Шахматные фигуры: Цена победы

      

The Buttress — Brutus (Instrumental)

IAMX — The Stupid, the Proud

Nine Inch Nails — Something I Can Never Have

Закатное солнце позолотило старинную усадьбу, придав ей обманчиво безмятежный вид. За каменными стенами, увитыми плющом, скрывалась не летняя резиденция дворянина, а кузница кадров для разведки, где тренировали будущих теней Советского Союза. Евгения Ланская стояла перед дверью кабинета капитана Вольфа, чувствуя, как напряжение сковывает её тело. Первое индивидуальное занятие. Семь часов вечера. Она коротко постучала. — Входите, — раздался ровный голос за дверью. Капитан Алексей Вольф сидел за массивным письменным столом, на котором лежала тонкая папка. Его пальцы, сцепленные в замок, покоились на ней, словно на драгоценном трофее. В кабинете царил идеальный порядок — ни одной лишней бумаги, ни одного предмета не на своём месте. Аскетизм и дисциплина, воплощённые в интерьере. — Присаживайтесь, товарищ Ланская, — произнёс он, указывая на стул напротив. — Надеюсь, вы понимаете цель наших индивидуальных занятий? — Разумеется, товарищ капитан, — ответила Евгения, сохраняя непроницаемое выражение лица. — Дополнительная подготовка для улучшения моих профессиональных навыков. — Не совсем. Точнее, совсем не так. Вольф раскрыл папку, и Евгения увидела свою фотографию, прикреплённую к личному делу. — Я здесь, чтобы выяснить, кто вы на самом деле, Ланская. Не та картинка, которую вы рисуете для окружающих. Я не могу использовать инструмент, не зная его свойств и ограничений. Внутри Евгении возник леденящий озноб. Использовать… Именно это и было в планах у дяди Александра. Сделать её своим инструментом. Своим оружием. Однако Вольф не догадывался — и никогда не узнает — о полном масштабе происходящего. — Скажите мне, Ланская, почему вы здесь? Евгения слегка наклонила голову, изображая непонимание. — Меня направило руководство, товарищ капитан. — Нет, — он покачал головой. — Я не про эту школу. Я про конкретно этот кабинет. Почему вы сидите здесь, а не проходите обычную программу обучения? — Потому что вы так распорядились, — просто ответила она. Вольф подался вперёд, его ледяные глаза впились в её лицо: — Вы опасны, Ланская. Не для страны, нет. Вы лояльны — возможно, из чувства самосохранения, возможно, из-за семейных уз. Но вы опасны для всех, кто оказывается рядом с вами. — Я не опасна, товарищ капитан, — спокойно ответила она. — Я просто хорошо обучаюсь. — Вы убили Ковалёву, — внезапно произнёс Вольф, глядя ей прямо в глаза. — Организовали всё так, чтобы это выглядело как попытка побега. Использовали Соколову как сообщницу. И сделали это с такой тщательностью, что я не могу найти ни одного доказательства. Евгения не дрогнула. Её лицо оставалось безмятежным, как гладь озера в безветренный день. — Серьёзные обвинения требуют серьёзных доказательств, товарищ капитан, — мягко произнесла она. — А их, как вы сами признали, у вас нет. — Пока нет, — подчеркнул Вольф. — Но я найду. Рано или поздно все делают ошибки, Ланская. Даже такие осторожные змеи, как вы. Она позволила себе лёгкую улыбку. Ланские, известные своим богатством и военной мощью, ещё во времена империи считались львами — царями зверей, но никак не змеями. — Змеи? Интересное сравнение. — Я не собираюсь тратить время на лингвистические игры, — резко ответил Вольф. — У нас здесь не балетная академия, где вы блистали своим остроумием. Вы балансируете на грани. Слишком умны, чтобы быть полезной. Слишком непредсказуемы, чтобы быть безопасной. Евгения молчала, позволяя ему продолжать. Капитан методично разворачивал перед ней собственную теорию о её личности, словно хирург, вскрывающий грудную клетку пациента. — У вас нет нравственных ограничений, есть только целесообразность. Вы смотрите на людей, как ваш дядя-генерал — видите в них лишь фигуры на шахматной доске. — Вы обвиняете меня в том, что я хорошо усвоила уроки этой школы? — спросила Евгения. — Но именно этому нас здесь и учат. Вольф откинулся в кресле. — Я читал ваше дело. Все рапорты. Вы были образцовой ученицей в балетной академии. Талантливой, дисциплинированной. Так почему же вдруг решили сменить пуанты на кинжал? Это был опасный поворот. Слишком близко к тому, что никто не должен был знать. — Я дочь маршала Ланского, — ответила она, вкладывая в голос столько высокомерия, сколько могла себе позволить. — Мой долг — служить Родине там, где я могу принести наибольшую пользу. — Балерины тоже служат Родине, — парировал Вольф. — Сталин любит балет. А вот разведчики… их существование отрицается даже теми, для кого они работают. Он снова открыл папку, пролистывая страницы: — Кстати, о семье. Расскажите мне о своём отце. — Маршал Алексей Ланской, — Евгения говорила ровно, словно зачитывая официальную биографию. — Герой Гражданской войны. Командовал Особой армией, участвовал в подавлении Кронштадтского мятежа. Награждён двумя орденами Красного Знамени и… — Я не спрашиваю о его званиях и наградах, — прервал её Вольф. — Я хочу знать, какой он отец. Евгения на мгновение замолчала, подбирая слова: — Требовательный. Справедливый. Всегда ставит интересы государства выше личных. — А для вас? — Что для меня? — Каков он для вас, лично? — настаивал Вольф. — Не для Родины, не для армии. Для дочери. Евгения смотрела прямо в его глаза, не позволяя своему взгляду дрогнуть: — Такой же, как и для всех остальных. Маршал Ланской. Вольф сделал пометку в блокноте. — А ваша мать? — Умерла при родах, — ответила Евгения, произнося ту версию, которую говорили чаще остальных. Правду о том, что случилось с Марго Девалье, никто не знал — или предпочитал не знать. — Расскажите о брате. О Сергее. Вот оно. Самое уязвимое место. Её единственная настоящая привязанность в этом мире. — Мой брат-близнец. Сейчас учится в Военной академии. — Говорят, близнецы чувствуют друг друга на расстоянии, — заметил Вольф с притворным интересом. — Это правда? — Сказки, — солгала она. — Мы с Сергеем очень разные. — И всё же, вы единственные дети маршала Ланского от… — он сделал паузу, — от его француженки. Евгения застыла. Этот факт не афишировался, хотя и не был строго засекречен. То, что Вольф знал о происхождении её матери, означало, что он копал глубоко. — Интересно, не правда ли? — продолжил Вольф. — Герой революции и дочь французского аристократа… Какой необычный союз. — Война создаёт странные альянсы, — ответила Евгения, пытаясь сохранить спокойствие. — А ваша мачеха? Татьяна Ланская? — Что о ней? — Как складываются ваши отношения? Евгения позволила себе лёгкую улыбку. — Мы уважаем границы друг друга. — То есть, держитесь подальше, — перевёл Вольф. — Если вам так больше нравится. Вольф перевернул страницу. — Перейдём к вашему дяде. Генерал Александр Ланской. — Выдающийся разведчик и патриот, — без запинки ответила Евгения. — Суровый, справедливый, преданный делу революции. — Звучит как цитата из партийной газеты, — заметил Вольф. — Так и есть, — не стала отрицать Евгения. — Я процитировала «Правду» от пятнадцатого февраля этого года, статью к его пятидесятилетию. Уголок рта Вольфа дёрнулся — то ли в усмешке, то ли в раздражении. — А как бы вы описали его своими словами? — Человек, для которого цель всегда оправдывает средства. Человек, который никогда не забывает ни услуги, ни оскорбления. В этом мы похожи. Вольф задумчиво постучал карандашом по столу. — А Кирилл? Ваш единокровный брат? — Достойный сын своего отца, — ответила Евгения, не скрывая холодности. — Образцовый офицер. — Но не ваш союзник. — У меня нет союзников, товарищ капитан. Есть только временные попутчики. Вольф смотрел на неё долгим, оценивающим взглядом. — Это не так, Ланская. У вас есть как минимум один союзник — Вера Соколова. Евгения позволила себе лёгкое пожатие плечами: — Соколова — полезный контакт. У неё обширные связи среди курсантов. — Не прибедняйтесь, — Вольф захлопнул папку. — Вы двое как спайка из пистолета Маузер — одна стреляет, другая прикрывает. Евгения промолчала, и он, видимо, решил сменить тактику: — Что насчёт Романова? Дмитрий. Имя, которое она запретила себе произносить даже в мыслях. — Курсант старшего потока, — ровно ответила она. — Чем он вас заинтересовал? — Не меня, — Вольф наклонился ближе. — Вас. Вы проводили с ним много времени перед его отправкой в Польшу. — Он помогал мне с огневой подготовкой, — сказала Евгения, пожимая плечами. — У меня были проблемы с точностью стрельбы. — И только? — А что ещё? Вольф прищурился. — Романов — выдающийся стрелок. Но он также известен своей… избирательностью в общении. Он не стал бы тратить время на курсанта, который не представляет для него интереса. — Возможно, я его заинтриговала, — спокойно ответила Евгения. — Многие находят дочь маршала… любопытной. — Использовали своё положение, чтобы получить дополнительную подготовку? — Это было бы непрофессионально, товарищ капитан, — возразила Евгения. — А я стремлюсь быть профессионалом. Вольф резко сменил тему: — Вы влюблены в него? Евгения позволила себе искренне удивлённое выражение лица. — В Романова? Нет, конечно. Мы просто коллеги. — Тогда в кого? — настаивал он. — У меня нет времени на романтические увлечения, товарищ капитан, — холодно ответила Евгения. — Моё сердце принадлежит только Родине. Вольф рассмеялся — резкий, неприятный звук. — Патриотическая пропаганда в устах дочери маршала звучит особенно фальшиво, Ланская. Но хорошо, сыграем по вашим правилам. Притворимся, что вы — бесчувственный автомат, запрограммированный служить государству. Он встал из-за стола и подошёл к окну, глядя на темнеющий парк. — Ваше первое задание. Напишите подробный отчёт о всех людях, к которым вы испытываете эмоциональную привязанность. Их сильные и слабые стороны, способы манипуляции ими, точки давления. Начните с отца и дяди. Не забудьте про братьев. И особенно — про Романова. Последняя фраза заставила Евгению вздрогнуть. — Когда вам нужен отчёт? — спросила она, пытаясь скрыть недоумение. — К следующему занятию. Через два дня. Она кивнула, вставая. — Это всё, товарищ капитан? Вольф смотрел на неё оценивающим взглядом: — На сегодня — да. Но мы только начали, Ланская. К концу наших занятий я буду знать о вас всё. Включая то, что вы так отчаянно пытаетесь скрыть. — Не сомневаюсь в ваших способностях, — ответила она с лёгкой улыбкой. — Но вы могли бы просто спросить. Я не против поделиться… определённой информацией. — Вы поделитесь всем, Ланская, — жёстко произнёс Вольф. — Это лишь вопрос времени и методов. Евгения вышла из кабинета, плотно закрыв за собой дверь. В пустом коридоре она позволила себе на мгновение прислониться к стене, чувствуя, как напряжение отпускает её тело. Вольф был опасен — гораздо опаснее, чем она предполагала. Он не просто выполнял приказ проверить её, он сделал это личным делом. Но Евгения не собиралась сдаваться. Она слишком много пережила, чтобы позволить капитану с ледяными глазами сломать её. Главное — не дать ему докопаться до правды о попытке побега, о Ричарде Нортоне, о том, что произошло в октябре прошлого года. Если эта информация всплывёт, расстрела не избежать ни ей, ни Сергею. Выйдя из кабинета, Евгения шла по коридору школы, словно спускаясь с эшафота. Её мысли лихорадочно метались, анализируя каждую деталь разговора с Вольфом. Он знал о её попытке бегства? О её отношениях с Дмитрием? Или блефовал, пытаясь выудить информацию? В любом случае, она оказалась в опасной ситуации. Вольф явно вёл какую-то свою игру, и она не понимала её правил. Вернувшись в общую спальню, Евгения села на свою койку и уставилась на пустой лист. Что ей писать? Правду? Ложь? Полуправду, достаточно убедительную, чтобы Вольф поверил? Вера Соколова тихо забралась и села рядом. Несмотря на позднее время, в комнате никто не спал — девушки готовились к завтрашним занятиям, повторяли материал, проверяли снаряжение. — Как прошло с Вольфом? — спросила Вера шёпотом. Евгения слабо улыбнулась. Соколова стала единственным человеком в этой школе, кому она могла доверять — насколько вообще можно доверять кому-то в их положении. — Как обычно, — ответила она, показывая лист. — Он задаёт вопросы, я уклоняюсь от ответов. Он делает выводы, я делаю вид, что они неверны. — Что за задание? — Хочет, чтобы я составила психологические портреты людей, к которым привязана, — сказала Евгения. — С акцентом на их слабостях и способах манипуляции. Вера присвистнула. — Он опасен, — тихо сказала она. — Однажды он докопается до правды. — Нет, — Евгения покачала головой. — Есть вещи, о которых не знает никто. И никогда не узнает. Она подумала о Дмитрии — единственном человеке, к которому позволила себе привязаться в этих стенах. О тех редких моментах, когда они могли быть наедине, когда его губы касались её губ, а руки держали так крепко, словно он никогда не хотел отпускать. Дмитрий был отправлен на задание в Польшу — без возможности попрощаться, без единого слова. Подумала о Сергее — своём брате-близнеце, с которым их связывали узы сильнее крови. О том, как он научил её выживать, как защищал её все эти годы, даже когда сам нуждался в защите. О Ричарде Нортоне — англичанине, которому она помогла бежать, рискуя всем. Эти секреты она унесёт с собой в могилу. — Он меняет тактику, — продолжила Евгения. — Теперь всё время спрашивает о Дмитрии. А когда я не реагирую, пытается выяснить, есть ли кто-то другой. — А ты что? — Говорю, что мне некогда заводить романы, — Евгения невесело усмехнулась. — И что моё сердце принадлежит только Родине. Вера фыркнула: — И он верит? — Конечно, нет. Но пока у него нет доказательств, он не может меня прижать. Евгения задумчиво посмотрела на лист бумаги: — Как думаешь, что мне написать в этом отчёте? — Полуправду, — без колебаний ответила Вера. — Ровно столько, чтобы он поверил, но недостаточно, чтобы использовать против тебя. Напиши о своем отце — все и так знают, что он маршал. О братьях — они ведь тоже служат. О дяде, но только официальную версию. Ни слова о том, что произошло. Евгения кивнула. — А о Дмитрии? — Признай, что он тебе небезразличен, но преподнеси это как стратегический интерес. Скажи, что его навыки могут быть полезны, что ты изучала его как возможного союзника. — Вольф не дурак, он раскусит эту игру. — Пусть раскусит, — Вера пожала плечами. — Главное, чтобы он думал, что видит насквозь твою ложь, когда на самом деле видит лишь то, что ты хочешь ему показать. Евгения внимательно посмотрела на подругу. — Ты говоришь так, словно уже играла в подобные игры. — А ты думаешь, почему я здесь? — тихо спросила Вера. — У каждой из нас своя история, Женя. И чем меньше мы о них знаем, тем дольше проживём. Соколова встала и направилась к своей койке, но остановилась и добавила: — Знаешь, что самое важное в игре с такими, как Вольф? Нужно дать им почувствовать, что они выигрывают. Что они контролируют ситуацию. А потом они делают именно то, что тебе нужно, даже не понимая этого. Евгения смотрела вслед уходящей подруге, размышляя над её словами. Соколова была права. Вольф хотел видеть её слабой, уязвимой, напуганной. Хотел чувствовать свою власть над ней. Что ж, она даст ему это. Даст ровно столько, чтобы он поверил в свою победу.

