дамблдор. Его голос звучал хрипло. — Расскажите мне, что именно вы увидели. Что заставило вас так побледнеть? — Я увидел… обычную девушку, — Гарри почти выкрикнул это, пытаясь сбросить оцепенение. — Но она смотрела на него не так, как все остальные в школе. В ней не было страха, сэр. В ней было что-то… вызывающее. И Реддл… он смотрел на неё не как на пешку. Он смотрел на неё так, словно она была единственным живым существом в этом кабинете. Почему вы молчали об этом? — Скрытность — это одна из привычек, которую я приобрел за долгие годы жизни, — Дамблдор медленно опустился в свое кресло, сцепив длинные пальцы. — Но в данном случае… я просто не был уверен, что это знание поможет вам победить. — Поможет? — Гарри сделал шаг вперед, его голос стал жестче. — Профессор, если он был способен на привязанность, если он мог чувствовать хоть что-то, кроме жажды власти, то это меняет всё! Почему вы не сказали мне раньше? Дамблдор тяжело выдохнул. Его плечи, казалось, опустились под грузом невидимых лет. — Да, мой мальчик, — проговорил он, глядя куда-то сквозь Гарри, в пустоту кабинета. — Поначалу я сам не мог определить, что именно связывает двух столь разных людей. Они казались абсолютными противоположностями. Реддл — холодный расчет и амбиции, и она… Мисс Розье всегда была прилежной ученицей. Она обладала редким даром — умением замечать красоту там, где остальные видели лишь утилитарность. По моему мнению, она искренне старалась держаться подальше от интриг и той ядовитой компании, что собиралась вокруг Тома. Она была как свет в его бесконечной тьме. — И она… она тоже видела в нем человека? — Гарри не сводил с профессора пристального, почти болезненного взгляда. — Она видела в нем то, что он отчаянно пытался скрыть, — ответил Дамблдор, и в его глазах блеснула странная, почти печальная искра. — Но, боюсь, именно это и стало ее проклятием. Гарри, вы должны понять: для человека вроде Тома привязанность — это не спасение. Это слабость. И, в конечном счете, он всегда уничтожает всё, что делает его слабым. — Вы думаете, он убил ее? — спросил Гарри, и этот вопрос прозвучал в тишине кабинета как приговор. Дамблдор медленно покачал головой, и это движение было мучительнее любых слов. — Воспоминания — это коварная штука, Гарри. Иногда то, что мы помним, лишь искаженное отражение правды. Мы идем дальше. Нам предстоит увидеть, почему именно свет, который она излучала, в конце концов погас. *** Менсия закинула тяжёлую сумку и тёплую мантию на широкий каменный выступ у окна, оперлась спиной о холодную стену и на мгновение прикрыла глаза. За стеклом белые хлопья снега торопливо стелились по внутреннему двору, покрывали склоны и ветви деревьев, а дальше, за крепостными стенами, туманно проступал Хогсмид — тот самый мир, в который она не выбиралась уже не одну неделю из‑за бесконечных обязанностей. Шёрстяной воротник мантии пахнул дымом и горячим шоколадом, а холод от камня ощущался в ладонях, когда она оперлась на него. В такие минуты Менсия ощущала странную смесь сожаления и облегчения. Она вновь и вновь перечитывала письма от сестры Друэллы — каждое новое послание было исполнено тихого счастья: свадьба, фамилия Блэк, старинный дом, ожидание ребёнка. Судьба Друэллы выглядела словно логическая формула, расписанная с рождения: брак с Сигнусом, образцовая жена, а главное — продолжение «чистоты» рода. Менсия улыбалась, но эта улыбка была горькой. Она молилась, чтобы её собственная жизнь не сложилась по тому же шаблону, и тихо радовалась тому, что отец пока не торопил её с помолвкой. Эта отсрочка давала ей пространство дышать. Девушка присела рядом с вещами, свесила правую ногу и, не думая, начала болтать ею, как в детстве — до тех пор, пока кто‑нибудь из взрослых не заметит и не наведёт трость. Этот рефлекс возвращал память о безопасности и одновременно о наказании: тогда, когда мир был предсказуем, и любое отклонение от курса немедленно исправлялось. — Не пристало высокородной леди сидеть в подобной позе, — раздался упрёк с той самой ровной интонацией, которую Менсия знала лучше, чем собственное отражение. Она не повернулась сразу. Этот голос появлялся всегда вовремя вместе с холодной ухмылкой, что притягивала взгляды. Том Реддл стоял в метре от неё, в полной боевой выкладке префекта — идеально выглаженная чёрная мантия, белая рубашка, серебряный значок со знаком змеи. Парень держал осанку, свойственную людям, которые родились с уверенностью в собственной правоте. Менсия потянулась, показывая зубы в насмешливой улыбке: — А ты всегда был таким наблюдательным, Том, что даже мои ноги вызывает у тебя моральное беспокойство? Реддл усмехнулся, и в его взгляде промелькнула та самая ледяная уверенность, которую она уже успела возненавидеть. — Волнуешься? — спросил Том, подходя чуть ближе. Его шаги были точны, но не навязчивы; он намеренно поставил себя так, чтобы заслонить её от проходящих учеников, словно охраняя или, что хуже, контролируя ситуацию. Менсия фыркнула: — Переживаю за что? За репутацию школы?.. за твою славу префекта?.. или за кого‑то ещё? Он отвечал мягко, с лукавой улыбкой: — О репутации, конечно. И о судьбе друга. А ты чем обеспокоена? Менсия откинулась назад на мрамор и, глядя на снежные хлопья, ответила почти шёпотом, не желая показывать уязвимости: — О том, что моя жизнь станет расписана по чужим меркам. О письмах, которые говорят мне, как надо жить. Иногда мне кажется, что я — не человек, а просто строчка в завещании. Реддл на мгновение задумался, и это было необычно — он редко давал себе паузы. Взгляд его скользнул от лица Менсии к бедру, коротким движением проследил контур ткани юбки, а затем вновь вернулся к её глазам. Тёмно‑синий галстук неаккуратно свисал, рукава рубашки были слегка закатаны — мелкие признаки, которые казались ему значимыми. — Это не ответ. Что ты хочешь, Мэнси? Что заставляет тебя бежать от судьбы? Её сердце забилось чуть сильнее от раздираемых душу эмоций: с одной стороны она чувствовала раздражение, оттого что он так легко вмешивался, с другой — горячую искру удовольствия от вызова. Девушка встала, отбросив волосы с плеча, и в ответ повернулась к нему боком, чуть приподнимая подбородок. — Хочешь усложнить мне жизнь? — усмехнулась она. — Слушай, у меня нет привычки рассказывать о своих страхах всем подряд. Но если тебе так интересно, я боюсь остаться такой же, как Друэлла. Я