Кажется, у вас оборвалась душа

Минхо судорожно вздыхает когда по телу проходит первая ощутимая вибрация и стены лаборатории сотрясаются от мощного толчка, спровоцированного взрывом нескольких брошенных в окно самодельных гранат. Стекла с громким треском разлетаются следом и он наконец-то широко распахивает глаза, будто в замедленной съемке наблюдая за тем, как его коллеги с громким криком срываются к дверям лаборатории, крича, ругаясь и бросая вещи, бумаги и папки, которые до этого держали в руках. Что вообще происходит? Зачем они делают это? Кажется, его голова перестала соображать как раз в тот момент, когда Джунхёк, его коллега по работе и близкий друг, отшатнулся от окна с неверующим истошно громким криком: «Заражённые у стен лаборатории!». А после — всё будто в тумане. Спину обжигает жар и вторая ударная волна отталкивает Минхо прямиком к его рабочему столу, заставляя потерять равновесие и упасть вперед. Склянки, пробирки и бумаги с треском и шорохом разлетаются в разные стороны, падая с перевернутого взрывом стола, а сам парень достаточно ощутимо прикладывается головой, потому что перед глазами — снова темно, будто кто-то единичным щелчком пальцев выключил ему свет и все болевые точки, которые никак не хотели возвращать Ли ощущение собственного тела в реальности. Он ненавидел такие моменты абсолютной беспомощности больше всего на свете. Ли чувствовал себя слепым котёнком, который только-только родился и ещё даже глаза не раскрыл. Разум будто существовал где-то вне основной оболочки. И, если честно, он совсем не хотел, чтобы он в неё возвращался. Лёгкие стремительно наполнял едкий колючий дым и только после первых пары попыток откашляться, Минхо наконец-то понимает, что происходит что-то страшное и судорожно пытается подорваться с грязного пола, по которому стремительно расползались пятна и появлялись лужи. Но острая боль, пронзающая тело в районе рёбер и спины не дает ему двинуться и сделать вдох полной грудью. Задыхаясь от накатившей паники, сдавленно сипя, он прощупал грудь и спустился рукой ниже, пытаясь понять тяжесть своих повреждений. Кажется, его достаточно сильно швырнуло в столы, что даже ребро треснуло, не сильно, чем могло бы, но при каждом движении — было вполне болезненно ощутимо и сковывающие каждое движение. Минхо смутно попытался представить, что ему делать дальше. В лаборатории полно легко воспламеняющихся жидкостей, горючих и взрывоопасных. Если огонь, распространяясь, успеет добраться хоть до чего-то из них — он труп, а здание подлетает на воздух вместе с ним и со всеми остальными кто остался внутри, если вообще были подобные идиоты, кроме, собственно, его самого, и заражённых снаружи. Вряд-ли для них это играет большой роли, всё равно ведь наполовину они уже в могиле. — «Проклятье…» — В сердцах выругался Ли и вновь медленно попытался подняться, опираясь обо всё, что видел, превозмогая боль, пронзающую мышцы, словно тонкие острые иглы, которые медики обычно вгоняют в кожу, чтобы взять кровь. Минхо боялся больниц, боялся того чувства, что застыло в их стенах и преследовало каждого, кто в них заходил. Если он сейчас сделает хоть одно неверное движение — быстрее сдохнет от потери крови или от того, что ребро вонзится в лёгкое, чем от огня или очередного взрыва. Минхо зажмурился, пытаясь не дышать сильно глубоко. Ткань и пальцы, в районе зажатого бока уже стали влажные и липкие, и если честно он совсем не хотел опускать глаза вниз, чтобы не увидеть во что превращается его халат от расползающегося по нему багрового пятна. Не самое приятное зрелище для человека и без того находящегося на грани обморока, где-то между сном и явью. Проклятье, проклятье, проклятье. Если он выживет — обязательно обведет этот день красным в календаре и будет каждый год праздновать своё второе день рождение. Приняв сидячее положение и привалившись плечом к тому, что раньше очевидно было его столом, а сейчас являлось грудой грубых обломков, Минхо сначала попробовал оглядеться, а потом, нахмурив брови, уставился перед собой в надежде сначала хотя бы сфокусировать взгляд на простой вещи, осколках оконного стекла или обломках оборудования, к примеру, или разбитых склянках, из которых на пол растекалась неприятного вида фиолетовая жидкость. Раз склянка, два, три, четыре… вот