***

Чёрная клякса ночи окутала старинную усадьбу, превращенную в разведшколу. Коридоры были погружены в полумрак, лишь редкие лампы тускло освещали отрезки пути. Время застыло между сумерками и полуночью, когда любой звук отдавался эхом, а любое движение казалось подозрительным. Именно в такие часы школа казалась ещё более похожей на тюрьму, чем днём, когда солнечный свет создавал хотя бы иллюзию свободы. Евгения Ланская покинула кабинет капитана Вольфа, не потрудившись даже закрыть за собой дверь. Пусть закрывает сам, этот ублюдок. Она шла по коридору, сжимая кулаки до боли в ладонях, ощущая, как внутри разливается холодная ярость. В груди словно застрял осколок льда, мешающий дышать. Это занятие превзошло все предыдущие по уровню мерзости. Гнев заставлял её двигаться быстрее обычного, и поворот она проскочила, почти не снижая скорости. И тут же едва не врезалась в высокую фигуру офицера. Отшатнувшись, Евгения подняла глаза и замерла. Перед ней стоял Кирилл. Её старший брат выглядел безупречно в своей офицерской форме. Светлые волосы аккуратно зачёсаны назад, подчёркивая высокие скулы, унаследованные от отца, холодные серые глаза смотрели с привычным высокомерием. Ланские всегда носили свою фамилию как корону, но Кирилл, казалось, родился с осознанием собственного превосходства над остальными смертными. — Какое трогательное семейное воссоединение, — процедила она, делая шаг назад и выравнивая спину. — Женя, — произнёс он с едва заметным удивлением в голосе. — Вот уж кого не ожидал встретить. — Что ты здесь делаешь? — игнорируя его фамильярность, спросила она. — Разве тебя не должны сейчас показывать где-нибудь на параде как образцового сына маршала? Кирилл усмехнулся, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на раздражение. — У меня служебное поручение. Капитан Вольф запросил некоторые материалы из архива. При упоминании имени капитана Евгения почувствовала, как волна гнева снова поднимается внутри неё. — Ах, капитан Вольф, — протянула она с едва скрываемым презрением. — Как трогательно, что ты лично привёз ему документы. Неужели курьеры перевелись? — Ты не понимаешь, — в голосе Кирилла прозвучали новые нотки — почти восторженные. — Алексей Вольф — легенда. Три года в Берлине, операция в Варшаве, эвакуация резидентуры из Праги. Он — один из лучших оперативников внешней разведки. Евгения с трудом сдержала смех. — О, я знаю, какой он великий разведчик, — саркастически произнесла она. — Особенно когда дело касается запугивания курсантов и психологических игр. Кирилл внезапно шагнул к ней, сократив расстояние между ними до неприятного минимума. — Не суди о том, чего не понимаешь, сестрица, — его голос стал тихим и опасным. — Он формирует из вас оружие. Если для этого нужно сломать кого-то, он сломает. Если нужно унизить — унизит. И это правильно. Евгения не отступила ни на шаг, хотя инстинкты кричали ей о том, что нужно увеличить дистанцию. Она смотрела прямо в глаза Кириллу, не мигая. — Как это похоже на нашу семью, — тихо ответила она. — Сломать, унизить, растоптать. И всё во имя великой цели. Скажи, Кирилл, тебя тоже так готовили? Или для сына маршала существуют особые условия? На мгновение в глазах Кирилла что-то дрогнуло, но затем он отступил и холодно улыбнулся. — Меня обучал лично Вольф. И поверь, спуска он не давал никому. Но это закаляет характер. Делает из мальчишек мужчин. — Видимо, ты не поддаёшься дрессировке, — добавила Евгения почти шепотом. Кирилл прищурился, словно прицениваясь к её словам. — Я слышал, ты стала одной из лучших на курсе, — произнёс он, меняя тему. — Отец будет доволен. Если, конечно, ты не совершишь ещё одну… глупость. — Передай отцу, что я живу только ради его одобрения, — Евгения одарила брата улыбкой, от которой мог бы замёрзнуть кипяток. — Ты всегда была неблагодарной, — Кирилл покачал головой. — Отец даёт тебе шанс исправиться, служить Родине, а ты… — Родине или себе? — перебила его Евгения. — Вы все так любите прикрываться патриотизмом, когда речь идёт о собственных амбициях. Кирилл взглянул на часы. — У меня нет времени на твои подростковые бунты, — сказал он. — Передай от меня привет Серёже, если будете переписываться. Он, кажется, единственный, кого ты всё ещё считаешь достойным своего внимания. Евгения напряглась. Упоминание Сергея из уст Кирилла всегда звучало как скрытая угроза. С этими словами он коротко кивнул и пошёл дальше по коридору, оставив Евгению наедине с клубком противоречивых эмоций. Она проводила его взглядом, испытывая одновременно отвращение и странную пустоту, и продолжила свой путь к женской казарме, обдумывая странное сходство между братом и капитаном. Оба — породистые хищники, вышколенные системой, верные псы режима. Две фигуры, вырезанные из одного куска дерева: тёмного, твёрдого, с искривлённой сердцевиной. По пути в казарму Евгения снова прокрутила в голове весь ход сегодняшнего занятия с Вольфом, пытаясь понять, какие ошибки допустила и как их избежать в будущем.