боюсь, что однажды проснусь и увижу себя в зеркале в платье, выбранном отцом, и под руку с человеком, которого презираю. Реддл приблизился ещё на шаг и осторожно коснулся её щеки кончиками пальцев — аккуратно, но целенаправленно. Мягкая подушечка пальца провела по нежной коже, затем остановилась у губ. Менсия ощутила тепло и мгновенно, почти рефлекторно, сжала его палец губами, проводя языком по фаланге. Это было провокационно, но не претендовало на что‑то однозначное — скорее игру, проверку на грани. — Ты играешь, — заметил он тихо. — Но это игра с огнём. — А кто сказал, что мне не нравится огонь? — отозвалась Менсия. Её голос был твердым; за ним скрывалась смесь возбуждения и раздражения. Она не желала признавать, что ей нравилось, как слизеринец стоял рядом с ней, как его присутствие выводило её. Менсия посмотрела на него, в её глазах промелькнул вызов и искренняя усталость одновременно. — Ты знаешь, что я не верю словам, Том. Особенно от тех, кто умеет хорошо их подбирать. Но если бы ты хотел… — она сделала паузу и, без всякой робости, прижалась губами к его пальцу, — то я бы не стала сдерживать тебя. Редлл задержал дыхание, когда она медленно провела языком. В этот миг всё было ясно — их игра перешла грань слов к телесности, но та граница была взаимной, хрупкой и требовала согласия. Том наклонился и, сдержав себя, прошептал: — Тогда не делай шагов, о которых пожалеешь. Я не собираюсь обещать много. Они стояли таким образом, в круге лёгкого тепла и взглядах, обмениваясь словами и прикосновениями, которые значили больше, чем простая близость. Менсия чувствовала, что ей нравилась эта игра — была в ней искра, которая одновременно радовала и ужасала, напоминая о том, что Том мог стать тем человеком, чья тьма поглотит свет. И именно это противоречие — желание и отвращение, власть и страх — делало их общение таким тяжелым и притягательным одновременно. — Поверь мне, от тебя я ничего не ожидаю, — фыркнула девушка, — больно надо. Реддл перехватил её запястье, крепко сжав: — Лучше не открывай свой рот, когда захочешь съязвить мне, — холодным тоном произнёс Реддл и отстранился, отступая на шаг, будто расстояние было аргументом в его пользу. — А я думала, тебе нравится, когда мой рот открыт, — парировала она, не отводя взгляда. Её голос был лёгким, но в нём слышалась намеренная провокация; Менсия умела дразнить, и делала это осознанно. У Реддла непроизвольно сжалась челюсть. Каждый раз, когда эта наглая когтевранка позволяла себе больше, чем позволено, у него рвалась на поверхность смесь раздражения и глухого удовольствия — раздражение, потому что она выводила его из равновесия, и удовольствие, потому что кому-то удавалось поколебать то, что он так тщательно поддерживал. Том вспомнил тот случай, когда ещё ребёнком она ударилась об него в одном из пустых коридоров и выдавила: «Я пожалуюсь брату!» Он помнил, как тот мальчик, её брат, смотрел на него уже тогда с благоговейным трепетом — и как маленькая Менсия, громко и с вызовом, добавляла гордое «Это мой брат». Сегодня воспоминание вызывало только презрение: зачем она тогда делала это, если теперь продолжала играть в ту же игру, только с иным смыслом? Менсия получала чистое удовольствие от его внутренней борьбы. Девушка видела, как Том напрягался, как пытался сдержать недовольство, и это давало ей ощущение власти — не над ним, а над ситуацией. Она всегда считала себя чуть бессмертной в таких словесных дуэлях: тонкая улыбка, едва заметный жест — и Реддл уже не владеет собой. В своей компании он выглядел увереннее всех, поэтому поддёвки приносили ей ещё большее удовлетворение. — Ты принесла? — внезапно спросил он, переведя разговор, как будто пытаясь вернуть контроль. Менсия недовольно цокнула языком, подтянула сумку к себе и, не раскрывая её полностью, вынула пару потёртых томиков. Обложки были старыми, бумага потрёпана, на корешках виднелись следы частого перелистывания — книги о крестражах, насыщенные знаниями, которые не встречались в обычных библиотеках. Реддл на секунду позволил себе довольную усмешку. Его настроение действительно испортить было непросто; чаще всего он был неудержим в своем спокойствии. Но в мыслях крутилось и другое — он не любил, когда кто‑то, особенно кто‑то с её лёгкостью, вмешивался в его сферу ответственности. — Почему не попросил Адриана? — Менсия бросила имя брата легко, как камешек в воду. Упоминание однокурсника заставило Реддла едва заметно нахмуриться; это было верным ключом к его реакциям, и он умело попытался скрыть взгляд, словно не желая выдавать слабину. Он отвечал сухо: — Не твоё дело. Менсия прищурилась, прижимая книги плотнее к себе: — Так и книги не твои, Реддл. Фраза была ничем не замаскированной провокацией: Розье указывала на границы, которые он стремился очертить, и одновременно на то, что никто и ничто не принадлежало ему целиком. Между ними повисла тишина; в коридоре раздавались чьи‑то шаги, и, казалось, даже воздух притих. Реддл сделал вдох, медленно, как человек, привыкший взвешивать каждое слово. Ему хотелось ответить резче, но он знал, что открытая конфронтация сыграет на руку Менсии. Вместо этого он позволил себе тонкую иронию: — Книги — как секреты. Неприятно, когда их воруют, но ещё неприятнее, когда их читают те, кто недостаточно разумнее, чтобы понять смысл. Менсия усмехнулась в ответ на это «взрослое» поучение. — Может, я читаю как раз для того, чтобы понять, — заметила она. — Не все секреты — для избранных, Том. Иногда они просто ждут, пока их прочтут. Он прищурился. Ему нравилось, что её дерзость не была пустой: под ней скрывался разум, интерес и некая хрупкая усталость, которую он ещё не научился распознавать. В этом — и беда, и притяжение. — Если тебе так нужны эти книги, то возьми их, — почти невинно произнесла Менсия, пряча потрёпанные фолианты за спину. Этот жест заставил её податься вперёд, из-за чего расстояние между ними сократилось до опасного минимума. Её вызывающая поза, полуприкрытые веки и лёгкая, дразнящая улыбка были прямым приглашением к действию, которое Реддл не собирался игнорировать. В его глазах полыхнуло опасное пламя, стирая привычную маску холодного превосходства. Том шагнул вперёд, полностью лишая её пространства для маневра и прижимая спиной к холодному каменному выступу. Контраст между ледяным мрамором позади и обжигающим жаром его тела, оказавшегося