поломанный штатив, пятая склянка лежала чуть дальше. Очки, кажется, были безнадёжно потеряны где-то в завалах и наверняка обсолютно безвозвратно испорчены. Других таких он наверняка не достанет. Свою пару он берег долгое время! Это заставило сердце Минхо тоскливо сжаться. Он берег эту пару с самого начала эпидемии. Сделать или хотя бы просто купить новые было тем ещё испытанием в тех условиях, в которых они жили. Обстоятельства научили их всех бережнее относиться к каким-то личным вещам. Голова совсем не хотела проясняться до конца, кончики пальцев слабо покалывали, и Ли попытался уловить хоть что-нибудь, хоть малейший фактор, за который можно было бы ещё зацепиться. Без очков, с его отвратительным зрением это едва ли было возможным. А вокруг ничего, лишь белый шум в ушах и адская головная боль, пронзающая виски. Не было слышно даже голосов других сотрудников. Неужели они все успели уйти до того, как прогремел второй взрыв? Минхо остался один, гнить и разлагаться в целом здании, ждать свою трагичную и бесславную кончину, совсем не такую какую ему всегда хотелось. Стало жарко и где-то в мозгу на несколько секунд появилось желание открыть окно и проветрить помещение. Неужели Джунхёк снова делает вид, что ему холодно? В конце июля то. А потом, по щелчку, будто вновь осознание приходит, ломая перегородки и стены, которые сознание все эти пять минут выстраивало в голове ради самозащиты. Нет тут никакого Джунхёка, окна выбиты напрочь, а жарко ему от того, что огонь всё ещё медленно охватывал огромное помещение, лаская языками пламени всё, до чего мог дотянуться. Он никуда не ушел, он всё ещё был здесь, представляя ощутимую угрозу. Где-то над ухом погремел третий взрыв, и Минхо почувствовал, как волосы на голове становятся дыбом от ужаса, а глаза, и без того слезящиеся, широко распахиваются. Он прикрывает рукавом халата рот и нос, чертыхаясь на поднявшуюся пыль, но придя к выводу, что выбирать не приходится и в таком состоянии он вряд-ли доползёт до крана в дальнем углу лаборатории, пытается подавить рвущийся наружу кашель. Нет, это безнадёжно. Проклятье. Сколько раз он успел повторить это слово? Он точно и абсолютно наверняка безнадежный труп. Вряд-ли кто-то вспомнит о нём, если в конечном итоге останутся одни только кости. Минхо не был пессимистом, но сейчас это было всё, о чём он мог думать. С травмой ребра он далеко не уйдёт, а взрывы, из-за головной боли звучавшие где-то в отдалении, скоро настигнут и его. У него не было других вариантов кроме как сдаться. И это чертовски сильно разочаровывало. В первую очередь он конечно же злился на самого себя за то что так и не успел сделать то, что хотел. Ему недавно исполнилось всего-то двадцать пять лет. Три года назад он, казалось бы, только-только закончил учебу в университете, защитил диплом, поступил на работу в одну из престижных лабораторий страны, сотрудничавшей с самой столицей, начал разработку важнейшего проекта в своей жизни, когда неожиданно по миру прокатилась волна заражений неизвестным вирусом, начались эпидемии и войны между Северной Кореей и Южной. Жалкое ужасающее зрелище узретое воочию. Когда это произошло впервые — Минхо не поверил, думал, что это всего лишь банальнейший вирус, болезнь, каких куча, что совсем скоро отпустит их. Но потом пошла вторая, третья, четвёртая волна. А после он потерялся в их счёте, забывая и путаясь где день, где ночь, куда двигаться и шагать, что ему делать, чтобы выжить. Люди начали мутировать, погибать, а столица ввела режим полной боевой готовности. Началась война. И мир погрузился в бесконечный хаос в котором не было видно ни малейшего просвета на что-то хорошее. Люди кидались друг на друга, хотя, казалось бы, наоборот должны были сплотиться и научиться работать сообща, чтобы противостоять общей заразе. Минхо с каждым днем терял веру в людей. И в то что когда-нибудь все будет хорошо. И в себя тоже. Они все подохнут. Их всех ждет одинаковый конец.