***

— Сегодня, Ланская, мы поговорим об искусстве расположения к себе, — сказал Вольф, когда она вошла в его кабинет. Как обычно, ровно в семь вечера. Ни минутой раньше, ни минутой позже. Пунктуальность была её маленьким актом сопротивления — он не мог придраться к тому, что она опаздывает, но и не получал удовольствия видеть её ожидающей за дверью. Капитан стоял у окна, высокий, широкоплечий, в неизменной офицерской форме. Чёрные волосы аккуратно зачёсаны назад, обнажая высокий лоб и подчёркивая резкие черты лица. Его часто сравнивали с волком — не только из-за фамилии, но и из-за того звериного, хищного выражения, которое иногда проскальзывало в его глазах цвета зимнего неба. — Сомневаюсь, что смогу вас чему-то научить в этой области, товарищ капитан, — ответила Евгения, садясь на стул перед его столом. — Ваше обаяние общеизвестно. Вольф бросил на неё холодный взгляд, в котором мелькнуло нечто похожее на предупреждение. Он ценил остроту ума. Если она не была направлена против него. — Вы, кажется, забываете о субординации, Ланская, — произнёс он, не повышая голоса, но в каждом слове ощущалась сталь. — В вашем личном деле уже достаточно заметок о непочтительном отношении к старшим по званию. Евгения не ответила, лишь слегка приподняла бровь. Эта игра ей уже наскучила — он провоцировал, она реагировала, он использовал её реакцию, чтобы вскрыть очередной слой её психологической защиты. — Умение расположить к себе человека — это не только обаяние, Ланская, — сказал он, подходя к столу и опираясь на него руками. — Это способность заставить его поверить, что вы та, кем он хочет вас видеть. Женщиной, за которую он готов умереть. Соратником, с которым можно разделить тайны. Другом, который никогда не предаст. Его губы изогнулись в холодной улыбке. — Но для этого вы должны научиться читать людей. Понимать их слабости, их желания, их страхи. — И как же вы предлагаете мне практиковаться, товарищ капитан? — спросила Евгения с тщательно отмеренной долей иронии в голосе. — Соблазнять курсантов? Или, может быть, инструкторов? Она заметила, как что-то промелькнуло в его глазах — гнев? раздражение? — но он быстро справился с собой. — Вы слишком высокого мнения о своих… способностях, Ланская, — произнёс он с едва заметной ноткой презрения. — Вряд ли кто-то из опытных инструкторов поддастся на ваши примитивные уловки. Евгения почувствовала укол обиды, но не позволила ему отразиться на лице. Вместо этого она холодно улыбнулась. — Разумеется, товарищ капитан. Я и не мечтаю о таких высотах. Вольф изучающе посмотрел на неё, словно пытаясь проникнуть за маску вежливого безразличия. — Сыграем в игру, Ланская, — внезапно предложил он и, обойдя стол, встал напротив. — Я буду задавать вопросы. На каждый правдивый ответ я сделаю шаг назад. На каждую ложь — шаг вперёд. Цель — научиться лгать так, чтобы вам верили. Евгения напряглась. Это была опасная игра. Вольф стоял всего в нескольких шагах от неё, и если он приблизится ещё… Но отказаться значило показать слабость. А слабость в этих стенах была приговором. — Как скажете, товарищ капитан, — ответила она, выпрямляясь на стуле. — Первый вопрос, — сказал Вольф, не сводя с неё глаз. — Вам нравится в разведшколе? Евгения знала, что он ожидает ложь. Ответ «да» был бы слишком очевидной неправдой, учитывая, что её отправили сюда против воли. Но и честное «нет» не было бы полной правдой. — Мне нравятся некоторые аспекты обучения, — ответила она после паузы. — Не все, но некоторые. Вольф внимательно изучал её лицо, затем сделал шаг назад. — Хорошо, Ланская. Второй вопрос: вы хотите стать разведчицей? Вопрос был сложнее, чем казалось. Евгения знала, что должна отвечать утвердительно — любой другой ответ мог быть расценен как нелояльность. Но сказать прямую ложь означало проиграть в этой игре. — Я хочу выжить, — ответила она просто. — Если для этого необходимо стать разведчицей, то да, я этого хочу. Вольф помедлил, затем сделал ещё один шаг назад. — Вы скучаете по своей семье? Евгения почувствовала, как внутри что-то сжалось. Этот вопрос был опаснее. Семья Ланских — тема, о которой Евгения зареклась говорить. Слишком много тайн, слишком много боли. Холодный, властный отец. Безразличная мачеха. Высокомерный Кирилл. Единственным, по кому она действительно скучала, был Сергей, её брат-близнец, её второе «я». — Нет, — ответила она после паузы. — Здесь мне спокойнее. Вольф сделал шаг вперёд. — Ложь, — его голос был уверенным. — Вы скучаете. Но не по всем. По Сергею — да. По брату, с которым вы разделяли всё с самого рождения. Я прав? Евгения почувствовала, как её маска невозмутимости даёт трещину. Откуда он знает? Или это просто логичное предположение? — Мы с Сергеем близнецы, — осторожно ответила она. — Это не секрет. — Продолжим. Вы скучаете по Дмитрию Романову? Имя, произнесённое этим холодным голосом, было как удар под дых. Евгения заставила себя дышать ровно. — По кому? — она сделала вид, что не понимает, о ком речь. — Не разыгрывайте дурочку, — отрезал Вольф. — Отвечайте на вопрос. Евгения собралась с мыслями. Её отношения с Дмитрием были тайной, о которой знали единицы. Как минимум, официально. — Нет, — ответила она. — Мы были едва знакомы. Вольф долго смотрел на неё, затем сделал шаг назад. — Поразительно, Ланская. Вы почти заставили меня поверить, — в его голосе звучало что-то похожее на восхищение. — Продолжим. Вам нравятся наши занятия? — Безумно, — ответила Евгения с безупречной иронией. — Особенно люблю, когда вы ломаете мне руки во время тренировок. Вольф помедлил, затем сделал шаг назад. Видимо, решил, что в её сарказме есть доля правды. — Вы боитесь меня? Евгения встретила его взгляд, не дрогнув. — Нет. Вольф сделал шаг вперёд. — А вот это ложь, Ланская, — произнёс он с удовлетворением. — Каждый разумный человек должен бояться тех, кто имеет над ним власть. Особенно если эта власть практически абсолютна. — Я не боюсь вас, товарищ капитан, — повторила Евгения тихо. — Я боюсь того, что вы можете сделать. Это разные вещи. Вольф удивлённо поднял бровь, затем кивнул и сделал шаг назад. — Интересное уточнение. Скажите, Ланская, вы ненавидите меня? Евгения почувствовала, как внутри неё что-то звенит от напряжения. Если она скажет «нет», это будет откровенной ложью. Если «да» — даст ему точку опоры, которую он будет использовать против неё. — Я не трачу энергию на ненависть к людям, которые просто выполняют свою работу, — ответила она осторожно. Вольф изучал её лицо, затем усмехнулся и сделал шаг вперёд. — Красиво сказано, но не правдиво. Вы меня ненавидите, Ланская. Я вижу это в ваших глазах каждый раз, когда вы входите в этот кабинет. Он сделал ещё один шаг вперёд. Теперь он стоял так близко, что Евгения чувствовала его дыхание. — И знаете что? Это хорошо. Ненависть — мощный мотиватор. Она заставляет вас становиться лучше, сильнее, умнее. Только для того, чтобы однажды суметь отомстить. Его голос стал тише, почти интимнее. — Но вы никогда не отомстите, Ланская. Потому что я всегда буду на шаг впереди. Евгения почувствовала, как внутри закипает гнев. Она хотела бросить ему в лицо всё, что думает о нём, о системе, которой он служит, о его методах. Но вместо этого заставила себя холодно улыбнуться. — Вы переоцениваете свою значимость в моей жизни, товарищ капитан, — сказала она. — Для ненависти нужно уважение. А я вас не уважаю. На мгновение в глазах Вольфа промелькнуло что-то похожее на ярость, но затем он отступил на шаг назад и коротко рассмеялся. — Занятно, — произнёс он. — Но мы отклонились от темы. Я хотел проверить вашу домашнюю работу. Вы подготовили характеристики, как я просил? Евгения положила на стол сложенные листы бумаги. — Отец, дядя, брат Кирилл, брат Сергей, Романов, — перечислил Вольф. — Очень хорошо. Он внимательно прочитал первый лист, затем поднял глаза на Евгению. — «Алексей Ланской, маршал. Сильные стороны: решительность, стратегическое мышление, беспощадность к врагам», — процитировал он. — «Слабые стороны: гордыня, неспособность признавать ошибки, авторитарность. Точки давления: карьера, репутация, влияние. Способы манипуляции: лесть, подчёркивание значимости его мнения, демонстрация уважения к его авторитету». Неплохо, Ланская. Холодно, точно и безжалостно. Вольф отложил лист и взял следующий. — «Александр Ланской, генерал НКВД. Сильные стороны: аналитический ум, хладнокровие, умение просчитывать последствия. Слабые стороны: излишняя самоуверенность, склонность к сложным комбинациям, недооценка противника», — продолжил он. — «Точки давления: профессиональная репутация, лояльность режиму, статус в системе власти. Способы манипуляции: апелляция к его профессионализму, предоставление информации, которая требует его экспертной оценки». Интересно… очень интересно. Он внимательно посмотрел на Евгению. — Представьте, что вам нужно расположить к себе вашего дядю. Как бы вы действовали? — С генералом Ланским всё просто и сложно одновременно, — сказала Евгения. — Он ценит полезность. Я бы демонстрировала свою ценность как агента, показывала результаты, доказывала, что вложения в моё обучение окупаются. При этом соблюдала бы идеальную лояльность — он не терпит даже намёка на предательство. Вольф слушал её, прищурившись. Затем кивнул и перевернул страницу. — Посмотрим, что у вас на Кирилла. «Сильные стороны: амбициозность, исполнительность, верность идеалам. Слабые стороны: зависимость от одобрения отца, неспособность принимать самостоятельные решения, подверженность влиянию авторитетов. Точки давления: отношения с отцом, карьерные перспективы, боязнь оказаться недостойным фамилии. Способы манипуляции: имитация уважения к его мнению, создание иллюзии, что он действует самостоятельно, апелляция к чувству долга». Блестяще, я почти вижу, как вы препарируете личность вашего брата. Евгения промолчала. Эти характеристики дались ей легко — она всю жизнь наблюдала за своей семьёй, изучала их привычки, слабости, тайные желания. Это было необходимо для выживания в доме Ланских. — А вот Сергей… — Вольф взял следующий лист. — «Курсант. Сильные стороны: природный ум, интуиция, способность находить выход из безвыходных ситуаций. Слабые стороны: склонность к алкоголизму, самодеструктивное поведение, отсутствие веры в будущее. Способы манипуляции: апелляция к братской любви, совместные воспоминания, обещание защиты. Точки давления: сестра, страх перед отцом, зависимости». Вы безжалостны даже к тем, кого любите, Ланская. — Я лишь выполнила задание, — ответила Евгения. — Вы хотели правдивые характеристики. — И наконец, Романов, — Вольф взял последний лист. — «Дмитрий Романов — курсант разведшколы. Сильные стороны: тактическое мышление, физическая выносливость, естественное обаяние. Слабые стороны: неумение идти на компромисс с совестью, склонность к эмоциональной привязанности при внешней холодности. Точки давления: желание доказать свою ценность, страх быть отвергнутым, привязанность к идеалам». Весьма сдержанно, не находите? Евгения пожала плечами. — Как я уже говорила, мы были едва знакомы. — Знаете, Ланская, мне начинает казаться, что вы прирождённый психолог. Или социопат. — А в чём разница, товарищ капитан? — холодно спросила Евгения. Он усмехнулся. — Действительно… Вольф отложил листы и снова посмотрел на неё. — Это всё, товарищ капитан? — спросила Евгения, поднимаясь со стула. — Нет, — ответил он, и внезапно оказался рядом, слишком близко. — Есть ещё кое-что. Его рука легла ей на плечо, скользнула к шее. Евгения застыла, чувствуя, как по телу пробежала волна отвращения. — Расположение к себе, Ланская, — произнёс он тихо, почти шёпотом, — это ещё и умение вызывать определённые… чувства. Его пальцы коснулись её подбородка, заставляя поднять лицо. Евгения смотрела в его ледяные глаза, чувствуя, как внутри закипает ярость. — Что бы вы сделали, если бы я попытался вас поцеловать? — спросил он с холодной улыбкой. — Как бы отреагировала дочь маршала? — Проверьте, — ответила она, не дрогнув. На мгновение в его глазах мелькнуло удивление, но затем он наклонился к ней. Евгения ловко увернулась в последний момент, отступив на шаг. — Вот так, товарищ капитан, — произнесла она с ледяным спокойствием. — Я бы увернулась. А затем… Она достала из кармана ещё один сложенный лист бумаги и положила его на стол. — Это тоже было частью домашнего задания. Просто я не думала, что придётся его использовать. Не дожидаясь ответа, Евгения развернулась и направилась к двери. — Занятие окончено, товарищ капитан? — спросила она, обернувшись у самого выхода. Вольф стоял неподвижно, глядя на лист бумаги, но не прикасаясь к нему. — Свободны, Ланская, — произнёс он тихо. — До завтра. Когда её шаги разнеслись по коридору за дверью, капитан Алексей Вольф медленно взял лист и развернул его. Это была ещё одна характеристика — на него самого. Безжалостно точная, вскрывающая его слабости, страхи и комплексы. Характеристика человека, который превращает свою внутреннюю пустоту в оружие против других. «Алексей Вольф. Капитан внешней разведки. Скрытый садист, компенсирующий собственные комплексы через унижение подчиненных. Патологически не способен к эмоциональной близости. Боится привязанности больше, чем смерти. Слабости: болезненное самолюбие, необходимость постоянно доказывать своё превосходство, зависимость от чужого страха. Методы воздействия: пробудить сомнение в собственной компетентности, демонстрировать, что его страх перед эмоциональной близостью распознан, намекнуть на разочарование начальства в его методах работы. Примечание: использует тактику психологического давления, чтобы скрыть отсутствие реальных достижений за последние два года работы.» Вольф медленно опустился в кресло, сжимая в руке листок. Его лицо оставалось бесстрастным, но пальцы, сминающие бумагу, побелели от напряжения.

***

Утро разведшколы начиналось, как обычно, безжалостно рано. Первые лучи солнца едва пробивались сквозь плотные шторы, когда Евгения Ланская открыла глаза за несколько секунд до звука сигнала. Она соскользнула с верхней койки, беззвучно приземлившись на деревянный пол. Девушки вокруг начинали шевелиться, выныривая из глубин сна. Вчера полковник Белова задержала их до глубокой ночи, прорабатывая методы психологического давления. Наутро все выглядели так, будто ночью их души покинули тела и не успели вернуться до побудки. Вера Соколова потянулась и, поймав взгляд Евгении, едва заметно кивнула. — Ланская, — прошептала она, когда уже застёгивала форму, — сегодня особый день. — Почему? — Евгения подняла бровь, пальцы автоматически проверяли идеальный пробор в волосах. — Белова привезла новые материалы из Центра. Это могло означать только одно: сегодня их будут ломать с особой тщательностью. Евгения мысленно приготовилась.

***

Классная комната номер три стала для них чем-то вроде камеры пыток. Голые стены, окна с решётками и, конечно, проектор — основной инструмент полковника Беловой для создания безупречных разведчиц. — Садитесь, — скомандовала Белова, едва они переступили порог. Сегодня она выглядела особенно собранной: идеально выглаженная форма, волосы, стянутые в тугой узел, ни одной лишней эмоции на лице. Только глаза — холодные, изучающие — выдавали внутреннее напряжение. — Сегодня мы переходим к следующему этапу вашей подготовки, — её голос звучал почти монотонно. — До сих пор я учила вас собирать информацию. Теперь вы будете учиться её добывать. Любыми средствами. Она щёлкнула переключателем, и на стене появилось первое изображение. Мужчина, привязанный к стулу. Следы побоев, распухшее лицо, глаза, полные первобытного ужаса. — Москва, 1937 год. Немецкий агент Шульц, — прокомментировала Белова. — Держался сорок шесть часов. Метод прямого физического воздействия. Эффективность — семьдесят процентов. Достоверность полученных сведений — тридцать пять процентов. Щелчок. Новое изображение. Тот же человек, но теперь в комфортабельном кресле. Рядом — молодая женщина в гражданском, улыбается, наливает ему чай. — Тот же объект, спустя два дня. Метод психологической обработки с элементами «ложного спасения». Эффективность — девяносто восемь процентов. Достоверность — восемьдесят три процента. Она обвела взглядом аудиторию. — Урок первый: физическая боль заставляет человека лгать. Страх заставляет его говорить правду. Ваша задача — создать ситуацию, в которой объект будет бояться не вас, а последствий своего молчания. Белова продолжала показывать фотографии. Один снимок сменялся другим. Мужчины, женщины, молодые, старые — все с одинаковым выражением обречённости на лицах. Беспощадная галерея человеческих слабостей и сломленных воль. Евгения сидела, выпрямив спину, не позволяя себе отвести взгляд. Она чувствовала, как к горлу подкатывает тошнота, но лицо оставалось бесстрастным. Маска, которую она научилась носить, не снимая. — Главное правило работы с объектом, — продолжала Белова, — разделяй и властвуй. Человек никогда не сдаётся целиком. Сначала сдаются его руки, потом ноги, потом гордость, и только в самом конце — его разум. Ваша задача — правильно определить последовательность. Следующий кадр заставил Евгению внутренне содрогнуться. Семья — мужчина, женщина и двое детей. Обычная фотография, какие делают на память. — Польша, 1939 год. Связной английской разведки Ковальский и его семья. Щелчок. То же помещение, те же люди, но теперь мужчина стоит на коленях, а женщина и дети… Евгения почувствовала, как к горлу подступает желчь. — Объект отказывался сотрудничать пять дней. После… демонстрации серьёзности намерений заговорил через двенадцать минут. Достоверность информации — сто процентов. Белова выключила проектор и включила свет. В внезапно наступившей тишине было слышно тяжёлое дыхание нескольких девушек. — Запомните, — теперь её голос звучал почти интимно, — каждый человек чего-то боится. Кто-то боится боли. Кто-то — смерти. Но большинство боится того, что случится с их близкими. Найдите это, и объект — ваш. Она подошла к столу и раздала каждой по тонкой папке. — Ваше домашнее задание. Подробный психологический портрет человека на фотографии. Ключевые точки давления. Методы работы. Ожидаемый результат. Срок — три дня. Евгения открыла папку и увидела фотографию мужчины средних лет. Добродушное лицо, глаза с лёгкой грустинкой. На обороте штамп: «Архивные материалы. Дело закрыто. 1938 г.» Это был уже мёртвый человек, чью судьбу ей предстояло разыграть заново, как в шахматной партии, где все фигуры давно срублены.