вплотную к ней, заставил Менсию судорожно вздохнуть. Она почувствовала, как её сердце пропустило удар, а затем забилось в бешеном, рваном ритме. — Ты думаешь, что можешь диктовать мне условия? — тихо, почти угрожающе прошептал он, склоняясь к её лицу так близко, что его дыхание опалило её губы. Вместо ответа Менсия лишь приподняла подбородок, бесстрашно встречая его потемневший взгляд. Реддл медленно завёл обе руки ей за спину, якобы только для того, чтобы забрать вожделенные книги. Его пальцы коснулись её запястий, крепко перехватывая их и лишая возможности двигаться, в то время как широкие ладони прижались к обложкам фолиантов. Но он не спешил забирать добычу. Его тело навалилось на неё сильнее, заставляя ощутить каждую линию его сильной фигуры через ткань мантии. Менсия почувствовала, как его горячая ладонь скользнула выше по её талии, собственническим жестом притягивая её бёдра ближе к себе. Между ними не осталось свободного воздуха. Она невольно приоткрыла рот, шумно выдыхая, и в ту же секунду Том накрыл её губы своими. Это не было нежным поцелуем. В его напоре сквозила яростная потребность подчинить, сломить её сопротивление и одновременно раствориться в этом запретном ощущении. Он целовал её требовательно, глубоко, сминая её губы и заставляя Менсию тихо застонать. Этот звук лишь подлил масла в огонь: Том сильнее сжал её талию, прижимая девушку к стене с такой силой, словно пытался сделать их единым целым. Менсия ответила на поцелуй с не меньшей страстью, её пальцы выпустили книги, которые с глухим стуком упали на каменный пол, и судорожно вцепились в плечи Реддла, сминая дорогую ткань его мантии. Она чувствовала, как его свободная рука скользнула под её подбородок, пальцы собственнически сжали её шею, заставляя запрокинуть голову ещё сильнее для более глубокого, дурманящего поцелуя. Воздуха катастрофически не хватало, голова кружилась, но ни один из них не желал уступать в этой безмолвной, но невероятно горячей борьбе за доминирование. Том остановил поцелуй и отступил на полшага, не отпуская её рук полностью — пальцы ещё легонько касались ткани её мантии. Менсия с трудом выровняла дыхание. Внутри всё бурлило: возбуждение, страх, хитрая радость от того, что она сумела вывести его из привычного равновесия, и внезапная тревога за то, как далеко они могут зайти. *** Гарри Поттер замер, не в силах отвести взгляд от старой колдографии. Поверхность снимка слегка мерцала в свете магических светильников, и запечатленные на ней фигуры продолжали свой бесконечный, безмолвный танец в прошлом. В центре кадра, сияя от самодовольства, расположился Гораций Слизнорт — тогда еще подтянутый, с пышными усами и в роскошном бархатном жилете. Но не он приковывал внимание Гарри. Юноша чувствовал странное покалывание в кончиках пальцев: вежливо улыбающаяся волшебница, стоявшая по правую руку от профессора, казалась ему смутно, почти мучительно знакомой. Было ли дело в линии ее скул или в том, как гордо она держала голову? На ней было платье глубокого изумрудного цвета, но на груди не было того самого кулона, который Гарри уже видел в Омуте памяти. Но больше всего поражал Том Реддл. Он стоял за ее спиной, и его длинные, бледные пальцы собственнически покоились на ее талии. Это не было жестом нежности — это было клеймо. Том прижимал ее к себе с такой силой и уверенностью, будто заявлял всему миру: «Это принадлежит мне». — Профессор… — Гарри наконец обрел голос, хотя тот и звучал несколько хрипло. — Они… они были парой? В смысле, по-настоящему? Вопрос казался логичным, но внутри Гарри всё протестовало против самой мысли о том, что Волан-де-Морт мог испытывать нечто похожее на романтическую привязанность. Альбус Дамблдор, стоявший у окна, медленно повернулся. На его лице промелькнула странная печальная усмешка, которая лишь сильнее встревожила Гарри. — Ох, Гарри, — выдохнул директор, подходя ближе и заглядывая в снимок через плечо ученика. — Если бы ты только знал, сколько перьев было исписано в те годы в тайных девичьих дневниках и сколько слухов ходило по гостиным факультетов. Думаю, этот вопрос в то время интересовал абсолютно всех в Хогвартсе… кроме них самих. Или, вернее сказать, они делали всё, чтобы окружающие оставались в неведении. — Но посмотрите, как он держит её, — Гарри указал пальцем на руку Реддла. — Это не похоже на простую дружбу. Он словно боится, что она сделает шаг в сторону. — Ты очень проницателен, Гарри, — кивнул Дамблдор, и его глаза блеснули за линзами очков-половинок. — Видишь ли, наследница одного из самых древних и влиятельных чистокровных родов и один из самых выдающихся, блистательных учеников Хогвартса за многие десятилетия… такая пара просто не могла остаться без внимания. Слизнорт прочил им великое будущее, а сокурсники смотрели на них как на королевскую чету Хогвартса. — И что, он действительно… любил её? — Гарри произнес последнее слово с явным трудом. Ему было тошно представлять Волан-де-Морта способным на любовь. Дамблдор на мгновение замолчал, задумчиво поглаживая бороду. — «Любовь» — слишком человеческое слово для того, что испытывал Том, — медленно произнес он. — Я бы скорее назвал это высшей формой коллекционирования. Том Реддл всегда стремился обладать самым лучшим, самым редким, самым чистокровным. Менсия Розье была для него не просто девушкой. Она была идеальным дополнением к его образу, его интеллектуальной ровней, его союзницей. Он не любил её в том смысле, в каком мы понимаем это чувство, Гарри. Он был одержим правом собственности на неё. — А она? — спросил Гарри, вглядываясь в лицо Менсии на фото. — Она выглядит… спокойной. Почти счастливой. Неужели она не видела, кем он становится? — Видела ли она? — Дамблдор подошел к столу и сел, жестом приглашая Гарри последовать его примеру. — Думаю, она видела гораздо больше, чем кто-либо другой. В этом и заключалась трагедия. Менсия Розье была не из тех, кого можно было одурачить дешевыми фокусами. Она знала о его амбициях, о его тьме… и, к моему величайшему сожалению, она находила в этой тьме нечто притягательное. — Значит, она была на его стороне? — Гарри почувствовал разочарование. — Она была одной из них? Первой Пожирательницей смерти? — Всё не так просто, Гарри, — м ягко возразил Дамблдор. — В чистокровных семьях того времени интриги и борьба за власть были в порядке вещей. Но Менсия… она всегда вела свою игру. На