***

Чанбин несколько раз громко чертыхнулся, выкручивая руль внедорожника на очередном кривом лесном повороте, в надежде не задеть никакое ограждение или не влететь в дерево, которое так и норовилось вырасти прямо под его колесами. Когда на базу пришёл неожиданный сигнал о чрезвычайном положении на одном из научных центров, расположенном в лесу недалеко от того места где они находились, он в очередной раз подумал, что давно нужно было вытравить с концами всю поганую ересь, собиравшуюся до этого в их округе и прилежащих территориях. А потом все же смекнул, что сколько ересь не трави — она всё равно найдёт лазейки, чтобы пробраться ближе к тебе. В голове как не кстати промелькнуло некрасивое сравнение заражённых с волками, а их самих, тех кто ещё остался не тронут стечением времени и иронией судьбы — со стаей овечек. Но было ли это честно, если брать во внимание то, что волки овец убивают, а это то, чем наоборот постоянно занимали военные? Это была палка о двух концах и точного объяснения и сравнения Со привести не мог. А впереди уже маячило огромное горящее здание, высотой в три этажа и по длине, как три их военные базы. Он неожиданно присвистнул и, мельком глянув в зеркало заднего вида, дабы убедиться, что отряд едет за ним следом, вырулил на открытую местность, где и без них хватало снующего туда сюда тупого народу. Одно было непонятно, почему лаборанты и научные руководители толпятся здесь, как зверьки в поисках укрытия, когда вблизи здания наверняка полным полно заражённых, наверняка желавших пополнить свои ряды. Вряд-ли, конечно, они вообще могли думать с их то мозгами, но сейчас они ничем не отличались от этой кучи оболтусов, жавшихся к машинам, в надежде, что это хоть как-то поможет им спастись. Мужчина хотел назвать их как-то более обидно, но мысли уже успели уйти в другое русло. Эти люди просто никогда не умеют думать логически и самостоятельно брать контроль над ситуацией. — Ну что за идиоты… — Чанбин, не скрывая своего накатившегося раздражения, цокает кончиком языка по небу и, схватив с соседнего сиденья свой автомат AK-74, спрыгивает на сырую чавкавшую после прошедшего дождя землю, пропитанную вонью, мусором и смрадом. Рядом глушат моторы остальные и, дождавшись, когда все соберутся, мужчина раздаёт указания: — Всех гражданских эвакуировать на базу, потом определим их дальше, лабораторию оцепить по всей территории, вызвать отряд пожарных. Вряд-ли, конечно, они успеют что-то сделать с этим дерьмом и спасти то, что могло бы остаться нетронутым, в наличие чего я очень сомневаюсь, но попытаться то всегда стоит. Всю заражённую гадость отстреливать на месте, путного они ничего не скажут. Не умеют, не хотят. Все всё поняли? Или мне лучше повторить? Последовал скорый незамедлительный кивок и Чанбин на несколько секунд одобрительно приподнял уголки губ. Пожалуй, кое-что он действительно искренне любил в своей работе. — Тогда вперёд, бегом. Действуем быстро. Чанбину год назад исполнилось тридцать. И он не может сказать, что добился каких-то особенных высот за эти три года с момента начала эпидемии. В таких условиях время всегда, будто бы идет быстрее. Да, он дослужился до командира отряда разведки, руководит ещё несколькими младшими спасательными отрядами, координируя все их действия, тренирует новобранцев, которых с каждым днем становится все больше, и вообще-то пытается облегчить людям жизнь настолько насколько это вообще было возможно возможно. По крайней мере правда пытается. Но ему самому её облегчить некому. Все его руки забиты татуировками, перекрывающими то, что так болезненно ныло каждую ночь, когда он десять минут старательно пытался заснуть, пять из которых просто бесцельно и тупо пялился в серый облезлый потолок его квартиры или комнаты на временной базе проживания, от сжиравшей изнутри тоски и сожаления по тем людям которым помочь уже не получится никогда. И в чем-то он ведь и сам был виноват, хотя часто это признавать совсем не хотелось. И ведь не поговоришь ни с кем, не выскажешься о том, что постоянно мучает его двадцать четыре часа в сутки. Да, сослуживцы то может и поймут, поверхностно, сочувственно покивают и разойдутся, но разве это ему нужно? Нет, вовсе нет. Это всё не то. Когда мама ещё была жива она часто пела ему перед сном колыбельные и все детские тревоги уходили на задний план, становясь жалкими и ничтожными по сравнению со звучанием её голоса, что мягко обволакивал и баюкал, баюкал… А потом, через несколько лет началась война, эпидемия, военное положение для всех, включая подростков и женщин. Мама погибла под обломками обвалившегося здания, а