***

После занятия Евгения буквально вылетела из класса и, добежав до уборной, согнулась над раковиной. Её тошнило, но желудок был пуст — она почти не завтракала. Сухие спазмы сотрясали тело, пока она боролась с подступающей паникой. Холодная вода на лицо. Глубокий вдох. Мысленный счёт до десяти. Техники, которые она освоила за месяцы в этом аду, чтобы сохранять рассудок. — Слабеешь, Ланская? — голос Веры Соколовой прозвучал за спиной. Евгения выпрямилась и посмотрела в зеркало. Её лицо уже вернуло обычное выражение холодной сосредоточенности. — Нет. Просто экономлю силы для следующего раунда. Вера усмехнулась и протянула ей носовой платок. — Вытри лицо. Через пять минут занятие с Вольфом. При упоминании этого имени Евгения почувствовала, как внутри всё сжимается, но не от страха — от гнева. После того инцидента в его кабинете она поклялась себе, что никогда не даст ему повода думать, что он сломил её. — Спасибо за напоминание, — сухо ответила она, промокая лицо. — Не за что. Кстати, мне Тимофеева шепнула, что сегодня будет практика на открытой местности. Вольф специально выбрал день, когда обещают грозу. — Конечно, — Евгения скривила губы в подобии улыбки. — Наш капитан ведь не может упустить возможность усложнить нам жизнь.

***

Комната казалась ледяной, несмотря на летнюю жару за окнами. Девушки сидели на металлических стульях, выстроенных полукругом перед столом, за которым расположилась товарищ Белова. — Сегодня мы перейдём к предпоследнему этапу вашей подготовки, — её голос был ровным и бесстрастным. — Психологический контроль. Не только над собой, но и над противником. — Каждая из вас должна понимать, что страх — это инструмент, — продолжила Белова, медленно обходя круг из девушек. — Внушайте страх. Управляйте им. Используйте его. Белова щёлкнула выключателем, и на стене появилась проекция. Фотография мужчины со следами побоев. Его глаза были полны страха. На следующей фотографии тот же человек, но с совершенно пустым взглядом. — Вот что происходит, когда страх ломает волю. Когда человек готов сказать что угодно, лишь бы прекратить это состояние. Белова остановилась за спиной Евгении. — Ланская, вы пережили страх? Евгения почувствовала, как холодеет её затылок под пристальным взглядом инструктора. — Да, товарищ Белова, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — И вы думаете, что знаете, что это такое? — В голосе Беловой прозвучала насмешка. — Я… — Встать! — резко скомандовала Белова. — Все на выход. Сегодня вы узнаете, что такое настоящий страх.

***

Их привели в подвальное помещение, которого Евгения раньше никогда не видела. Даже в своих тайных вылазках с Дмитрием она не заходила так глубоко. При мысли о Дмитрии сердце болезненно сжалось, но она тут же задавила эту эмоцию. Нельзя. Не сейчас. Комната напоминала камеру допроса: голые стены, яркий свет, в центре стул с ремнями. — Сегодня каждая из вас побывает объектом допроса, — объявила Белова. — И каждая будет допрашивать. Без ограничений, без правил. Единственное условие — не оставлять видимых следов. Ваша задача — сломать волю другого человека и заставить его признаться в том, чего он не делал. По спине Евгении пробежал холодок. Она посмотрела на других девушек — в их глазах читался такой же страх. — Ланская! Первая, — Белова указала на стул. — Садитесь. Остальные наблюдают и делают выводы. Евгения медленно подошла к стулу и села. Ремни затянули на запястьях и лодыжках. Она почувствовала, как участился пульс. — Борисова, приступайте, — скомандовала Белова худощавой девушке с острым подбородком. Следующие два часа превратились в кошмар. Она не могла видеть — на голову надели мешок, из которого пахло чем-то гнилостным. Не могла нормально дышать — воздуха не хватало. Ледяная вода, внезапные удары по ушам, выкручивание суставов до предела. И главное — голоса. Настойчивые, требовательные, обвиняющие. — Признайтесь, что вы предали Родину! — Вы передали секретные сведения иностранной разведке! — Назовите своих сообщников! — Вы помогли врагу Советского Союза бежать! Последнее обвинение заставило Евгению вздрогнуть. Неужели они знают? Нет, это невозможно. Просто совпадение. Рядовое обвинение. Когда всё закончилось, и с неё сняли ремни, она не могла встать на ноги. Колени подгибались, в ушах звенело, а во рту стоял металлический привкус крови — видимо, прикусила губу. — Неплохо, Борисова, — кивнула Белова. — Но вы слишком торопитесь. Надо давать объекту время на осмысление, на страх ожидания. Евгения, пошатываясь, отошла к стене. Взгляд Беловы остановился на ней. — Ланская, вы держались сносно. Но я видела, как вы вздрогнули на упоминании побега. У вас есть секреты? — Нет, товарищ Белова, — Евгения посмотрела ей прямо в глаза. — Просто истории о предателях всегда вызывают у меня отвращение. Белова смотрела на неё долгим, оценивающим взглядом. — Запомните, девушки, — наконец произнесла она, отводя взгляд. — У разведчика не может быть секретов от своих. Только от врагов.

***

Когда половина девушек прошла через стул, Белова объявила перерыв. Евгения, шатаясь, едва успела дойти до уборной, как её вырвало желчью. Желудок был пуст — перед занятием им не дали завтрак. — Тоже тошнит? — раздался тихий голос за спиной. Это была Семенчук, самая младшая в группе, едва ли семнадцати лет. Евгения молча кивнула, прополоскала рот над раковиной. — Я не думала, что будет так… — Семенчук замолчала, подбирая слово. — Реалистично? — предложила Евгения. — Страшно, — покачала головой девушка. — Я всё время чувствовала, что они действительно что-то знают обо мне. Что-то, чего я не хочу признавать даже себе. — У каждого есть свои страхи, — осторожно произнесла Евгения. — Важно не дать им управлять собой. — А как ты…. — начала Семенчук, но дверь уборной распахнулась, и вошла Белова. — Пять минут истекли, — холодно произнесла она. — Возвращаемся. Ланская, теперь вы будете допрашивать. Допрашивать оказалось даже тяжелее, чем терпеть допрос. Евгении досталась Кулакова — крепкая, с волевым подбородком девушка из рабочей семьи, гордившаяся своим пролетарским происхождением. Она смотрела на Евгению с вызовом, явно не ожидая серьёзного сопротивления от «балетной девочки». Но за месяцы в школе Евгения научилась многому. Особенно после индивидуальных занятий с Вольфом.

***

После очередного изматывающего урока Вольф задержал её в пустом классе. — Недостаточно, — сказал он, складывая её бумаги в папку. — Вы уклоняетесь от ответа. — Я ответила на все вопросы, товарищ капитан, — она стояла перед ним, выпрямив спину, как на балетном станке. — Но не на главный, — его глаза стали темнее обычного. — Кто он? Евгения встретила его взгляд, не позволяя себе ни единого намёка на эмоции. — Не понимаю, о чём вы. — Мужчина, к которому вы испытываете чувства. Его имя. — Таких нет, товарищ капитан. Вольф резко встал и подошёл к ней так близко, что она могла почувствовать тепло его тела. — Лжёте. — Как вы можете быть уверены? — она невольно подняла подбородок, глядя ему прямо в глаза. — Потому что я вижу тень в ваших глазах, Ланская. Постоянно. Даже когда вы пытаетесь быть холодной и расчётливой. Его рука неожиданно коснулась её подбородка, вынуждая смотреть прямо на него. Это был первый раз, когда он позволил себе прикоснуться к ней вне тренировочных занятий. — Даже сейчас, — он произнёс почти шёпотом, — когда вы думаете, что контролируете ситуацию. — Ваши методы становятся… нестандартными, товарищ капитан, — её голос звучал отчётливо, но тихо. — Иногда стандартные методы бесполезны. Вы хорошо держитесь, — сказал он, выпуская дым. — Лучше, чем я ожидал. После того… инцидента. Инцидент. Так он называл тот вечер, когда попытался поцеловать её. Когда она оставила ему свою характеристику — беспощадный анализ его личности, написанный с холодной яростью. — Я профессионал, капитан, — ответила она тем же тоном. — В отличие от некоторых. Вольф рассмеялся — по-настоящему, с хрипотцой. — Уели, Ланская. Признаю. Она не успела уловить момент, когда его губы оказались на её губах. Поцелуй был резким, почти болезненным, как будто он хотел наказать её этим жестом. Евгения застыла, не в силах пошевелиться, не то что ответить. Через мгновение он отстранился и холодно произнёс: — Вы свободны, занятие окончено. Она вылетела из кабинета, чувствуя, как бешено стучит сердце. Ей хотелось ударить его, закричать, сбежать из этого здания навсегда. Но на следующий день она пришла на занятие, молясь, чтобы это не повторилось снова.

***

Она начала тихо, почти шепотом. Вольф всегда говорил, что громкий крик — признак слабости. Настоящая сила — в тихом, уверенном голосе, который заставляет напрягать слух, вслушиваться в каждое слово. — Я знаю твой секрет, Кулакова, — прошептала она, наклонившись к самому уху девушки. — Я знаю, о чём ты думаешь по ночам. Лёгкое напряжение мышц. Хорошо, нашла точку. — Ты не такая идейная, как хочешь казаться. Ты сомневаешься. Может быть, не в Родине, но в системе — точно. Кулакова дернулась, пытаясь повернуть голову. — Это ложь! Евгения улыбнулась. Реакция была слишком бурной для невиновного человека. — Конечно, ложь, — спокойно согласилась она, отходя и делая знак Борисовой включить яркий свет прямо в глаза Кулаковой. — Вопрос в том, почему ты так остро реагируешь на обычную ложь? Следующие полтора часа она методично разбирала защиту Кулаковой. Не применяя физической силы, только слова, намеки, психологическое давление. Она использовала всё, чему научилась у Вольфа — находить слабости, ковырять в них, как в открытой ране, не давая опомниться. К концу допроса Кулакова, дрожа, призналась в том, что иногда читает запрещённые стихи Гумилёва, которые ей передала подруга из литературного института. Когда Белова дала знак остановиться, Евгения почувствовала себя опустошенной и грязной. — Впечатляюще, Ланская, — Белова кивнула с легким удивлением. — Не ожидала от вас такой… проницательности. Капитан Вольф хорошо вас натренировал. Евгения молча отошла в сторону. Во рту снова появился привкус желчи.