этом снимке ты видишь триумф Горация, который собрал вокруг себя лучших. Но если ты присмотришься к глазам мисс Розье, ты заметишь, что она смотрит вовсе не на фотографа. И даже не на Тома. Гарри снова поднес колдографию к глазам. Действительно, взгляд девушки был направлен куда-то в сторону, словно она видела нечто, недоступное остальным. — Она смотрела в будущее, которое сама пыталась построить, — продолжал Дамблдор. — Они были связаны узами, которые были крепче брачных обетов, но при этом они постоянно сражались друг с другом за право быть главным в этом союзе. Это была битва двух титанов, Гарри. И в этой битве, боюсь, не могло быть победителей. — Профессор, вы так говорите, будто она всё еще… — Гарри замялся. — Что с ней стало? Почему её нет в книгах по истории? Дамблдор отвел взгляд, и в его глазах Гарри увидел ту самую тень, которая появлялась всякий раз, когда речь заходила о невосполнимых утратах. — На этот вопрос, мой мальчик, нам еще только предстоит найти ответ в воспоминаниях, которые ждут нас впереди. Но помни одно: Том Реддл никогда не оставлял в живых тех, кто знал его истинное лицо слишком хорошо… и при этом отказывался склонить перед ним голову. *** Менсия с плохо скрываемым раздражением осматривала платье, которое её мать прислала с их совой специально для рождественского ужина у профессора Слизнорта. Однотонная изумрудная ткань, дорогая и тяжёлая, приятно струилась в её руках, лаская пальцы прохладой, однако Розье искренне ненавидела этот цвет. Для неё этот глубокий зелёный оттенок служил навязчивым, почти болезненным напоминанием об одном конкретном человеке, чьё незримое присутствие преследовало её на каждом шагу. С тяжёлым вздохом она сняла свой любимый кулон с тёмно-синим камнем. Оставлять его на шее было слишком опасно — Том сразу бы засыпал её вопросами, да и пронырливые сокурсницы не упустили бы шанса сунуть нос в чужие тайны. Менсия бережно убрала его в шкатулку, запечатав её сильными магическими чарами. Вместо кулона её шею теперь плотно обхватывало жемчужное колье. Крупные холодные бусины врезались в нежную кожу, напоминая Менсии крепкие, ледяные мужские пальцы. Это ощущение вызывало в ней странную смесь фантомной боли и одурманивающей эйфории. Адриан встретил её у самого выхода из гостиной Когтеврана. Он оперся плечом о каменную стену и скупо, почти дежурно улыбнулся, когда она подошла. Менсия поймала себя на мысли, что уже очень давно не видела брата искренне, по-детски радующимся хоть чему-то. Она винила во всём его новое окружение на Слизерине. С каждым днём Адриан всё сильнее отдалялся, превращаясь в бледную, послушную тень того весёлого и дружелюбного мальчишки, которым он был до поступления в школу. — Замечательно выглядишь, Менси, — тихо произнёс он, окинув её оценивающим взглядом. — Зелёный цвет тебе к лицу. — Благодарю, — сухо отозвалась она, поправляя складки платья. — Хотя я бы предпочла синий. Или чёрный. Любой, кроме этого. — Тому понравится, — как бы между прочим добавил Адриан, и его голос прозвучал на удивление обыденно. Менсия резко остановилась, её брови взлетели вверх. Она пристально вгляделась в лицо брата, пытаясь понять, шутит он или говорит совершенно серьёзно. Но Адриан оставался абсолютно спокоен. — И при чём здесь Реддл? — резко спросила она, скрестив руки на груди. — С каких пор моё платье должно волновать старосту Слизерина? — Я думал, вы вместе, — Адриан равнодушно пожал плечами, сделав шаг вперёд по тёмному коридору. — Я ведь не слепой, Менсия. И часто замечаю, как вы проводите время вдвоём. В библиотеке, в пустых классах, на астрономической башне… — И вместо того, чтобы подойти и спросить лично у меня, своей родной сестры, ты предпочёл собирать сплетни по углам и строить нелепые догадки? — злость в её голосе уже невозможно было скрыть. Менсия почувствовала, как щёки обдало жаром от возмущения. Адриан резко остановился и обернулся к ней. На его лице отразилось искреннее, глубокое беспокойство, смешанное с укором. — Мне необязательно спрашивать у тебя, чтобы видеть очевидное, — понизив голос до шепота, произнёс он. Он подошёл ближе и крепко взял её за предплечье. — Том ясно дал понять всем нам, что ты принадлежишь ему. Любой слизеринец, который пытался заговорить с тобой или оказать знаки внимания, быстро понимал, что лучше держаться от мисс Розье подальше, если ему дороги собственные нервы и здоровье. Розье хотелось громко, истерично рассмеяться ему в лицо, но вместо этого она лишь резко выдернула руку из его хватки и ускорила шаг, почти срываясь на бег. — Я не знаю, какая игра идёт между вами, — не унимался Адриан, торопливо шагая следом за ней по гулким коридорам замка. — Но ради всего святого, будь осторожна. Он не тот, за кого себя выдает. Он опасен. — Я умею за себя постоять, Адриан, — бросила она через плечо, не оборачиваясь. У входа в кабинет пр офессора Слизнорта их встретила праздничная суета, тепло камина и тихая музыка. Сам хозяин вечера, сияя преувеличенно радостной улыбкой, сразу же перехватил молодых людей. — О, мои дорогие Розье! — воскликнул Гораций, его круглые щеки блестели от выпитого вина. — Какая честь! Адриан, мальчик мой, я как раз обсуждал с мистером Селвином последние новости из Министерства. Твой отец, как мне говорили, совершил невероятную сделку… Слизнорт тут же утянул Адриана в светский разговор. Менсия лишь натянуто улыбалась, решив молча стоять в стороне. Ей было бесконечно скучно слушать о влиянии их семьи, министерских интригах и чистокровных союзах. Она была даже рада, что брат полностью взял инициативу в беседе на себя. В очередной раз Адриан отдувался за двоих, пока она предавалась собственным мыслям. Скользнув взглядом по полукруглому залу, Менсия почти сразу наткнулась на высокую, стройную фигуру в безупречной мантии. Том Реддл стоял у окна, с бокалом тыквенного сока в руке, и увлечённо беседовал с пожилым волшебником из Департамента международного магического сотрудничества. Менсия невольно залюбовалась им. Том держался так естественно, так изящно и почтительно, что никому из присутствующих и в голову не могло прийти, какую игру он ведёт на самом деле. Розье прекрасно знала: прямо сейчас, пока этот наивный старик что-то увлечённо ему рассказывал, Реддл аккуратно и незаметно проникал в его разум, выуживая нужные сведения и выстраивая в голове свои многоходовые планы. Решив, что с неё