Чанбин, не долго думая, поступил на военную службу, надолго позабыв о том, что такое искренняя улыбка и в каких ситуациях она бывает. Всё это было похоже на затянувшийся спектакль единственного грустного актёра, точно Пьеро. По карьерной лестнице он, конечно, продвигался достаточно быстро. Мужчина выловил за руку из толпы какую-то насмерть перепуганную девушку, взяв её под локоть. Его ребята уже начали отстрел неугодных заражённых, вечно путающихся под ногами. — В здании кто-то остался? Мне нужно знать. — Н-нет… Мы все с-сразу же вышли, когда увидели приближение заражённых… никто не мог остаться внутри… — Севшим голосом пролепетала она и из её глаз хлынули новые слезы, заставив тушь вокруг глаз превратить её в грустную панду. Проклятье. Чанбин с силой стиснул зубы, отпуская её к машинам, и, перехватив автомат, направился внутрь. За всё время работы в войсках, за постоянные вылазки и вызовы он научился по сто раз проверять и перепроверять что-то сам, не полагаясь полноценно на слова других. Было куча факторов, которые могли заставить их соврать или просто не договорить. Со зла или нет — не имело значения. Это стресс. А всё остальное было банальной формальностью. Когда за спиной ему что-то крикнул Ёнбин, не понимая, что творит командир, мужчина бросил короткое: «продолжайте отстрел заражённых, мне нужно убедиться в том, что в здании никого не было и не останется после нашего уезда.». И, натянув на лицо маску, шагнул внутрь, молясь несуществующему богу, чтобы чутье просто подвело его в этот раз. Он был безрассудно глуп и иногда (возможно даже всегда?) вёл себя как малолетний подросток в пубертате, которому не хватало родительского внимания и он, не слушая никого и ничего, ко всеобщему удивлению до сих пор был жив и мог даже вести за собой людей, обладая удивительной способностью располагать их к себе за несколько простых шагов. И за это, если честно, уже можно было бы сказать ему большое спасибо. Потому что в той атмосфере в которой они живут — не хватало именно того человека, который мог бы успокоить и взять ситуацию под контроль. В иных ситуациях люди просто превращались в безвольное тупое стадо. Раньше всё это делала столица и сборище не менее тупоголовых идиотов, сидящих во главе страны, но с началом эпидемии и войны они быстро сдулись, воздвигли стену и спрятались в глубинах своих домов, полных денег, пока остальное население дохнет, как мухи. И Чанбин бы с радостью засадил им парочку пуль в голову, если бы ему самому не засадили за это. Чанбин сильнее стискивает зубы до противного скрежета эмали и с ноги выбивает хлипкую деревянную дверь, ведущую к лестнице на второй этаж. Судя по усиливающемуся запаху гари и чего-то ещё отвратительно намешанного, он был близок к главному помещению, а значит приходилось быть осторожнее и ступать более вдумчиво. Где-то слева прогремел глухой взрыв и мужчина еле успел пригнуться к земле, чтобы его не задело вылетевшей с петель дверью. Проклятье, проклятье. Ещё одно важное для них здание сгорает в пламени только потому, что в своё время правительство не обеспечило их подходящими средствами защиты и борьбы против воспламенения и заражённых. Жалкое зрелище из-за которого они потеряли пару месяцев назад несколько складов с продовольствием, заготовленным заранее и в первые пару месяцев, когда последствия эпидемии ещё не были такими заметными и можно было делать хоть что-то. Пока люди ещё не совсем опустили руки от бессилия и страха. Заражённые — твари тупые и безмозглые, но на редкость имеют удивительную способность находить горючее и делать из этого оружие. Ну просто какое-то противоречие на противоречие, не иначе. Когда ему наконец-то удаётся попасть в главное помещение, он щурится от застилающего глаза дыма и уже собирается уйти, ничего путного не обнаружив, как сквозь шум различает едва уловимый задушенный стон. Сначала Чанбин думает, что ему почудилось из-за запаха гари, но после взглядом подмечает какое-то копошение. Лезть в огонь было опасно. Особенно если это заражённый, которому удалось попасть внутрь. И особенно если это человек и он ранен. Кристофер всегда говорил, что такие люди уже не жильцы и тратить на них время — бесполезно и себе дороже. Пожертвовав одним человеком можно спасти ещё больше, если в нужный момент