Морская звёздочка

В моей голове ярко отпечатался тот день, когда Лазарь познакомил меня с маленьким Новороссиюшкой. Тогда у малыша даже имени своего толком не было, каждый называл его по-разному. То называли его турецким «Суджук-Кале», то «Бата» или «Батарио». У кого на что фантазии хватало. А я называл тебя «морской звёздочкой» и всегда таял, смотря на твои неловкие детские движения. Первое, на что обратилось внимание моё были твои глаза. Они были цвета самой глубокой точки Чёрного моря и казалось, что в них можно попросту утонуть, а постоянно светясь от интереса ко всему они ещё и напоминали солнце, что так сильно грело в тот день. А все эти года меня грел именно ты, малыш. Тогда ты сидел на ручках, обхватив за шею одного из своих отцов-основателей – Лазаря Серебрякова – и хлопал глазами, рассматривая меня с неподдельным интересом. С немногим недоверием протянул свою маленькую ручку и тихо прошептал, вжавшись в «папу Лазаря»: «Здравствуйте. Мне тоже приятно с вами познакомиться». Казалось, что ты не хочешь всего этого, знакомиться с какими-то новыми людьми, но я-то видел, что ты просто стесняешься, как твои щёчки покрылись румянцем, а уголки губ поползли вверх. Общение наше сразу заладилось, а узнав о том, что теперь твоим опекуном буду я, а не «противный папа Михаил, что заставляет учить письменность вместо строения корабликов», ты прямо расцвёл. Постоянно бегал за кем-то из взрослых и спрашивал: «А когда мы уже поедем?», «А обо мне не забудут?», «Как я уже хочу в гости к Дарену! Мы же поедем? А как скоро?». А как светились твои глаза, когда к тебе в бухту зашёл первый корабль. Ты сразу побежал к капитану упрашивать забраться на борт и ударить в колокол, сразу же поведав мне, что всю жизнь будешь «заниматься корабликами» и станешь главным портом на Чёрном море. Я помню, как обучал тебя арифметике, русскому и французскому языкам, как ты кричал мне: «Отойди от меня, ты не мой Дарен! Мой хороший, а ты совсем не такой!». Помню, как ты приходил ко мне, садился на колени и просил рассказать какую-нибудь историю или погладить по волосам, находя это приятным занятием. Помню, как мирил вас с Сочи после очередной ссоры, причину которой даже вы не знали. Я всё помню. А услышав из твоих уст тихое «папа», чуть не расплакался. До того мило это звучало, что хотелось прижать тебя к себе, маленькое чудо моё, и зацеловать щёки, лоб, нос. Я знаю, тебе нравилось, когда я так делал, особенно перед сном. Одна мать-одиночка поведала мне о быстром взрослении детей и их желании «поскорее упорхнуть из родного гнёздышка». И мне стало тревожно, я не хотел отпускать тебя, словно мы связаны какой-то нитью, словно ты часть меня, которую отрывать нельзя, иначе произойдёт что-то страшное. Каждую минуту, каждую секунду проведённую с тобой, я ценил как зеницу ока. А это письмо от Санкт-Петербурга проткнуло мне сердце. Лучше бы этого письма не существовало. Лучше бы оно затерялось где-то по пути или сама столица передумал бы отправлять этот указ. Но нет, письмо целое и невредимое, с аккуратной подписью в уголке, лежит на столе, а рядом конверт с красной печатью. Я смотрю на него и забываю как дышать. Текст просмотрен до дыр, теперь мне мозолил глаз этот ровный, слегка наклонённый вправо, почерк Александра Петровича. «Приветствую Вас, Екатеринодар. Уведомляю Вас, как полноправного опекуна Новороссийска, что 15 мая сего года из-за неблагоприятного военного положения на побережье Чёрного моря будет объявлена полная эвакуация населения из крепости с последующим обстрелом по всем жилым и нежилым домам. После этого Новороссийск будет упразднён на неопределённый срок. С уважением, Санкт-Петербург.» День. Один день. Именно столько осталось до этой злополучной даты. Мою морскую звёздочку хотят уничтожить, стереть с лица Земли и забыть, как страшный сон? А как же слова столицы о том, что это «Важный стратегический объект и один из быстроразвивающихся портов Российской империи»? Разве так можно? Слезы комом встали в горле. Этим властям разве не хватило того, что моя маленькая звёздочка страдает от расстрелов? У него ведь даже ранки не успевают зажить, а Англо-Французский флот вновь стреляет по нему. Несправедливо! — Может предложить отправить мою армию на помощь? — я быстро шепчу и пытаюсь привести дыхание в порядок. — Казаки... Нужно казаков позвать. Они помогут, у меня есть связи, — я вцепился в письмо и вновь перечитал содержимое. Лучше бы не делал этого – нож, так больно поранивший сердце, разрезал его на части. Дыхание участилось, всего трясло. Мне даже показалось, что в комнате похолодало, и мурашки пробежали по рукам. Каждое передвижение секундной стрелки на часах отдавалось в голове громким и болезненным ударом. — Он же ещё малютка, — я развернулся к двери и прислушался к звукам. — Ему шестнадцать годиков... В ночной тишине тихие шаги отдавались громким стуком. Я постарался утереть слёзы, что так не кстати покатились по щекам. Я не мог показаться перед тобой в таком виде, я не хочу, чтобы ты видел мои слёзы. — Папа, — ты остановился в проходе, держа в руках лошадку – последний подарок от «папы Николая» перед его скоропостижной смертью – и смотрел на меня своими слегка прищуренными от яркого света свечи глазами, склонив голову слегка в бок. Я никогда тебе не мог отказать, если ты смотрел на меня именно так, и ты это прекрасно знал. — Расскажи мне историю какую-нибудь, пожалуйста. Ты подходишь ближе, улыбаешься немного устало, и кладёшь свою маленькую ручку на моё колено. А у меня сердце кровью обливается в который раз за этот вечер. Невыносимо было видеть твои раны, мокрые дорожки на щёчках и понимать, что это последний наш спокойный вечер. Ведь уже завтра тебе будет невыносимо больно от предательства со стороны правительства. Будешь ли ты после такого уважать его? Пятнадцатое мая. Вечер. Моё сердце лопнуло на части. Я сижу у твоей кроватки уже более четырёх часов и не знаю как тебе помочь. Уже всё перепробовал, но ты всё равно говоришь, что тебе больно, говоришь, что сил совсем не хватает и не понимаешь, что происходит. Но боль проходит ближе к полуночи и ты засыпаешь, вжавшись в подушку и держа меня за руку, а я не могу отвести от тебя глаз. Я хочу запомнить каждый сантиметр твоего прекрасного личика, которое так сильно сейчас пострадало от обстрелов. И как же больно было видеть на утро пустую кровать, без единого намёка на твоё существование. Лишь деревянная лошадка Черноморка лежала на краешке кровати и смотрела на меня своими пустыми глазами...

Но я верю, мы ещё встретимся, я верю, ты вернёшься ко мне, моя морская звёздочка...

Наши души поют в унисон песни о главном. Без тебя — этот мир обречен.