довольно семейных разговоров, Менсия мило улыбнулась Слизнорту. — Прошу меня извинить, профессор, душно. Я отойду сделать глоток воды, — невинно произнесла она. Адриан на секунду прервал свою речь и недовольно, предостерегающе посмотрел на сестру. Ему категорически не нравилось её поведение. Ему претила сама мысль о том, какую власть Том имел над ней, и как сильно Менсия, сама того не замечая, тянулась к этому опасному пламени. Менсия медленно пошла вдоль стены, огибая гостей, пока не оказалась прямо за спиной Реддла. Пожилой волшебник как раз вежливо откланялся, оставив Тома одного. — Выглядишь отлично, — не оборачиваясь, негромко произнёс Том. Его низкий бархатный голос заставил её вздрогнуть. — Твоя мать весьма проницательна. Ей известно, какие цвета тебе действительно идут. — Моя мать совершила ошибку, — тихо ответила Менсия, делая шаг вперёд и вставая рядом с ним у окна, глядя на падающий за стеклом снег. — Я ненавижу этот цвет. Он слишком… кричащий. — Он заявляет о правах, Менсия, — Том повернул к ней голову. Его тёмные глаза блеснули в полумраке, когда он скользнул взглядом по её обнажённым плечам и остановился на жемчужном колье. — Хотя жемчуг… Жемчуг слишком холодный для тебя. Он душит, не так ли? — Иногда мне нравится это ощущение, — дерзко парировала она, приподняв подбородок и глядя прямо в его непроницаемые глаза. — К тому же, у меня не было выбора. Кулон пришлось спрятать. От лишних глаз. Том сделал едва заметный шаг ближе. Теперь их плечи соприкасались, и Менсия почувствовала, как от него исходит приятное, манящее тепло. — Твой брат не сводит с нас глаз, — вкрадчиво прошептал Реддл, наклоняясь к её уху так близко, что его дыхание коснулось мочки. — Он выглядит так, словно готов применить ко мне парочку непростительных прямо здесь, на глазах у Слизнорта. — Он беспокоится за меня, — Менсия усмехнулась, стараясь, чтобы её голос звучал ровно, несмотря на бешено заколотившееся сердце. Том тихо, низко рассмеялся. Этот звук отозвался дрожью где-то внизу её живота. Он медленно протянул руку и кончиками пальцев едва заметно коснулся её ключицы, прямо над жемчужной нитью. Прикосновение было мимолётным, но обжигающим. — Твой брат очень умный парень, — прошептал Реддл, и его взгляд потемнел. — Но мы оба знаем, Менсия… со мной тебе не стоит бояться. Менсия почувствовала, как внутри что‑то отозвалось на его слова — не только раздражение, но и странное, тёплое облегчение. Девушка улавливала в этом обещании и угрозу, и не могла решить, чего она боится больше. Её губы чуть дрогнули, и Розье ответила тихо, почти на выдохе: — Ты обещаешь не навредить? Он улыбнулся, но улыбка его была не по‑детски серьёзной. — Я не обещаю спасения. Но я могу дать тебе намного больше, чем ты желаешь. — И почему я должна верить именно тебе? — спросила она. — Почему не поверить брату? — Потому что Адриан действует по привычке, — ответил Том спокойно. — Он действует ради образа семьи, ради публичного одобрения. Я же действую ради того, что хочу получить. А когда я чего‑то хочу… я этого добиваюсь. Её дыхание участилось. Рядом с ним, в этом полумраке, его слова звучали иначе: не как посыл угрожающего самодовольства, а как обещание особой близости — опасной, но манящей. — Ты говоришь, будто это выбор, — прошептала Менсия, держа глаза прикрытыми. — Но иногда выбор — это ловушка. И иногда тот, кто думает, что выбирает, оказывается пешкой. Том наклонился ближе. — Тогда не называй это выбором, — уклончиво сказал он. — Назови это… экспериментом. Тогда можно уйти, если захочешь. Менсия закрыла глаза на мгновение; внутри всё дрожало, но голос был ровен: — Хорошо. Эксперимент. Но если что‑то пойдёт не так, я не буду тихо молчать. Реддл снисходительно улыбнулся. Эксперимент начался, и в ту ночь, среди огней и разговоров, всё казалось возможным — и опасным в равной мере. *** — Я слышал о нём, профессор, — Гарри поражённо посмотрел на Дамблдора, чувствуя, как внутри всё сжалось от странного предчувствия. Он действительно много раз видел это холодное, высокомерное лицо Адриана Розье на старых архивных колдографиях времён Первой магической войны, когда министерские отчёты пестрели именами первых Пожирателей смерти. Но о том, что у этого жестокого приспешника Волан-де-Морта была сестра, Гарри даже не подозревал. В его голове не укладывалось, как столь важный факт из генеалогии одного из самых могущественных чистокровных семейств мог просто испариться из всех школьных и исторических записей. Это выглядело так, словно чья-то властная рука намеренно стёрла любые упоминания о ней, вырезав Менсию из семейного древа Розье. — Но почему её имя нигде не упоминается? — настойчиво спросил Гарри, переводя взгляд с Омута памяти на директора. — Почему этот факт скрывали? В чём был смысл? — Всё достаточно просто, мой мальчик, — Дамблдор мягко улыбнулся, однако эта улыбка не коснулась его глаз, которые оставались холодными, внимательными и пугающе проницательными. — Наша история порой хранит лишь те имена, которые сами стремятся оказаться на её страницах. Мисс Розье вышла замуж, и многие люди, в силу её искренней нелюбви к общественности и шумному свету, быстро стали воспринимать её исключительно под другой фамилией. Фамилией, не менее известной и влиятельной, хочу заметить. Новая семья поглотила её прежнюю личность, заставив мир забыть о том, кем она была до замужества. Гарри нетерпеливо подался вперёд, опершись руками о край директорского стола. Напряжение в кабинете росло, разбавляемое лишь тихим тиканьем серебряных приборов. — И под какой же фамилией её знали? — Гарри почти требовал ответа, чувствуя, что разгадка этой тайны подобралась слишком близко. — Кто стал её мужем? Это был кто-то из круга Тома Реддла? Дамблдор медленно подошёл к своему креслу и опустился в него, бережно расправив складки своей расшитой серебром мантии. Он не торопился отвечать, словно взвешивал, готов ли Гарри услышать правду. — Всему своё время, Гарри, — тихо произнёс он, покачав головой. — Сейчас гораздо важнее понять не то, кем она стала, а то, куда она исчезла. — Значит… она всё ещё жива? — спросил Гарри, и в его голосе прозвучала робкая, почти отчаянная надежда. Ему хотелось верить, что хоть кто-то, кто близко знал молодого Реддла, смог пережить его разрушительное влияние. Дамблдор впервые за весь их долгий и сложный разговор недовольно нахмурился. На его лице