правильно выставить для себя приоритеты. Кристофер вообще-то всегда много чего ему говорит, но Чанбин, если быть совсем честным, не был бы Чанбином, если бы послушал хоть один из его советов или напутствий. — Твою мать, вот угораздило же… — Он мельком оглядывается, прикидывая, сколько времени у него есть. А после рвётся вперед, закидывая автомат себе за спину. Проще было бы, наверное, пристрелить его и свалить как можно быстрее до приезда пожарных, вряд-ли он найдёт здесь ещё хоть что-то стоящее, огня слишком многое, но с другой стороны — совесть, главная насущная проблема всех тех людей, что ещё не успели потерять свою человечность. Чанбин, к сожалению или к счастью, смотря по ситуации, был одним из них. Кажется, человек почувствовал и услышал его присутствие, потому что спустя минуту попыток Со безопасно приблизиться, раздался громкий хриплый кашель и повторилась попытка подняться. Чанбину пришлось действовать быстрее, чем он сообразил о том, что лучше сделать и как не травмировать и себя и парня. — Стой где стоишь, идиот! Конечно, он не мог бы сделать и шага, даже при всем своём желании. До отравленного скакнувшим адреналином в мозг разума поздно доходит мысль о серьёзной травме. На боку, переходя на грудь, расползалось отвратительное красное пятно, наскоро перевязанное какой-то тряпкой и сжатое краем халата, чтобы не разошлось. Когда Со мелкими перебежками преодолевает расстояние от того места где он стоял, до найденыша (глупее прозвища не придумаешь, но разве в такой ситуации придётся выбирать?), он аккуратно закидывает его руку себе на плечо, на что парень, выглядящий безумно болезненно бледно и чумазо, реагирует громким протестом, сдавленным стоном и попыткой отодвинуться. Со еле сдерживается от порыва сжать руку, что обхватила чужую талию. Ему нельзя забываться и причинять боль тому, кто уже и так получил не мало за эти минуты ожидания и попыток выйти из помещения. Низко рыкнув, чтобы предупредить все последующие вопросы, которые уже собирался задать раненый парень, Чанбин дёрнулся в сторону выхода. Люди вообще такие странные существа. Они постоянно нуждаются в чье-то помощи, но когда её им оказываешь — они отмахиваются от неё и ты ощущаешь себя полнейшим идиотом, который не пойми зачем тратит своё время на них, хотя можешь сделать гораздо больше. Он не знал из-за чего чувствует себя раздражённым больше: из-за того, что ему приходится двигаться медленнее из-за наличия раненого человека под боком, который сейчас безвольной куклой повис на нем, или все из-за этого же самого парня, который вместо того, чтобы уйти вместе со всеми, дотянул до последнего момента и такой травмы. — Ну и какого ебаного хуя ты здесь забыл? — Когда они спустились на первый этаж, Чанбин всё же не выдержал, потому что парень запнулся на очередном повороте и чуть было не упал, громко застонав. — Кусок собачьего дерьма, почему ты не эвакуировался со всеми?! — Я не знаю… Я-я… — Он громко закашлялся и Со пришлось подхватить его и под ноги, поднимая на руки. Так стало гораздо проще и появилась возможность хоть чуть-чуть ускориться, огибая обломки и стёкла. — Я не мог о-оставить… Свои исследования… — Никакие ебаные исследования не стоят твоей жизни, запомни это и передай своим коллегам! — Рявкнул командир и боком вышел через разбитую дверь. К нему с противоположных концов здания рванули его товарищи. Ёнбин успел знаком показать, чтобы остальные не задавали никаких вопросов, лишь осведомив: — Ни одного заражённого в радиусе нескольких метров больше не обнаружено, командир. Всех гражданских мы эвакуировали, пожарных вызвали, две их машины уже едут. Чанбина хватило лишь на то, чтобы удовлетворенно кивнуть напарнику на его отчет и пойти дальше. Когда он вышел из здания, на плечи вмиг накатила неприятная привычная усталость, словно снежная лавина, обрушившаяся в самый неподходящий момент. Хотелось закрыть глаза и проспать ближайшие часов шесть или семь. Но этого и то будет мало. Чанбин, если честно, совсем не помнил когда в последний раз высыпался или хотя бы закрывал глаза больше чем на час или два. — Возвращайтесь на базу. Ёнбин, сдашь отчёт Кристоферу за меня. Хеён, останься, чтобы встретить пожарных. Если заражённые твари вернутся на запах крови — не ввязывайся сама в перестрелку. Я