***

Когда занятие закончилось, было уже далеко за полночь. Выйдя из подвала, Евгения с жадностью вдохнула свежий воздух. Её снова тошнило, но уже не от физического дискомфорта, а от осознания того, что она только что сделала с Кулаковой. — Ланская! — окликнул её знакомый голос. Она обернулась. Капитан Вольф. Как всегда, безупречно выглядящий, словно не провёл весь день на полигоне. — Я наблюдал за вашими успехами сегодня, — сказал он, подходя ближе. — Вы наблюдали? — Евгения напряглась. — Но вас не было в комнате. — Разумеется, не было в комнате, — в его голосе прозвучало лёгкое раздражение. — Но Белова не единственный инструктор, оценивающий ваши успехи. Он сделал ещё шаг к ней, и Евгения невольно отступила. — Что вы почувствовали, когда сломали Кулакову? — спросил он. — Выполнила задание, — ответила она сухо. — Не лгите. Не мне, — в его голосе появились стальные нотки. — Что вы почувствовали? Евгения молчала, глядя ему в глаза. Первое правило в школе — никогда не показывать слабость. — Отвращение, — наконец ответила она. — К себе. К ситуации. Ко всему этому. Она ожидала насмешки, выговора, но Вольф неожиданно кивнул. — Хорошо. Это правильно. Если бы вам понравилось, я бы забраковал вас немедленно. Его слова удивили её. — Но разве не этому нас учат? Быть безжалостными? — Нет, — покачал головой Вольф. — Вас учат быть эффективными. Безжалостность — всего лишь инструмент, который иногда приходится использовать. Но тот, кто наслаждается процессом, рано или поздно теряет контроль. Он помолчал, глядя куда-то мимо неё. — У настоящего разведчика должны быть… определенные моральные ограничения. Иначе он бесполезен. — Почему? — спросила Евгения, действительно заинтересованная. — Потому что человек без принципов никому не верен по-настоящему. Даже своей стране, — ответил Вольф. — Такой человек просто удовлетворяет свои потребности, используя систему. Но как только появится более выгодное предложение… Он не закончил фразу, но Евгения поняла. Вольф сделал шаг назад, словно понял, что сказал слишком много. — Отдыхайте. Завтра день будет не легче. Евгения смотрела ему вслед, чувствуя странную смесь эмоций. Это был, пожалуй, первый раз, когда Вольф говорил с ней не как инструктор с курсантом, а как… человек с человеком. Она медленно пошла к женской казарме, пытаясь осмыслить произошедшее. День был тяжёлым, и она чувствовала себя измученной и физически, и морально. Но где-то глубоко внутри теплилась надежда, что, может быть, она всё-таки сможет пройти через всё это и остаться собой. Перед глазами снова встало лицо Кулаковой. Сломленное, испуганное. Сломленное ею, Евгенией. Это было страшнее всего. В ту ночь кошмары не оставляли её до самого рассвета.

***

Следующие две недели превратились в бесконечную череду допросов, психологических испытаний и изнурительных тренировок. Евгения держалась. После каждого занятия её тошнило, ночью мучили кошмары, но внешне она оставалась собранной и выполняла всё, что от неё требовали. Их собрали в той же подвальной комнате. Но на этот раз стула с ремнями не было. Вместо него — проектор и экран. Белова, Вольф и ещё несколько инструкторов, чьих имен Евгения не знала, сидели за столом напротив оставшихся курсанток. — Сегодня вы увидите составленные на вас психологические портреты, — объявила Белова. — Ваши сильные и слабые стороны, ваши страхи и мотивации. То, что вы пытались скрыть, но не смогли. Евгения почувствовала, как холодеет всё внутри. Они знают про Дмитрия? Про журналиста? На экране появился первый профиль — Соколовой. Методичный анализ её личности, вплоть до самых интимных деталей. Девушка стояла, опустив голову, щеки её пылали. Когда дошла очередь до Евгении, она заставила себя смотреть на экран, не отводя взгляд. «Ланская Е.А. Высокий интеллект, отличная физическая подготовка благодаря балетному прошлому. Адаптивна, обладает сильной волей. Способна к эмпатии, но умеет контролировать эмоции под давлением. Слабые стороны: Склонна к идеализму, что может мешать выполнению некоторых заданий. Имеет сильную привязанность к брату-близнецу, что может быть использовано против неё…» Евгения внимательно изучала каждую строчку, ища упоминание о Дмитрии или о журналисте, но ничего не нашла. Либо они действительно не знали, либо… это была проверка. Возможно, они точно знали и ждали, как она отреагирует на отсутствие этой информации. Когда презентация закончилась, Вольф встал и обратился ко всем: — То, что вы сейчас видели — инструмент. Инструмент для вашего собственного понимания и контроля. Знайте свои слабости, чтобы никто не мог использовать их против вас. И знайте их у других, чтобы иметь преимущество. Он обвел взглядом девушек и остановился на Евгении. — Ланская, задержитесь после занятия. Когда все вышли, Вольф подошел к ней. Они остались наедине в пустой комнате. — Я заметил ваше напряжение во время презентации, — сказал он без предисловий. — Вы ожидали увидеть что-то, чего там не оказалось? Евгения посмотрела на него прямо, как учил он сам. — Просто нервничала, как и все. Вольф приблизился, почти нарушая личное пространство. — У вас есть козырь в рукаве, Ланская. Что-то, что вы скрываете ото всех, включая меня. Это был не вопрос, а утверждение. — У каждого разведчика должны быть свои секреты, — ответила она, переворачивая его же слова. — Иначе… как вы сказали? Он бесполезен. На его лице мелькнуло удивление, сменившееся чем-то похожим на одобрение. — Хорошо, Ланская. Очень хорошо, — он отступил на шаг. — Но помните: секреты должны оставаться инструментом, а не превращаться в слабость.

***

Евгению разбудил собственный крик. Рывком поднявшись на койке, она судорожно вдохнула, ощущая, как бешено колотится сердце. Перед глазами всё ещё мелькали кадры кошмара: Дмитрий, которого волокут по коридору люди в форме НКВД, его окровавленное лицо, а за всем этим — холодный взгляд капитана Вольфа. Она провела дрожащими пальцами по лицу. Влажно. Слёзы? Это что-то новое. Тусклый свет пробивался через узкое окно под потолком. Сколько, три, четыре утра? Скоро подъём, но заснуть снова не получится. Евгения закутала плечи в одеяло. Холодно. В этих стенах всегда холодно, даже в июле. Сны преследовали её уже неделю. Один и тот же сюжет с вариациями: их с Дмитрием тайна раскрыта, и кто-то — чаще всего капитан — приходит по его душу. В реальности же Дмитрия просто не было в школе уже больше месяца. Но эта неизвестность была хуже любого кошмара.

***

Перед очередным изнурительным днём Евгения сидела в столовой, бездумно глядя в тарелку. Аппетита не было. Мысли крутились вокруг Дмитрия, потом Вольфа и обратно вокруг Романова. Где он сейчас? Что с ним? Узнает ли она когда-нибудь? — Не налюбуешься на манную кашу, Женька? Этот голос она узнала бы из тысячи. Евгения резко подняла голову и едва сдержала возглас удивления. Рядом с её столом стоял Сергей — её брат-близнец, такой родной и такой неуместный здесь, в столовой разведшколы. — Серёжа? — прошептала она. — Ты что здесь… — Тихо. Третий этаж, западное крыло, комната технического персонала. Через двадцать минут. И он ушёл, не сказав больше ни слова. Евгения медленно вдохнула, досчитала до десяти и продолжила буравить взглядом кашу ни в чём не бывало. Десять минут спустя она уже выскальзывала из столовой. Запретные коридоры и тайные лестницы, которые показал ей когда-то Дмитрий, теперь служили ей верой и правдой. Избегая дежурных и патрулей, она добралась до указанного места. Сергей ждал её внутри. Он сидел на столе, покачивая ногой, и курил — непозволительная роскошь на территории школы, но её брат всегда умудрялся обходить правила. — Женька, — он улыбнулся той самой улыбкой, которая всегда была предназначена только для неё — ироничной и одновременно тёплой. — Выглядишь паршиво. — А ты выглядишь так, будто спишь по двенадцать часов в сутки и питаешься исключительно чёрной икрой, — парировала она, подходя ближе. Сергей рассмеялся, но в его смехе слышалась горечь. — Если бы, сестрёнка. Отец не даёт мне спуску. Особенно после нашего… демарша. — Ты что здесь… — У меня пять минут. Поручение от начальства, заодно решил сестрёнку проведать. Как ты? — Нормально, — ответила она тихо. — А ты? Что у вас там, на большой земле? Сергей усмехнулся. — Ветер перемен, Женька. Большая игра начинается. Отец в Москве, дядя там… где должен быть. Кирилл при штабе округа служит — большим начальником себя чувствует. — Кирилл, — Евгения вспомнила о старшем брате, которого видела очень редко. — Он ведь тоже здесь учился. У Вольфа. — О, да, — Сергей скривился. — Наш Кирюша до сих пор молится на своего капитана. Вольф для него — чуть ли не бог войны. Забавно, да? — Почему? — спросила Евгения, внутренне напрягаясь. — Что такого сделал Вольф? — Понятия не имею. Узнать можно. — Сергей задумчиво посмотрел на неё. — Ничего не обещаю, мне скоро уезжать, но если этот болван так им восхищается, значит, Вольф — та ещё сволочь. «Капитан то, Капитан сё…» Тошнит уже. — Постой. Ты уезжаешь? Куда? — встревожилась Евгения, забыв, о чём шла речь. — Не могу сказать, — он виновато улыбнулся. Они помолчали. За дверью послышались шаги, и оба напряглись, но кто-то прошёл мимо. — Евгения, — внезапно серьёзно произнес Сергей. — Тебе осталось немного. К концу лета или осенью тебя заберут отсюда. Сердце её пропустило удар: — Почему? — Не знаю точно. Отец не объяснил. Ты же знаешь его и дядю — никогда не раскрывают все карты. Кажется, твои таланты понадобились в другом месте. Приказ придёт сверху, — он покачал головой. — Что бы ни случилось до этого… просто продержись. Евгения молча переваривала информацию. Уйти из школы… Это казалось нереальным. Она уже смирилась с тем, что проведет здесь еще долгие месяцы, а может, и годы. Сломалась. А теперь… — Твоих инструкторов поставят в известность в последний момент, — продолжил Сергей. — Дядя хочет, чтобы это было сюрпризом. Особенно для… — он замялся, — для некоторых особо ретивых офицеров. — Вольфа, — произнесла Евгения, и это не был вопрос. Сергей кивнул. — Мне пора. Возьми, — он быстро сунул ей в ладонь сложенные листы бумаги. — Спрячь. Прочти, когда будешь одна.

***

Вечер медленно опускался на разведшколу, как плотная вуаль на лицо усталой женщины. Евгения шла через двор, и каждый шаг отзывался болезненным эхом во всём теле. Встреча с Сергеем выжгла её изнутри, оставив лишь пепел. Не сказать, что там ещё теплилась надежда, но она чувствовала себя опустошенной — словно кто-то выкачал из неё все эмоции, оставив лишь оболочку. Евгения замедлила шаг, приближаясь к деревянной беседке, скрытой среди старых лип. Присев на скамью, она достала из кармана гимнастёрки сложенные вчетверо листы бумаги — письмо Сергея и что-то ещё. Его слова эхом отдавались в её мыслях: «Тебя заберут отсюда». Что это значило? Очередная интрига Ланских? Очередная фигура, передвигаемая по невидимой шахматной доске? Беседка утопала в тени, и только редкие лучи заходящего солнца пробивались сквозь листву, рисуя на полу причудливые узоры. Евгения расправила письмо и начала читать его снова, погружаясь в каждую строчку, как в холодную воду. «Моя дорогая сестра, Пишу тебе с тяжелым сердцем и лёгкой рукой. Сегодня я получил весточку от нашего общего друга. Да, того самого. Ричард благополучно добрался до Лондона. Представляешь? Наша безумная затея с финским льдом всё-таки увенчалась успехом для одного из нас. Он пишет, что город переживает бомбардировки, но англичане, как всегда, непоколебимы в своём упрямстве — пьют чай ровно в пять, даже если вокруг падают бомбы. Он публикует стихи в газете. Некоторые из них, как мне кажется, посвящены тебе. Я не мог не переслать тебе пару строк, которые мне удалось добыть. Надеюсь, они принесут тебе немного утешения в этом аду, который ты называешь школой. Береги себя и помни: иногда нужно уметь сбрасывать кожу, чтобы выжить. Твой вечный двойник, С.» Евгения прижала письмо к груди, словно пытаясь впитать его всем своим существом. Затем она перевернула лист и увидела стихи, переведенные рукой брата:

      

«В огне заката волосы твои —

Как пламя, что сжигает мои сны.

Ты говорила: «Я приду», но мы

Расстались на пороге тишины.

      

Черны глаза, как ночь без берегов,

В них тайна, что навеки заперта.

Ты говорила: «Я уйду», но слов

Коснулась твоя нежная рука.

      

В Лондоне, под градом стальных птиц,

Я вспоминаю русскую зарю,

И девушку, чей профиль — тень зарниц,

И чью свободу я теперь храню.

      

Я верю, что однажды ты придешь

На берег, где кончается война,

И все слова, что ты тогда найдешь,

Окажутся простыми, как вода».