проступило выражение мнимого, но глубокого волнения, а в глазах промелькнула тень старой, давно затаённой боли. Он посмотрел на Гарри с отеческой тревогой. — Не думаю, — выдохнул директор, и этот ответ прозвучал тихим приговором. — Но самое поразительное заключается в другом, Гарри. Места её захоронения так и не нашли. Ни семейные склепы Розье, ни кладбища той семьи, в которую она вошла, не хранят её останков. Удивительно и жутко, не правда ли? Через несколько лет после рождения своего единственного ребёнка молодая, полная сил и абсолютно здоровая мисс Розье неожиданно и бесследно исчезла прямо из собственного поместья. В те годы ходили самые разные слухи. Шептались, что к этому загадочному исчезновению причастны новоиспечённые слуги Волан-де-Морта, которые убирали любого, кто мог знать слишком много о его прошлом. — Но если она пропала, её ведь должны были искать? — Гарри нахмурился, чувствуя, как в этой истории открывается всё больше тёмных бездн. — Министерство, её муж, её брат… Они ведь обладали колоссальным влиянием! — В том-то и дело, мой мальчик, — Дамблдор сцепил пальцы в замок и пристально посмотрел на Гарри. — Её поиски были прекращены спустя всего одну неделю. Официально дело закрыли из-за «отсутствия улик», но мы оба понимаем, что за этим стоял чей-то непреклонный приказ. Кто-то очень могущественный дал понять её семье, что искать Менсию Розье смертельно опасно. И они подчинились. В кабинете воцарилось тяжёлое, давящее молчание. Гарри судорожно перебирал в голове всё, что он знал о методах Волан-де-Морта. Одержимость Тома этой девушкой, его собственническое отношение к ней, её внезапное исчезновение и прекращение поисков… Всё это выстраивалось в одну страшную логическую цепочку, от которой у Гарри кровь застыла в жилах. — Профессор… — Гарри сглотнул вязкую слюну, его голос сорвался на шёпот. — Вы думаете, что Реддл убил её? Что он… сделал её одним из своих крестражей? Он использовал её смерть, чтобы расколоть свою душу? Или, может быть, запер часть себя в ней самой? Дамблдор медленно и очень печально покачал головой. В его взгляде читалось глубокое сожаление о том, какими ужасными категориями теперь приходилось мыслить шестнадцатилетнему юноше. — Не её, Гарри, — тихо, но твёрдо ответил директор. — Том Реддл никогда бы не стал осквернять её тело подобной магией, да и живые крестражи, как мы знаем, слишком ненадежны. Его мотивы были куда более изощрёнными и эгоистичными. Он не создавал крестраж из Менсии Розье. *** Менсия держала в руках бархатное одеяльце, в котором мирно дремал месячный ребёнок. Бархат был тёплым от её ладоней, и узор на ткани мягко блёкнул под лампой; в этой просторной, но практически запертой от мира комнате звучал только тихий хрип грудного дыхания. Нежность на её лице была непривычной для тех, кто знал её лишь по острым репликам и хладнокровной манере держать дистанцию: она всматривалась в каждую черту детского лица, расплывалась в улыбке, будто каждое моргание или недовольное ворчание малышки было маленькой победой. В этих тихих движениях не было ни театральности, ни игры — было только материнское внимание, смягчающее строгие контуры её лица. Внезапный хлопок аппарации в прихожей заставил Менсию вздрогнуть. Сердце ёкнуло, малышка захныкала; девушка мигом прижала одеяльце к себе и осторожно подняла взгляд. В проёме стоял Том Реддл. Он вошёл так, будто и не преступал границ — спокоен и расчётлив, как всегда; он даже не пытался скрыть лёгкую усмешку, глядя не на неё, а на ребёнка. — Не припоминаю, чтобы я приглашала тебя к себе домой, Том, — холодно проговорила Менсия, крепче обнимая дочку. Реддл, почти не моргнув, опустил взгляд на младенца, и странным образом его улыбка стала ещё мягче. Это было не та лукавая насмешка, а подобие одобрения, необычное и пугающее. — Мне следует напомнить, что твой муж всеми силами желает получить моё расположение, — произнёс он спокойно, с той едва заметной колкостью, которая всегда звучала у него кроваво-холодно. — И, насколько мне известно, он был бы весьма рад, если бы я воздал тебе «уважение» в той форме, которая приносит пользу всем заинтересованным сторонам. Включая твою дочь. Менсия отошла на шаг ближе, инстинктивно защищая малышку. — Ради Мерлина, ты не мог бы прямо говорить? — её голос дрогнул меньше, чем хотелось бы. — Что ты имеешь в виду под «пользой» для неё? Он сделал вид, что размышляет, затем, лукаво улыбнувшись, подвинулся ещё ближе, так что тень его фигуры упала на колыбельное одеяльце. — Я хочу, чтобы в будущем она проходила обучение в Шармбатоне, — тихо и деликатно произнёс он. — Там её будущее будет обеспечено и защищено. Менсия напряглась. Шармбатон — школа, расположенная далеко от них, изящная, элитарная. Разум подсказывал плюсы: образование, безопасность, перспектива. Но в сердце родился холодный страх: знание Тома о мыслях других, его привычка использовать привилегии и людей как ресурсы — всё это превращало «помощь» в ловушку. Её мысли вернулись к ребёнку, как только девочка шевельнулась в её руках. Менсия посмотрела на дочь, и всё внутри неё сжалось от острой, почти болезненной нежности. Эта малышка стала для неё всем. Менсия знала, что ради её безопасности она пойдёт на любое преступление, на любую ложь. Но когда девочка приоткрыла глаза, Менсия замерла. На неё смотрели пронзительные, стальные серые глаза. Точно такие же, как у человека, стоявшего напротив неё. — Ты предлагаешь это… из благих побуждений, — сухо сказала она. — Или чтобы иметь над ней ещё одну нить контроля? Реддл на секунду отступил, лукаво улыбнувшись. — Менсия, — его тон стал мягче, почти отцовским, — тебе стоит отбросить паранойю. Ты сама знаешь: мир, в который ты вводишь ребёнка, жесток. Я предлагаю защиту и образование. У меня есть ресурсы. У меня нет желания делать ей плохо. У меня есть желание, чтобы она получила лучшие условия. Разве это преступление? Менсия прижала ребёнка ещё плотнее. Она вспомнила все те моменты, когда Том с виду был галантен и щедр, а на деле — калечил судьбы, и так происходило каждый раз. В этот момент девушку захлестнула волна противоречивых чувств. Она презирала Тома Реддла. Презирала его эгоизм, его холодную жестокость и то, как легко он ломал чужие жизни ради своих целей. Он был опасен, и она это понимала. Но где-то глубоко внутри, под слоями гордости и обиды, всё ещё жило чувство, которое она