доверяю тебе, но ты одна, а их может быть много. На этом всё, мы сегодня хорошо поработали. Встретимся завтра на базе и обговорим наши дальнейшие действия. Чанбин направился в сторону своего припаркованного недалеко джипа и, кое как справившись с дверями, усадил парня на пассажирское сиденье. Он не подавал никаких признаков жизни и почти не шевелился, наверное потерял сознание от боли, но еле ощутимое дыхание все же чувствовалось где-то в районе шеи, что была оголённой. Он всё ещё был здесь, хоть, кажется, вот-вот мог совсем отбросить коньки. Тогда вся эта ситуация потеряет смысл и будет казаться ещё более абсурдной чем она уже есть. Быстро оббежав машину спереди, Чанбин запрыгнул на переднее сиденье, скинул автомат назад, и завёл джип, плавно выезжая на лесную дорогу по другую сторону от здания лаборатории. Бросив взгляд на зажатый тканью бок, Со прикусывает кончик своего языка и пытается определить, сколько примерно времени у него есть, чтобы добраться до ближайшего города и охраняемой больницы. Опускался вечер, постепенно темнело. Чанбин пытался сильно не гнать по этим дорогам, где легко попасть в занос и вылететь в дерево или кювет, но всё равно старался торопиться. Какое бы сильное раздражение он не чувствовал по отношению к этому парню, он всё же был травмирован и явно не заслуживал этого. Чанбин не мог назвать ни одного человека, который вообще заслуживал бы того, через что они все проходят в последнее время. Кроме, конечно же, их правительства. Но это было иной случай. Мышцы потихоньку расслаблялись, напряжение и адреналин постепенно спадали, а мысли немного прояснились, когда он выехал на прямую дорогу, ведущую к ближайшему населённому пункту. Чанбин сжал пальцами руль, и на мгновение взглянул на телефон, прикреплённый к держателю, на который пришло короткое сообщение от Кристофера: «Поздравляю с очередной зачисткой». Кристофер Бан был единственным близким другом Чанбина. Бывший глава разведывательного отряда, ныне глава отдела безопасности, тридцатипятилетний мужчина был наставником Чанбина с самого первого его дня как военного. И сделал для него многое, за что он был ему благодарен. Уйдя со своего прошлого поста из-за травмы бедра, Кристофер передал бразды правления Чанбину, чем вызвал неоднозначную реакцию. Но Со быстро доказал, что он правда достоин занимать свою позицию. Юноша рядом с ним слабо завозился, попытался сесть поудобнее, начал негромко кого-то звать, но имени Чанбин не разобрал. Он аккуратно, не отрывая взгляда от дороги, которая на подъезде к небольшому городку, скорее даже деревне, стала более неровной, положил одну руку на макушку парня, погладил и дождался когда тот вновь успокоится от ощущения чужого прикосновения. Мама делала ему так же, чтобы успокоить. Пока ещё была жива, конечно же. Со поджал губы и быстро набрал номер, который стоял у него на быстром наборе рядом с номером Кристофера. — Привет, Феликс, я случайно не отвлекаю? — О, привет, Бинни! — На том конце раздался приятный глубокий голос, принадлежавший вышеназванному Феликсу. Ли Феликс был военным медиком и хирургом, он не был закреплён за одной определённой больницей, потому что в штате сотрудников всегда была нехватка лиц, а потому часто мотался вместе с бригадой между городами. Он был одним из тех, кому Чанбин был готов доверять в равной мере как и себе. — Нет, я как раз собирался закончить заполнять медицинские книжки некоторых пациентов и пойти поесть, а что, что-то случилось? Ты ранен? Заболел? Или дети… Чанбин предусмотрительно прервал его перед очередным потоком вопросов и пересказал ему события дня, дождался когда на том конце провода закончится поток громких взволнованных возмущений и только потом вновь продолжил говорить, объясняя сложившуюся ситуацию: — Прости, что прошу тебя об этом, но я не могу доверить его ещё кому-то. — О, не извиняйся, хён! — Поспешно отозвался Феликс, Чанбин услышал какую-то возню. — Я всё понимаю, вези его. И сразу же сбросил. Уже в больнице, когда парня вывезли из операционной под надзором Феликса, перевели в одну из ещё пустующих палат и вся аппаратура, провода и капельницы были подключены, а бок обработан и перемотан несколькими слоями бинтов, Чанбин, оставшись с ним один на один в палате, наконец позволил себе оглядеть Минхо от