      

Евгения читала и перечитывала эти строки, пока они не врезались в её память, как ожог. Каждое слово казалось ей спасительной соломинкой в болоте, в которое превратилась её жизнь. Значит, Ричард жив. Значит, не всё было напрасно. Она откинулась на спинку скамьи и закрыла глаза. Перед внутренним взором проносились картины прошлого: залитый светом зал посольства, где она впервые увидела Ричарда, его удивленное лицо, когда она пришла предупредить его об опасности, их безумный план побега, который рухнул, как карточный домик. А теперь… Что теперь? Уроки Вольфа, методичные, как удары ножа. Идеологические пытки от Беловой. «Внушайте страх» — этот лозунг уже въелся в её кожу, как клеймо. Горькая усмешка исказила её губы. Кому она будет внушать страх? В чьих глазах должна видеть отражение собственной жестокости? Она Ланская, да. В этом капитан Вольф был прав. Её оружие — это не ложь, а правда, острая и безжалостная, как хирургический скальпель. Солнце скрылось за горизонтом, и сад погрузился в сумерки. В воздухе повис запах сирени и влажной земли. Евгения сидела неподвижно, прислушиваясь к шёпоту листвы и далёким голосам курсанток, возвращающихся с вечерних занятий. Внезапно её мысли прервал скрип деревянных ступеней. Кто-то поднимался в беседку. Евгения напряглась, готовая к нападению, но расслабилась, увидев светловолосую голову Веры Соколовой. — Вот ты где, — выдохнула Вера, присаживаясь рядом. — Я обыскала всю школу. — Зачем? — холодно спросила Евгения, пряча письмо. — Вольф рвёт и мечет. Ты опоздала на индивидуальное занятие. Тень пробежала по лицу Евгении. Она совсем забыла о времени, зачитавшись письмом Сергея. Встреча с капитаном Вольфом стояла в расписании на семь вечера, и сейчас… — Чёрт, — прошептала она, вставая. — Как он? Вера скривилась: — Как ты думаешь? Сначала ходил по кабинету, как тигр в клетке. Потом стал тихим, как удав перед броском. Он велел найти тебя и передать, что ждёт. Независимо от времени. Евгения сглотнула. Тихий Вольф — это страшный Вольф. Когда капитан перестаёт рычать и начинает шептать, нужно готовиться к худшему. — Спасибо, — кивнула она Вере. — Я пойду. — Удачи, — тихо сказала Соколова, глядя ей вслед. — Она тебе понадобится. Евгения шла по тропинке, ведущей к главному зданию, и чувствовала, как внутри неё снова поднимается та холодная решимость, которая помогала ей выживать все эти месяцы. Она не будет извиняться. Не будет объяснять. Просто войдёт и примет всё, что он решит ей преподнести. Темнота сгущалась вокруг, и только редкие фонари освещали путь. Здание школы возвышалось перед ней — серая громада с тёмными окнами, похожая на каменное чудовище, готовое проглотить каждого, кто осмелится войти внутрь. Евгения на мгновение остановилась у входа, глубоко вдохнула ночной воздух и толкнула тяжелую дверь. Коридоры были пусты и погружены в полумрак. Только из-под двери кабинета Вольфа пробивалась тонкая полоска света — словно лезвие ножа, разрезающее темноту. Евгения замерла перед этой дверью, чувствуя, как бешено колотится сердце. Что ждёт её там, внутри? Очередная психологическая пытка? Унижение? Или что-то новое, ещё более изощренное? Она расправила плечи, подняла подбородок и постучала — три коротких, решительных удара. — Войдите, — раздался спокойный голос Вольфа, от которого по спине пробежал холодок. Евгения сделала глубокий вдох и толкнула дверь, входя в логово волка.

***

Капитан Вольф стоял у окна, спиной к двери. Его высокая фигура чётко вырисовывалась на фоне тёмного стекла, в котором отражался тусклый свет настольной лампы. Он не повернулся сразу, словно давая ей время осознать всю глубину своего проступка. Классическая тактика запугивания, которую он мог бы и не применять — Евгения знала её наизусть. — Вам понадобилось полтора часа, чтобы добраться от беседки в саду до моего кабинета, — произнёс он ровным голосом. — Или у вас были другие, более важные дела? Евгения прикрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной. Она не чувствовала страха. Впервые за всё время. — Были, товарищ капитан, — ответила она спокойно. Вольф наконец повернулся, и в его серых глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. Он ожидал оправданий? Извинений? Не сегодня. — Я так понимаю, эти дела настолько секретны, что вы не считаете нужным поделиться ими со своим инструктором? — В его голосе появились опасные нотки. Евгения смотрела прямо на него — не опуская глаз, как полагалось по протоколу перед старшим по званию, и не с вызовом, а просто… по-новому. Словно видела его впервые. Этот высокий холёный офицер с безукоризненной выправкой и стальными глазами. Командир, инструктор, человек, который методично разбирал её психологический портрет, указывая на слабости. Который заставлял её препарировать собственных близких на бумаге. Теперь она видела его насквозь. Он был всего лишь фигурой в большой шахматной партии, которую вели мужчины из её семьи. И его власть над ней таяла с каждой секундой. — Что с вами сегодня, Ланская? — Вольф сделал шаг к ней, сокращая расстояние. В его голосе прозвучало искреннее недоумение. — Ничего особенного, товарищ капитан, — она чуть улыбнулась, ощущая странное спокойствие. — Просто новая партия. — Что? — Я говорю, может, начнём занятие? Я полностью готова. Вольф прищурился, вглядываясь в её лицо. Она знала, что он ищет — любую эмоциональную зацепку, любую реакцию, которую можно препарировать и использовать против неё. Но впервые за всё время она ничего не чувствовала. Ни страха, ни ненависти, ни даже того странного раздражения, которое заставляло её отвечать колкостью на колкость. Только бесконечную, холодящую свободу. — Сегодня мы должны были обсуждать психологические методы воздействия на объект в условиях ограниченного времени, — произнёс Вольф, всё ещё изучая её лицо. — Но, кажется, вы уже успешно применяете их на мне. — Это высокая оценка, товарищ капитан. — Это не было комплиментом, — отрезал он. — Что вы прячете? Евгения чуть коснулась места, где под гимнастёркой лежало письмо. Вольф перехватил это движение, и его глаза сузились. — Что у вас там? — Ничего, что могло бы вас заинтересовать, — спокойно ответила она. Он шагнул ещё ближе, почти вплотную. От него пахло сигаретами. — Покажите. — Нет. Это короткое слово повисло между ними, как граната с выдернутой чекой. Евгения никогда не говорила ему «нет» — не здесь, не в этих стенах, где слово старшего по званию было законом. Вольф словно окаменел. Его взгляд стал ледяным. — Вы отказываетесь выполнять прямой приказ? — Да, — просто ответила она. — Это личное. И не имеет отношения к занятию. — Всё, что у вас есть, имеет отношение к занятию, — процедил Вольф. — Включая ваше тело, ваш разум и все ваши секреты. Вы здесь для того, чтобы служить Родине, а не прятать по карманам записки от кого-то. Евгения впервые за всё время посмотрела на него с жалостью. — Вы же никогда в это не верили. Что я здесь, чтобы служить Родине. Что-то дрогнуло в лице Вольфа — мимолётная тень недоумения. — Разве всё это время вы не убеждали меня в обратном? Евгения тихо рассмеялась. Не с издёвкой, а с искренней горечью. — Я здесь, потому что мой отец и дядя решили, что это лучше, чем тюрьма. Вы здесь, потому что вас сочли полезным для их планов. — Это провокация, Ланская. Вы перешли все границы. — Границы? — Она тихо рассмеялась. — Какие границы, товарищ капитан? Те, что вы переступали каждый день, забираясь в мою голову? Или те, что вы пересекли, когда решили, что можете использовать меня в своих играх? Вольф поднялся из-за стола, его лицо исказилось от плохо скрываемой ярости. — Вы забываетесь. Я ваш командир. Я… — Вы никто, — спокойно сказала Евгения. Она произнесла это тихо, почти шёпотом, но эти слова словно прогремели выстрелом в тишине кабинета. На мгновение ей показалось, что Вольф ударит её. Его рука дёрнулась, но замерла на полпути. — Вы слишком многое себе позволяете, опираясь на фамилию своей семьи, — процедил он сквозь зубы. — Но здесь, в школе, вы такая же курсантка, как и остальные. И будете соблюдать дисциплину. — Разумеется, товарищ капитан, — неожиданно покладисто ответила Евгения, и это, кажется, сбило его с толку ещё больше. — Давайте начнём занятие. Она прошла к столу и села на своё обычное место. Вольф несколько секунд сверлил её взглядом, затем медленно вернулся за стол и раскрыл папку с материалами. — Психологические методы воздействия на объект, — произнёс он ровным голосом, хотя Евгения видела, как побелели его пальцы, сжимающие папку. — В условиях ограниченного времени… Она слушала его лекцию, глядя прямо перед собой. Слова текли мимо неё, как вода, не задерживаясь в сознании. Всё, что имело значение, лежало у неё под гимнастёркой — письмо от брата, весточка из другого мира, в котором был шанс на что-то иное, чем это бесконечное хождение по острию ножа. — Ланская, вы меня слушаете? — голос Вольфа вырвал её из задумчивости. — Конечно, товарищ капитан. Вы говорили о методах давления через близких объекта. — И как бы вы применили эти методы к объекту, который изолирован от семьи? — Я бы создала иллюзию связи, — ответила она автоматически. — Фальшивые письма, фотографии, новости. Всё, что могло бы заставить объект поверить, что его близкие в опасности. — И вы считаете это эффективным? — Смотря какой объект, — пожала плечами Евгения. — Не все привязаны к своим семьям настолько, чтобы рисковать ради них. Некоторые даже будут благодарны за возможность… избавиться от обузы. Она произнесла это почти без выражения, но увидела, как дёрнулся уголок рта Вольфа. Он знал о её сложных отношениях с отцом и дядей. Знал о том, что Кирилла она едва выносила. — А как насчет вас, Ланская? — спросил он тихо. — За кого бы вы рискнули жизнью? Евгения позволила себе короткую холодную улыбку. — Вы же читали мои характеристики на членов семьи, товарищ капитан. Как вы думаете? — Я хочу услышать это от вас. — Зачем? Чтобы записать в моё досье? Или чтобы использовать против меня, когда придёт время? Вольф склонил голову набок, изучая её, как диковинное насекомое. — Вы мне не доверяете, Ланская? После всего времени, что мы провели вместе? — Мы не «проводили время вместе», товарищ капитан. Вы выполняли свою работу. Я — свою. — Вы зашли слишком далеко, Ланская. Это дисциплинарное нарушение. Я доложу полковнику Беловой о вашем поведении. — Доложите, — спокойно согласилась Евгения. — Хотя не думаю, что ей понравится, когда она узнает, что вы целовали меня. Или это тоже было частью обучения? Вольф застыл. — Вы шантажируете меня? — Нет, товарищ капитан. Просто констатирую факты. Как вы меня учили. Евгения поднялась, собираясь уйти. — Мы не закончили занятие, — произнёс Вольф холодно. — Для меня — закончили, — ответила она, направляясь к двери. — Я не давал вам разрешения уйти! — А я не спрашивала. Евгения открыла дверь и вышла, оставив Вольфа стоять посреди кабинета с выражением потрясения на лице.

***

Коридоры школы были пусты и погружены в полумрак. Её шаги гулко отдавались в тишине, словно удары метронома, отсчитывающие время до неизбежного конца. Она знала, что этот разговор будет иметь последствия. Возможно, завтра же её вызовут к начальству школы. Возможно, Вольф найдёт способ отомстить. Но это уже не имело значения. Она шла, расправив плечи, чувствуя непривычную лёгкость. Словно сбросила тяжёлое пальто, которое тянуло её вниз. Впервые за долгие месяцы она могла дышать полной грудью. Неожиданно для себя Евгения начала напевать — тихо, почти неслышно. Не стихи Ричарда, а старую жуткую песню, которую она слышала ещё ребенком.       

«Когда огонь в глазах пылает,

И кровь течёт по жилам рек,

Тот, кто на львёнка нападает,

Со львом встречается навек…»

       Голос разносился в тишине, и Евгения вдруг ощутила странное спокойствие. Она вспомнила истории, которые шёпотом рассказывали о её дяде. О том, как князь Рязанин застрелился на балу после того, как Александр Ланской что-то прошептал ему на ухо. О том, как люди исчезали без следа после встречи с ним. О том, как даже самые бесстрашные сотрудники ЧК обходили его стороной.       

«И крови цвет льву стал короной,

И алый стяг взлетел над домом.

Смотрите — вот его законы:

Для друга — мёд, врагу же — омут…»

       Эта песня, сочинённая народом еще в 1916-м, была о молодом Ланском, которому тогда не было и тридцати. И сейчас, спустя почти четверть века, эти слова обретали для Евгении новый смысл. Она была Ланской. Не просто курсанткой разведшколы, не просто опальной дочерью маршала. Она была наследницей этого имени, с его силой и жестокостью, с его властью и тайнами. Вольф, Белова, все эти инструкторы… они были лишь пешками в большой игре. Они могли учить её техникам допроса, рукопашному бою, способам устранения противника. Но они не могли научить её быть Ланской. Это было в её крови. Она усмехнулась, представив лицо Вольфа, когда он узнает, что все его старания пропали даром. Что его тщательно выстроенная система контроля разрушена одним приказом сверху. Что его лучшая ученица исчезла, как дым, оставив его ловить пустоту голыми руками. Евгения продолжила путь, напевая страшную песню о своём дяде, о его когтях, рвущих камень и железо, о дворцах, от которых остался лишь пепел.