так и не смогла в себе убить. Менсия любила его. Это была изнуряющая, нелогичная привязанность к человеку, у которого, казалось, вообще не было сердца. И теперь, глядя на дочь, Менсия понимала, что эта связь останется с ней навсегда. — Ты говоришь так, будто дело в выборе между «лучшим» и «худшим», — сказала она тихо. — Но выборов у меня мало, Том. У моего мужа — свои амбиции. У меня — старые обещания, которые я давала себе самой ещё давно. — Ты слишком напряжена, Менсия, — сказал Том. Его голос звучал ровно, без лишних эмоций, но в нём чувствовалась привычная сила. Он сделал шаг ближе. — Я просто защищаю свою дочь, — ответила девушка, стараясь говорить твёрдо. — Мой муж сделает всё, что ты потребуешь. Если ты скажешь ему отправить её во Францию, он соберёт её вещи в тот же день. Он слишком дорожит твоим одобрением, чтобы перечить. В её словах была только сухая, горькая констатация факта. Её муж никогда не был ей близким человеком — всего лишь исполнителем воли Реддла, мечтающим о власти и высоком положении. Супруг хорошо относился к девочке, зная, что это не его дочь, но гордился тем, что именно ему выпала честь заботиться об этом ребенке — как о наследнице, которая в будущем должна будет принести пользу семье. Том посмотрел на младенца. Его взгляд задержался на лице девочки, скользнул по её лбу, по крошечным пальцам. В этом взгляде не было мягкости, но было что-то другое — холодный интерес и явное признание своего права на этого ребёнка. — Твой муж полезен, — спокойно произнёс Том. — Но у него слишком узкий кругозор. Он видит в этой девочке лишь способ укрепить статус фамилии. Я же смотрю на перспективу. Шармбатон даст ей независимость. — И заберёт её у меня, — перебила его Менсия. — Ты предлагаешь ей будущее, но на самом деле ты просто хочешь полностью контролировать её. Как и всех остальных. Том слегка усмехнулся. Он протянул руку и на мгновение завис пальцами над краем одеяла, не прикасаясь к коже ребёнка, но обозначая своё присутствие. — Я не собираюсь отнимать её у тебя, — тихо сказал он, глядя Менсии прямо в глаза. — Но я хочу, чтобы она выросла сильной. Ты ведь сама видишь, как она похожа на нас. От этих слов у неё перехватило дыхание. Том знал. Конечно, он знал, чья это дочь, даже если официально отцом числился другой человек. Менсия почувствовала, как к горлу подступил ком. Ей хотелось ударить его, прогнать из своего дома, но в то же время её тянуло к нему с прежней, пугающей силой. — Если я соглашусь на Шармбатон, — Менсия заставила себя успокоить дыхание и посмотрела на него в упор, — ты пообещаешь мне, что не станешь вмешиваться в её жизнь? Что она не станет частью твоих планов? Том опустил руку и убрал её в карман мантии. Его лицо снова стало непроницаемым, как маска. — Она получит лучшее образование и защиту, Менсия. Это всё, что я обещаю. Но ты ведь и сама понимаешь, что в Англии скоро станет слишком небезопасно. Особенно для тех, кто связан со мной. Это было правдой, и Менсия не могла спорить. Она знала, к чему всё идёт, знала, какие слухи ходят среди соратников её мужа. Оставлять дочь здесь означало подвергать её постоянному риску. — Хорошо, — тихо произнесла Менсия, принимая решение. — Она поедет во Францию. Но это моё решение, Том. И оформлять всё буду я сама. — Разумеется, — Том едва заметно наклонил голову в знак согласия. — Твой муж не станет возражать, я лично поговорю с ним об этом. Он сочтёт это за честь. Реддл медленно протянул руку, и на этот раз его длинный, бледный палец всё же коснулся края одеяльца, чуть сдвинув его в сторону, чтобы лучше видеть крошечное ушко девочки. — Она слишком спокойна для ребёнка, — произнёс он, и в его голосе прозвучало странное одобрение. — В ней есть тишина, которую я привык ценить больше всего на свете. Менсия почувствовала, как её ладони похолодели. Она видела, как он внимательно изучает черты лица малышки. — У неё нет имени, — неожиданно добавила она. Это было правдой: она до самого последнего момента боялась давать дочери имя, словно это сделало бы её уязвимой для его взглядов. — Мой муж настаивал на фамильном варианте, но я тянула с этим. Я не хотела, чтобы её называли так же, как всех этих… Том медленно поднял на неё глаза. — Ей не нужно имя, которое будет звучать, как эхо твоего сожителя. На его губах появилась едва заметная, почти призрачная улыбка. Она не несла тепла, но в ней была какая-то пугающая уверенность. — Веспера, — произнёс он, словно подписывая приговор или отдавая приказ. — Вечерняя звезда. Звучит достаточно благородно для того, чтобы усыпить бдительность твоего мужа, и достаточно остро для того, чтобы соответствовать тому, кем она станет. Менсия вздрогнула. Имя было безупречным — изысканным, холодным, отстранённым. Оно идеально подходило этому ребёнку, в чьих глазах отражалась не детская невинность, а что-то бесконечно древнее и тёмное. — Веспера… — прошептала она, пробуя имя на вкус. Горький привкус полыни и холод звёздного неба. — Оно ей подходит, не так ли? — Том сделал шаг ближе, вторгаясь в её личное пространство, и Менсия ощутила исходящий от него аромат озона и старой бумаги. — Это имя, которое не будет просить прощения за своё существование. Она будет единственной в своём роде. Том посмотрел на неё, и на секунду их взгляды встретились. В глазах Тома отразилось всё то, что он никогда не произносил вслух: его потребность оставить после себя не просто крестраж или последователей, а нечто, что будет обладать его кровью, его умом и его хладнокровием. — Ты называешь её так, будто уже распланировал всю её жизнь до самого конца, — сказала Менсия, с трудом сглатывая ком в горле. — Я называю её так, потому что я вижу её путь, — парировал Том с ледяным спокойствием. — Веспера. В этом имени есть и свет, и тьма, Менсия. И в ней будет то же самое. Не пытайся спрятать её от этого. Она — не просто твой ребёнок. Она — моё отражение, которое я решил позволить увидеть миру. Реддл развернулся, не дожидаясь её ответа, и направился к выходу. Его слова повисли в воздухе, тяжёлые и неизбежные. Менсия прижала Весперу к груди, чувствуя, как быстро бьётся крошечное сердечко. Она понимала: с этой секунды имя, данное Томом, стало для её дочери не просто титулом, а клеймом, которое отныне невозможно было стереть. Она только что добровольно отдала судьбу своей дочери в руки человека, которого презирала всеми фибрами души, и