макушки до кончиков пальцев. Имя он узнал случайно, нашёл в кармане потёртого и потрёпанного халата, его ему вручил Феликс, бейдж, обклеенный глупыми наклейками и стикерами. Крутя его между пальцев и задумчиво поглядывая на имя, Чанбин пытался дать оценку его действиям и вообще всей сложившейся ситуации, но ничего внятного в голову не лезло. Он вздохнул. А после вновь посмотрел на расслабленное, умиротворённое лицо Ли. Бледная кожа, слегка вьющиеся, спутавшиеся каштановые волосы, разметавшиеся по подушке, пушистые ресницы, пухлые, чуть приоткрытые губы. Щека заклеена пластырем, такой же выглядывал из-за ворота белой больничной рубашки вместе с бинтами. Минхо, без того мертвецки бледный, так будто и вовсе сливался с окружающей обстановкой и на пару секунд Чанбину даже стало его жаль. Он выглядел совсем неправильно на этом стерильно чистом фоне. Он ведь не виноват в том, что началась война, а Со так сорвался на нём. Это не его вина, что проблемы эпидемии и войны затрагивают и научных сотрудников, и врачей. И, собственно, всех и каждого. — И чего я тут вообще сижу… — устало пробормотал Чанбин и потёр переносицу. Камуфляжный костюм вмиг вновь стал тяжёлым, больничные стены слишком сильно сжимались, возвращая в не самые лучшие дни, а настроение стремительно покатилось вниз. Ему бы оставить Минхо в больнице под наблюдением врачей, вернуться домой и завалиться спать, потому что завтра наверняка новые вызовы и, может быть, даже не один. А он тут сидит, как курица наседка, и ждёт, когда этот парень очнётся. Если очнётся вообще. Чанбин приподнимается, прижимаясь щекой к его груди и задерживаясь. Она слабо вздымалась, значит парень был ещё жив. В коридоре раздаются громкие быстрые шаги, кто-то бежал по направлению к палате и, судя по всему, был не один. В следующее мгновение дверь распахивается, и, чуть ли не падая, в помещение заваливаются двое парней. Они были похожи друг на друга, оба в камуфляжной форме и оба ни на шутку встревоженные и лохматые, как только-только оперившиеся птенцы. Один из них уже открыл рот, но Чанбин прижал палец к губам, кивая на больничную койку. Не хватало ещё преждевременного пробуждения из-за двух восемнадцатилетних юнцов, которые до сих пор не умеют держать свои проклятущие языки за зубами. Чанбин поднимается со своего места и вместе с ними выходит в коридор. — Что вы двое здесь делаете? В этой части города. Я сказал вам сидеть на базе, пока я не перевезу вас обратно в столицу. Это же не так сложно как кажется. Следовать тому чего я от вас требуют. Этими двумя парнями были Пак Сонхун и Пак Джей. Братья, усыновлённые Чанбином через год после начала эпидемии и войны. Он нашёл их во время очередного вызова, сидящих возле трупов родителей, и не раздумывая забрал с собой. Чанбин оформил все соответствующие документы, привёз их к себе на квартиру, начал их боевую подготовку и посвятил в солдаты, и хотя чаще всего они выполняют мелкие поручению и особо не высовываются. Чанбин не может так рисковать. — Феликс хён позвонил нам перед твоим приездом, — Сонхун быстро оглядел старшего на наличие видимых ран или иных повреждений, приподнялся на носках, покрутил его лицо. — Мы сразу сорвались сюда, думали, что что-то случилось и ты ранен или и того хуже… Джей аккуратно придерживает брата за плечи, отводя его от мужчины и вздыхая. — Короче, испугались мы, Феликс хён обычно не начинает свой звонок со слов: «Вы только не нервничайте», сам понимаешь. Чанбин негромко смеётся, понимая, что это вполне в духе Феликса. Легкая паника, волнение, не умение усидеть на месте и подождать нормальных объяснений произошедшего. Когда он услышал, что Чанбин нашёл Минхо в горящей лаборатории, когда все остальные научные сотрудники были готовы уехать, он чуть за сердце не хватился. Впечатлительный ребёнок. — Вам всё равно не стоило так рисковать собой, — Чанбин потрепал обоих по головам, глубоко вздохнув. Он бы не простил себя, если бы с ними вдруг что-то случилось. На себя то со временем уже становится плевать, они же дороже. — Прости, — Сонхун поджимает губы. — Забейте. Посмотрите, пожалуйста, за парнем, который лежит в палате. Он скоро должен проснуться после наркоза, не хочу, чтобы первым делом он встретил пустоту, когда откроет глаза. В нынешних реалиях очень болезненно