***

Небо над Подмосковьем, казалось, истекало свинцом. Тяжёлые облака нависали над разведшколой, обещая грозу, но так и не разражаясь ею. Евгения бесцельно водила пальцем по запотевшему стеклу. Этот удушающий застывший воздух напоминал ей атмосферу в классе полковника Беловой. В последние дни занятия превратились в настоящую пытку. «Внушайте страх», — эти слова, произнесенные спокойным, почти ласковым голосом Беловой, преследовали Евгению даже во сне. После очередного занятия по психологической подготовке она снова оказалась в туалете, сгибаясь над унитазом в приступе тошноты. — Слабачка, — прошептала она своему отражению в мутном зеркале, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Ланские не ломаются. Но что-то внутри неё уже было сломано. Не Беловой с её методичными лекциями о «необходимой жестокости». Не Вольфом с его ледяными глазами и способностью вскрывать души. Сломано давно, ещё в фамильном особняке на Остоженке, за ужинами, где отец и дядя обсуждали судьбы людей между сменой блюд. Евгения плеснула в лицо холодной водой, стирая последние следы слабости. Расправила плечи, надела привычную маску невозмутимости. Если она хочет выжить, нужно держаться. Осталось немного — она чувствовала это кожей, как зверь чувствует приближение опасности. Дядя скоро заберет её отсюда. Лишит иллюзий о славной карьере разведчицы, о тайных миссиях и подвигах. Вернёт в клетку, более просторную, чем эта школа, но все равно клетку. «А разве ты когда-нибудь была свободна?» — спросила она себя, возвращаясь в комнату. Под половицей у своей койки Евгения хранила стихи Ричарда. Стихи о уже несуществующей девушке, которая спасла его, но сама осталась в ловушке. Эти строки были единственным, что помогало ей не сойти с ума в этом месте, где ломали души с методичностью часовщика.

***

— Ланская! — окрик вырвал её из задумчивости. — Тебя Вольф вызывает. Вера Соколова стояла в дверях, её вечно исцарапанное лицо выражало смесь любопытства и сочувствия. — Чего он от тебя хочет? Опять индивидуальные занятия? — Видимо, — Евгения пожала плечами, стараясь выглядеть безразличной. — Должно быть, соскучился по моему обществу. Вера хмыкнула: — Только не нарывайся. Ты же знаешь, он как зверь в последнее время. «Зверь», — повторила про себя Евгения, направляясь к кабинету Вольфа. Название было точным. Хищник, чувствующий слабость и готовый нанести удар. Дверь была приоткрыта — будто приглашение войти в логово хищника. Евгения остановилась на пороге, глубоко вдохнула и, выпрямив спину, постучала костяшками пальцев по дереву. — Входите, Ланская, — голос Вольфа звучал холоднее обычного. — Закройте за собой. Она переступила порог и плотно закрыла дверь. Капитан стоял у окна, спиной к ней, силуэт его фигуры четко вырисовывался на фоне серого неба. В кабинете пахло табаком и еще чем-то — тяжёлым, терпким. Евгения с удивлением заметила на столе открытую бутылку коньяка и два стакана. — Присаживайтесь, — Вольф повернулся к ней, его лицо было неподвижно, как восковая маска. — Выпьете? Евгения приподняла брови: — С каких пор мы с вами пьём вместе, товарищ капитан? — С тех пор, как наш разговор вышел за рамки обычных занятий, — он взял бутылку и плеснул коньяк в оба стакана. — Нам нужно поговорить… откровенно. Она опустилась на стул, сохраняя идеально прямую осанку — многолетняя привычка балерины. Её руки спокойно лежали на коленях, но внутри всё напряглось, как струна перед разрывом. Вольф поставил стакан перед ней, затем подошёл к столу, открыл ящик и достал тонкую папку: — Знаете, что это? Евгения промолчала, сохраняя маску бесстрастия. — Это ваше личное дело, — Вольф открыл папку и начал листать страницы. — Занятно. Очень занятно. «Ланская Евгения Алексеевна, 1921 года рождения, дочь маршала Ланского А.Н.» Но здесь нет главного, не так ли? Он поднял глаза, внимательно наблюдая за ее реакцией. — Здесь нет ни слова о том, почему дочь маршала, выпускница престижной балетной академии, вдруг оказалась в школе разведки. Не находите это странным? — Странным я нахожу ваш интерес к моей биографии, товарищ капитан. Снова, — холодно ответила Евгения. — Разве это имеет отношение к моему обучению? Вольф закрыл папку и положил её на стол. — Имеет. Самое прямое. Потому что я наконец понял, что с вами не так, Ланская. Почему вы не вписываетесь в общую картину. Почему ваш взгляд всегда такой… отсутствующий. Будто вы смотрите сквозь нас всех, словно мы — лишь декорации в спектакле, который вы вынуждены играть. Он сделал паузу, внимательно наблюдая за ней. — Вы здесь не по своей воле. Вас отправили сюда в наказание, как любезно вы сообщили мне ранее. За что, Ланская? Евгения почувствовала, как сердце начинает биться чаще, но лицо осталось невозмутимым. — Я не понимаю, о чем вы говорите. — Понимаете, Ланская, — Вольф усмехнулся — холодно, без тени веселья. — Прекрасно понимаете. Я знаю всё, Ланская. — Всё — это довольно обширное понятие, товарищ капитан, — она встретила его взгляд без тени страха. — Не могли бы вы уточнить? Он усмехнулся и сделал глоток коньяка: — Ричард Нортон. Англичанин. Журналист. Осень тридцать девятого. Ваш неудавшийся побег. Евгения не изменилась в лице, но внутри что-то оборвалось. Она медленно подняла стакан и пригубила коньяк, выигрывая время. Жидкость обожгла горло, и этот ожог отрезвил её. — Повторяю, мне непонятно, о чём вы говорите, товарищ капитан, — произнесла она ровным голосом. — Бросьте этот спектакль, Ланская, — Вольф резко поставил стакан на стол. — Я знаю, что вы предупредили Нортона. Знаю, что планировали бежать с ним в Финляндию. Знаю, что ваш брат был с вами заодно, — он наклонился ближе, понизив голос. — И знаю, что если эта информация всплывёт, ни ваша фамилия, ни статус вашего отца не спасут вас от расстрела. А вашего драгоценного брата — от лагерей. Евгения молчала, рассматривая золотистую жидкость в стакане. Внешне она оставалась невозмутимой, но в голове лихорадочно просчитывала варианты. Откуда он знает? Кто мог рассказать? Дядя? Нет, это бессмысленно… Кто-то из следователей с Лубянки? Возможно. Но главное — зачем Вольфу эта информация? — Если вам всё известно, товарищ капитан, то зачем этот разговор? — спросила она. — Почему я ещё здесь, а не в тюрьме? Вольф слегка улыбнулся. — Хороший вопрос. Действительно, почему дочь героя Советского Союза, изменница Родины, до сих пор не арестована? Ответ прост — ваш отец и дядя слишком влиятельны. Они замяли дело. Отправили вас сюда, подальше от глаз, чтобы вы не натворили новых бед. Он наклонился вперед: — Но знаете, что самое интересное, Ланская? Они даже не сочли нужным поставить в известность руководство школы разведки. Мы узнали об этом случайно, из перехваченного сообщения британской разведки. Представьте моё удивление, когда эти хлебные крошки привели меня к вашему брату Сергею. Евгения молчала. Что она могла сказать? Оправдываться? Отрицать? Просить пощады? Ни один из этих вариантов не был приемлем. — Чего вы хотите от меня, товарищ капитан? — наконец спросила она. Вольф обошёл стол и остановился прямо перед ней: — Правды, Ланская. Для начала — правды. — Правды? — она горько усмехнулась. — Вы уверены? Правда может оказаться не такой простой, как вам кажется. — Попробуйте меня удивить, — его глаза впились в её лицо. Евгения глубоко вздохнула. Отступать было некуда. — Ричард Нортон был журналистом, — начала она. — Мы познакомились на приёме в британском посольстве. Он был… другим. Не похожим на тех, кого я встречала раньше. Искренним. Увлеченным. Он рассказывал о Лондоне, о своих путешествиях, о книгах, которые любил. И да, я увлеклась им. Но не настолько, чтобы совершить измену. Она посмотрела Вольфу прямо в глаза: — Я услышала разговор отца и дяди. Они планировали арестовать Ричарда по подозрению в шпионаже. Я знала, что он невиновен. Я просто предупредила его. Посоветовала уехать. Это всё. — Наивно, — покачал головой Вольф. — Непростительно наивно для дочери такого человека, как ваш отец. Вы выросли в доме, где на стенах висят портреты Сталина, где каждый день говорят о врагах народа и бдительности, и всё равно повели себя как сентиментальная героиня буржуазного романа. Он постучал пальцами по столу: — Знаете, что меня удивляет больше всего, Ланская? То, как вы сумели это скрывать всё это время. Никаких признаков раскаяния, никаких эмоциональных срывов. Вы вели себя так, будто ничего не произошло. Даже я, человек, который профессионально читает людей, не заметил в вас признаков вины или страха, — Вольф подошёл к окну. — Это талант, Ланская. Настоящий талант разведчика — уметь носить маску так, чтобы никто не догадался, что под ней скрывается. И это единственное, что может вас спасти сейчас. Евгения напряглась. К чему он клонит? — О чём вы говорите, товарищ капитан? Вольф повернулся к ней: — Я говорю о том, что у вас есть выбор, Ланская. Первый вариант — я докладываю руководству о том, что узнал. Последствия очевидны: вас арестуют, несмотря на все связи вашего отца. В лучшем случае — лагерь на десять лет. В худшем… Он не закончил, но и так было ясно. — А второй вариант? — тихо спросила Евгения. Вольф вернулся к столу и сел: — Второй вариант — вы становитесь моими глазами и ушами в доме Ланских. Когда вас заберут отсюда — а это произойдет скоро, я уже получил предварительное уведомление — вы будете регулярно докладывать мне обо всём, что происходит в вашей семье. О чём говорит ваш отец, какие решения принимает, с кем встречается. Особенно меня интересует ваш дядя — генерал Александр Ланской. У нас есть основания полагать, что некоторые его методы… выходят за рамки установленных процедур. — Вы предлагаете мне шпионить за собственной семьей? — Евгения покачала головой, не скрывая презрения. — Доносить на отца, который, между прочим, выше вас по званию настолько, что вы ему в подмётки не годитесь? — Я предлагаю вам спасти свою шкуру, — огрызнулся Вольф. — И шкуру вашего брата. Подумайте, Ланская, что случится с Сергеем, если правда о вашей маленькой авантюре всплывёт? Сколько он продержится на допросе? День? Два? Прежде чем подпишет признание, которое отправит вас обоих в расстрельный подвал? Евгения сжала стакан так, что костяшки пальцев побелели. Картина, нарисованная Вольфом, была слишком реальной, слишком страшной, чтобы просто отмахнуться от неё. — Вы блефуете, — произнесла она, пытаясь нащупать слабое место в его атаке. — У вас нет доказательств. — Возможно, — он пожал плечами. — Но хотите ли вы проверить? Ставкой в этой игре будет жизнь вашего брата. Вы готовы рискнуть ею, Ланская? Евгения поставила стакан и выпрямилась, глядя на Вольфа с холодной яростью: — Мой брат переживет любого, кто попытается его сломать. А вам, товарищ капитан, я советую не недооценивать моего отца и дядю. Они раздавят вас, даже не заметив. — Как раздавили Нортона? — ухмыльнулся Вольф. — О, подождите, они ведь не смогли это сделать, благодаря вам. Именно поэтому вы здесь, Ланская. Не из-за вашего таланта или потенциала, а потому что ваш дядя решил, что лучше держать вас на коротком поводке, чем расстрелять. Считайте это… отложенным приговором. — И вы хотите использовать этот «отложенный приговор» в своих интересах? — она склонила голову набок, рассматривая его с новым интересом. — Смело. Но глупо. Мой дядя сотрет вас в порошок, если узнает. — Если узнает, — эхом откликнулся Вольф. — Но он не узнает, если вы будете благоразумны. Евгения откинулась на спинку стула, внезапно почувствовав себя уставшей. Всё это — нелепый фарс. Очередной акт в бесконечной пьесе, где все роли распределены заранее. Вольф, пытающийся манипулировать ею. Дядя, использующий её как пешку. Отец, смотрящий сквозь неё, будто она прозрачная. — Я не буду шпионить за своей семьей, — произнесла она наконец. — Можете доносить на меня, можете шантажировать, можете делать что угодно. Но я не стану предателем. — Какая… благородная позиция, — в его голосе сквозила издевка. — И неожиданная, учитывая вашу историю. Разве вы не предали свою страну, когда помогли английскому шпиону? — Нортон не был шпионом, — отрезала Евгения. — Он был журналистом, которого мой дядя решил использовать в своих играх. — И откуда такая уверенность? — Вольф наклонился ближе. — Вы проверяли его? Копались в его вещах? Читали его переписку? Или просто поверили красивым глазам и британскому акценту? Евгения почувствовала, как кровь приливает к щекам. Нет, она не проверяла Нортона. Она просто… знала. Интуиция? Наивность? Сейчас это уже не имело значения. — Моя уверенность или её отсутствие — не ваше дело, — произнесла она холодно. — Как и мои отношения с моей семьёй. Вольф резко встал, обошел стол и остановился прямо перед ней, опираясь руками о подлокотники её кресла, нависая над ней: — А что, если я предложу вам другую сделку, Ланская? — его голос стал тише, интимнее. — Что, если вам не придётся шпионить, не придётся предавать? — О чём вы? — она подняла глаза, встречая его взгляд без страха. — Одна ночь, — произнёс он, и его дыхание коснулось её лица. — Одна ночь со мной, и я забуду всё, что знаю о вас и вашем брате. Евгения замерла, не веря своим ушам. Это было… абсурдно. Настолько нелепо, что она не могла сдержать смех — короткий, резкий, похожий на лай. — А что, если я соглашусь? — она скрестила руки на груди. — Что дальше? Мы займемся любовью на вашем столе, среди оперативных сводок и докладов? Или на полу, на холодном паркете? А может, на том жёстком диване в углу, который скрипит, стоит только сесть на него? Евгения видела, как меняется выражение его лица — от удивления к гневу, а затем к чему-то похожему на смущение. — Вы пытаетесь меня смутить, Ланская? — Я пытаюсь понять, насколько хорошо вы продумали свой… план, товарищ капитан, — она не сдерживала сарказм. — Может, у вас и музыка припасена? Граммофон с романтическими пластинками? И, ну надо же, бутылка коньяка, чтобы помочь нам обоим забыть о том, что мы делаем! Вольф сжал челюсти: — Прекратите этот цирк, Ланская. — Цирк? — она картинно развела руками. — Но ведь это вы предложили этот фарс! Вы действительно думали, что я соглашусь? Что паду в ваши объятия от благодарности за ваше великодушное предложение? — Евгения поднялась и подошла ближе, глядя ему прямо в глаза. — Или, может быть, вы просто давно хотели этого, товарищ капитан? Может, все ваши придирки, все эти наказания, всё это внимание… было чем-то большим, чем просто служебным рвением? Его рука метнулась к её лицу так быстро, что Евгения не успела отреагировать. Но вместо ожидаемой пощёчины пальцы Вольфа лишь скользнули по её щеке, остановившись у подбородка. Жёсткая ласка, больше похожая на угрозу. — Не заходите слишком далеко, Ланская, — его голос звучал хрипло. — Вы играете с огнём. Евгения не отступила. Наоборот, она придвинулась ещё ближе, так что их лица разделяли лишь сантиметры: — А что, если я скажу «да»? — прошептала она. — Что, если я соглашусь на вашу… сделку? Что тогда, товарищ капитан? Вольф замер, явно не ожидая такого поворота. Его глаза, обычно холодные и расчётливые, теперь горели каким-то странным огнём. — Тогда я сдержу своё слово, — произнёс он наконец. — И никто никогда не узнает о вашем маленьком предательстве. Евгения рассмеялась — тихо, почти нежно: — Кто из нас двоих больший предатель, товарищ капитан? Я, предупредившая невиновного человека, или вы, готовый шантажировать подчинённую ради собственного удовольствия? — Это не шантаж, — повторил он. — И не ради удовольствия. — Тогда ради чего? — она подняла бровь. — Из патриотического долга? По заданию партии? — Вы невыносимы, Ланская, — процедил Вольф сквозь зубы. — А вы предсказуемы, товарищ капитан, — парировала она. — Вся эта мелодрама… Неужели вы думали, что я поверю, будто вы действительно способны навредить моему брату? Что у вас хватит ума, влияния бросить вызов моему дяде? — Вы ошибаетесь, — его глаза сузились. — У меня есть свои… ресурсы. Евгения покачала головой, глядя на него с жалостью: — Вы плохой лжец, Вольф. И ещё худший шантажист. — Она повернулась к двери. — Мы закончили? Он схватил её за запястье, резко разворачивая к себе: — Мы закончим, когда я скажу. — Отпустите меня, — в её голосе звенела сталь. — Немедленно. Вместо ответа Вольф притянул её к себе и поцеловал — грубо, отчаянно, словно пытаясь доказать что-то себе и ей. Евгения на мгновение застыла от шока, затем положила руки ему на грудь, но не оттолкнула. Это было абсурдно, это было безумием, это было… неизбежно. Их губы встретились в холодном, безжизненном поцелуе. Евгения закрыла глаза, представляя, что она где-то далеко, что это происходит не с ней. Его руки скользили по её телу, расстегивая пуговицы на гимнастёрке. Она не сопротивлялась, но и не отвечала. Просто позволяла этому случиться, как позволяют дождю вымочить себя до нитки. Вольф подхватил её на руки и перенёс к столу, резким движением смахивая с него бумаги и письменные принадлежности. Они с грохотом упали на пол. Его движения были торопливыми, жадными, словно он боялся, что она передумает. Или что он сам передумает… И вдруг он остановился. Евгения открыла глаза и увидела странное выражение на его лице — смесь отвращения, стыда и… жалости? — Вы бы действительно позволили мне это сделать? — спросил он тихо, почти шёпотом. — Просто легли бы и позволили? Евгения молчала, не понимая, что происходит. Почему он остановился? Что это за новая игра? Вольф отступил от неё, словно она была заразной. — Оденьтесь, — сказал он резко, отворачиваясь. — Быстро. Евгения медленно застегнула гимнастёрку, наблюдая за ним. Он стоял у окна, спиной к ней, плечи напряжены, кулаки сжаты. В его позе было что-то… сломленное. — Почему? — спросила она тихо. — Уходите, Ланская, — он не повернулся. — Уходите, пока я не передумал. Она спрыгнула со стола, поправляя одежду. Всё это было сюрреалистично, словно дурной сон. Или абсурдная пьеса, где актёры меняют реплики на ходу. Евгения медленно направилась к двери, чувствуя себя странно опустошённой. Рука на дверной ручке, она обернулась: — Что это вообще было, Вольф? Но в тишине комнаты было слышно только его тяжелое дыхание. Он не ответил, продолжая смотреть в окно. Она неуверенно двинулась к двери, ожидая подвоха. Вольф не останавливал её, не окликал. Просто стоял, глядя в ночь. Евгения уже взялась за ручку двери, когда за спиной раздались шаги. Быстрые, решительные. Его рука легла на дверь, не давая ей открыться. — К чёрту, — хрипло выдохнул он ей в затылок. — Я передумал. Евгения застыла, чувствуя его дыхание на своей шее, тепло его тела за спиной. В воздухе повисло напряжение, густое и вязкое, как мёд. — Что вы делаете? — спросила она, не оборачиваясь. — Понятия не имею, — ответил он честно. — Совершаю самую большую ошибку в своей жизни, наверное. Он развернул её к себе одним резким движением, прижал к двери. Его глаза горели лихорадочным огнём, словно в него вселился кто-то другой, кто-то, не скованный железной дисциплиной и самоконтролем. — Ненавижу вас, — прошептал он, глядя на её губы. — Ненавижу за то, что вы делаете со мной. И он поцеловал её — жёстко, почти болезненно, словно пытаясь наказать за что-то. Евгения не сопротивлялась. Она ответила на поцелуй с той же яростью, с тем же отчаянием. Её руки вцепились в его волосы, притягивая ближе, не позволяя отстраниться. Это был не поцелуй любовников, а схватка противников, каждый из которых пытался доминировать, подчинить другого. Они задыхались, кусались, словно пытаясь причинить друг другу боль. — Вы сошли с ума, — выдохнула Евгения, когда они наконец оторвались друг от друга. — Мы оба сошли с ума. — Да, — согласился Вольф, его дыхание было рваным. — Но мне всё равно. Его руки скользнули под её гимнастёрку, обжигая кожу. Евгения запрокинула голову, позволяя ему целовать свою шею. Она чувствовала, как разум затуманивается, как логика уступает место инстинктам. Они перемещались по комнате, сталкиваясь с мебелью, не разрывая объятий. Руки Вольфа были везде, лихорадочно расстёгивая пуговицы, срывая одежду. Евгения отвечала с той же страстью, с тем же безумием. Она не думала о последствиях, о том, что будет завтра. Сейчас существовало только это — его руки на её коже, его губы на её губах, это странное, отчаянное желание, которое она так долго отрицала. — Подожди, — вдруг сказала она, упираясь руками в его грудь. — Стой. Вольф замер, его глаза были затуманены страстью: — Что? — Нет. Только не в этой жизни, — Евгения покачала головой, возвращаясь к реальности. — Только не здесь. Она начала застёгивать гимнастёрку дрожащими пальцами и подошла к двери, но перед тем, как выйти, обернулась. — Вы никогда не доберётесь до меня, капитан Вольф. Никогда не поимеете власть через родственницу человека, который прижал ваше горло сапогом. Вы для меня — пустое место. И будете им всегда. И ушла, не оглядываясь, оставив его одного в полутьме кабинета, среди разбросанных бумаг и недопитого коньяка.