которого, несмотря ни на что, продолжала любить. *** Кабинет директора тонул в густом полумраке. Лишь пламя в камине бросало неровные, багровые отсветы на портреты бывших директоров и на полированное дерево стола. Фоукс на своей жердочке тихо встрепенулся, издав печальный, чистый звук, который тут же растаял в тишине. Гарри сидел в кресле, вцепившись пальцами в подлокотники. Новость, которую только что озвучил Дамблдор, казалась слишком нереальной, слишком тяжелой, чтобы просто принять её на веру. — У него был ребёнок, Гарри, — тихо повторил Дамблдор, и его голос прозвучал как шорох. — Девочка. Её назвали Весперой. Гарри резко выпрямился. Картинка в его голове, собиравшаяся из обрывков старых слухов и архивных записей, которые они обсуждали с Роном и Гермионой, наконец сложилась в единое целое. — Значит, это правда… — выдохнул Гарри, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Ребёнок от Менсии? От Менсии Розье? Дамблдор медленно наклонил голову, и его серебряная борода мягко качнулась. — Да, Гарри. Мисс Розье прекрасно видела, кем становится Том Реддл, презирала его жестокость и эгоизм. И всё же её сердце сыграло с ней самую злую шутку из возможных. Под этим презрением скрывалась мучительная, разрушительная привязанность, которую она так и не смогла в себе выжечь. И Том прекрасно этим пользовался. — Но как она могла допустить это, директор? — в голосе Гарри зазвучала неприкрытая горечь. Он вспомнил, как сам рос без родителей, и мысль о том, что кто-то добровольно обрек своего ребенка на связь с Волан-де-Мортом, злила его. — Она ведь знала, кто он! Она знала, что он чудовище. Как можно любить того, кто уничтожает всё живое вокруг себя? — О, Гарри… — Дамблдор грустно улыбнулся, глядя на него. — Человеческие чувства редко подчиняются логике. Особенно когда дело касается Тома Реддла в годы его молодости. Он умел быть неотразимым, умел казаться тем, кто понимает твою боль лучше всех на свете. Менсия думала, что сможет остаться свободной, даже отдавая ему себя. Но от Тома невозможно уйти без потерь. — Но у неё ведь был муж, — Гарри нахмурился, вспоминая детали. — Как её муж вообще позволил этому случиться? Как он согласился растить чужого ребёнка? Тем более — его ребёнка? Дамблдор вздохнул, и на его лице проступила глубокая усталость. — Муж мисс Розье был человеком слабохарактерным перед лицом истинной силы. Он принадлежал к числу тех первых, фанатичных сторонников Тома, для которых любое слово Лорда было священным законом. Когда родилась Веспера, он не почувствовал себя преданным. Напротив, Гарри. Он испытал извращённую, пугающую гордость. — Гордость? — переспросил Гарри с отвращением. — От того, что его жена родила от другого? — От того, что его жена родила от Тёмного Лорда, — поправил Дамблдор, и в его тоне проскользнул холод. — Для него эта девочка была не символом измены, а священным даром. Он усыновил её, дал ей своё имя и фамилию, надеясь, что эта кровная связь навеки приблизит его семью к трону, который Том собирался построить. Он хотел использовать Весперу как живой щит и величайший козырь. Он мечтал вырастить её идеальным оружием для своего хозяина. Гарри почувствовал, как к горлу подступает тошнота. — Это безумие… Какая мерзость. Они все там были сумасшедшими. — Именно поэтому Менсия решилась на отчаянный шаг, — продолжал Дамблдор. — Она любила дочь. Настоящей, чистой материнской любовью, в которой не было места амбициям её мужа или планам Тома. Она видела, что в Англии у девочки нет будущего — только золотая клетка и служение. И когда Том пришёл к ним, чтобы заявить свои права, Менсия попыталась бороться. — И что произошло? Что Том сказал ей? — Гарри подался вперёд, ловя каждое слово. — Он посмотрел на младенца и сам нарёк её, — тихо произнёс Дамблдор. — Веспера, — сказал он тогда. Вечерняя звезда. Предвестница темноты. Том не хотел, чтобы она росла среди английских чистокровных семей, которых он втайне презирал за их слабость и глупость и настоял на Шармбатоне. Он хотел, чтобы она была далеко от министерских глаз, в безопасности, но под его полным контролем. — Значит, он всё-таки заботился о ней? — тихо спросил Гарри. Ему было трудно произносить эти слова. — Волан-де-Морт… защищал её? — Не путай его мотивы с отцовской любовью, мой мальчик, — мягко предостерёг Дамблдор. — То, что он чувствовал к Веспере, было гордостью создателя. Он видел в ней себя — очищенного от позора приютского детства, сильного, благородного. Девочка была его лучшим проектом. Он оплачивал её жизнь, следил за ней, но он никогда не обнял бы её просто так, ради её тепла. — И она выросла, зная, кто её отец? — спросил Гарри. — Она знала правду? — Менсия постаралась, чтобы девочка узнала её как можно позже, — ответил директор. — Веспера закончила Шармбатон с отличием. Все пророчили ей великое будущее. Но в день выпуска она просто… исчезла. — Вы искали её, профессор? — Гарри пристально посмотрел в голубые глаза Дамблдора. — Вы пытались её найти? — Пытался, Гарри, — признался Дамблдор, и в его глазах блеснула грусть. — Много лет подряд я искал хоть какую-то зацепку. Но она словно растворилась в воздухе. Девушка оказалась достойной дочерью своего отца — она научилась прятаться так, что ни одно поисковое заклинание не смогло её выследить. Она оборвала все связи с прошлым. — Но почему? — Гарри поднялся на ноги и заходил по кабинету. — Почему она сбежала? Она испугалась его? Или… или она планирует что-то? Что, если она сейчас где-то там, помогает ему? Что, если она — его самое тайное оружие, о котором мы даже не подозреваем? Дамблдор молчал несколько секунд, глядя на пламя камина. — Это самый важный вопрос, Гарри. Вопрос, который не дает мне спать по ночам. Кем стала Веспера? Приняла ли она тьму своего отца, унаследовав его холодную силу? Или же любовь её матери оказалась достаточно сильной, чтобы спасти её душу? Гарри остановился у окна и прижался лбом к холодному стеклу. Где-то там, в темноте, бушевал ветер, и Гарри казалось, что среди этого шума он пытается расслышать шаги той, чьё имя было синонимом сумерек. — Мы должны найти её, директор, — тихо, но твёрдо сказал Гарри. — Пока её не нашёл он. — Боюсь, Гарри, — отозвался Дамблдор из темноты кабинета, — что если Веспера сама не захочет явиться миру, мы никогда её не найдём. Нам остаётся только уповать на то, что Менсия Розье отдала свою жизнь не напрасно.