***

Ночь накрыла разведшколу плотным одеялом темноты. Где-то в глубине леса ухнула сова, и этот звук, такой неуместный среди казённых стен и военной дисциплины, заставил Евгению вздрогнуть. Папироса тлела между пальцев, едва заметный огонек то разгорался, то затухал в такт её дыханию. Евгения выпустила дым тонкой струйкой и проследила, как он растворяется в ночной прохладе. Точно так же растворялись её надежды на что-то, отдаленно напоминающее нормальную жизнь. Ещё год назад она была балериной, дочерью маршала, девушкой с блестящим будущим. А теперь… разведчица, которой не доверяют, пешка в большой игре, которую ведут Ланские. Пешка, о которой слишком много знает противник. «Вольф», — имя прозвучало в её голове как проклятие. Она затянулась глубже, чувствуя, как горький дым наполняет лёгкие. Пряча лицо за облаком дыма, она вспомнила его глаза — холодные, пронзительные, видящие насквозь. Как он узнал? Как докопался до правды о Ричарде Нортоне? О попытке побега? Кто-то из семьи? Нет, невозможно. Кирилл ненавидит её, но не стал бы подвергать риску репутацию семьи. Сергей — её тень, её отражение, он скорее умрет, чем выдаст. Отец и дядя… эти скорее сами избавятся от Вольфа, чем допустят, чтобы кто-то шантажировал их кровь. Значит, у капитана есть свои источники. И это делает его ещё опаснее. Евгения подняла голову к звездам. Такие же звёзды, наверное, видит сейчас Дмитрий где-то в Польше. И Ричард в Лондоне, под грохот немецких бомб. А она здесь, между небом и землей, между прошлым и будущим, которое теперь под угрозой. Она вспомнила сегодняшний разговор. Предложение Вольфа. Она рассмеялась тогда — искренне, от души. Не потому, что идея была отвратительна (хотя она и была таковой), а потому что в этот момент капитан показал свою слабость. Свою человечность. Он хотел её — не как разведчицу, не как источник информации, а как женщину. «Бедный, глупый волк», — подумала Евгения, стряхивая пепел. А потом что-то изменилось. Он передумал. Выгнал её. И когда она уже была у двери — схватил, впился в губы жадным, яростным поцелуем. В этот момент она почувствовала его слабость, его уязвимость. И это знание стоило всех унижений, всех месяцев психологических пыток, которым он её подвергал. Философия Ланских всегда была простой: душить змей, пока они ещё малы. Не дать опасности вырасти. Предвидеть. Просчитывать. Уничтожать. Паранойя — семейная черта, но она не раз спасала им жизнь. Теперь её очередь. Если ружье случайно выстрелило однажды, оно выстрелит снова. Вольф знает слишком много. Но как уничтожить человека, который прочно встроен в систему? Человека, которым восхищается Кирилл? Кирилл… Внезапная мысль заставила её губы изогнуться в улыбке, которая заставила бы содрогнуться любого, кто её увидел. Кирилл боготворит Вольфа. Что могло связывать столь разных по положению людей? Её старший брат — воплощение Ланского, гордый, самоуверенный, жестокий. А Вольф… в нём было что-то иное. Что-то, чего она не могла понять. Что-то, что заставляло его метаться между холодной жестокостью и внезапными вспышками… чего? Страсти? Человечности? Евгения глубоко затянулась в последний раз и потушила окурок о холодную черепицу, размышляя. Она не могла просто убить Вольфа — это вызвало бы слишком много вопросов. К тому же, не было гарантии, что информация умрёт вместе с ним. Возможно, у него были копии документов, спрятанные где-то. Нужно было действовать тоньше. Дискредитировать его. Сделать так, чтобы его словам никто не поверил, если он вдруг решит заговорить. И ключом к этому мог стать Кирилл. Что связывало их? Почему папина гордость так восхищалась Вольфом? Возможно, общее прошлое? Совместное задание? Или… что-то более личное? Евгения поднялась, отряхивая форму. В голове уже формировался план. В конце концов, она была Ланской. А Ланские не боялись бурь — они их создавали.