просыпаться одному в больнице. А мне нужно забрать у Феликса его анализы. Это, я надеюсь, я могу вам доверить? И Сонхун, и Джей мгновенно выпрямились по струнке, часто-часто закивав, словно маленькие болванчики. — Конечно! Они заходят в палату почти без единого лишнего звука, только половицы поскрипывают под ногами. Сонхун придерживается за Джея, находит второй стул и ставит рядом с первым, на котором раньше сидел Чанбин. Хён не обманывает, парень на простынях выглядит бледным, как смерть, хотя его грудь всё ещё не сильно заметно, но поднимается и опускается. — Сильно его… — Джей проверяет пульс, капельницу, все данные с приборов, которые и работают то, на добром слове, и садится рядом с братом. — Ага… Им обоим на Минхо смотреть страшно, потому что на его месте мог бы оказаться любой из них. Будь-то Сонхун, Джей, Чанбин хён, Кристофер хён и другие старшие, которые много времени потратили на них. Каждый может быть случайно травмирован, каждый может быть случайно убит волей обстоятельств. Они читали много статей и видели много репортажей о смертях и травмах старых напарников отца. Видели как он рассматривал свои тату, как он пил снотворное и улыбался им со словами 'всё хорошо, правда'. Все взрослые лгут, у них это вошло в привычку и они не могут их осуждать. Только не сейчас. Они сидят так пять, десять, пятнадцать минут, Сонхун успевает задремать, прислонившись щекой к плечу брата, пока Минхо внезапно не вздрагивает всем телом и не просит принести ему воды. Джей вскакивает, пугает брата, который чуть не падает со стула, и мчится к графину, всегда на всякий случай стоящему у противоположной стены. — Боже… — Сонхун подаётся вперед, жмёт кнопки на панели койки, помогая Минхо медленно, со скрипом механизма, принять полу лежачее положение, чтобы ему было удобно пить. Ли пьёт жадно, большими глотками и просит второй стакан, попутно успевая извиняться за какие-то несуществующие неудобства и пытаться сесть полностью. Несколько раз у него это получается, но он быстро валится назад и негромко стонет. Минхо почти ничего не говорит о себе когда полноценно приходит в себя, только слушает разговоры подростков, которые, по его просьбе рассказывают о том, как он попал в больницу, кто его привёз и насколько плачевно его положение. Мысленно вновь просит прощение, но уже у Чанбина. Пару раз он сетует на потерянные в лаборатории папки с документами, почему-то уверенный в том, что они наверняка остались в порядке, но быстро переводит тему. Сонхун и Джей переглядываются, но вслух ничего не говорят и вплоть до прихода Чанбина ведут беседу о каких-то комиксах и старых журналах, которые сейчас сняли с производства из-за ситуации в мире и продолжение которых очень хочется узнать. — Они не надоели тебе? — Невозмутимо, так, будто ничего не происходит, спрашивает Чанбин, закрывая за подростками дверь и возвращаясь на освободившееся место. — Сам понимаешь. Они дети, им сложно общаться с хмурыми дядьками и тётьками, которые вечно заняты либо собой, либо работой. — Нет… Их приятно слушать. — Минхо не знает как ему лучше вести себя. — Так наверняка не сойдешь с ума. Минхо не думает, что правильно будет спрашивать это у него, но он всё же задает мучающий вопрос: — Так, зачем ты так рисковал? — Границы, кажется, стираются. — Глупый вопрос человеку, который с самого начала распространения вируса дал присягу защищать людей. Чанбин не выглядел раздражённым или вроде того. Скорее… он просто озвучил мысли самого Минхо. — Но ведь таких как я, — Ли упорно тычет себе пальцем в грудь, не желая отступать. — Много. Если бы я умер — ничего бы не изменилось. Абсолютно ничего, это бессмысленно. Ты мог уехать, но почему-то полез в самое пекло, хотя вместо меня мог бы спасти кого-то другого. А об этом уже думал сам Чанбин. Он не хочет умирать, но несёт настоящую ерунду, как какой-то умалишённый, и видит, как брови Со медленно сдвигаются к переносице, между ними появляется складка, а губы поджимаются. Минхо уже жалеет, что продолжил развивать эту тему. — Называй это шестым чувством, чутьем, как угодно. Но пока ты и тебе подобные научные сотрудники и медики ищут способ прекратить распространение заражения среди людей — моя прямая обязанность сводится на том, чтобы ты оставался жив как можно дольше. Я не могу спасти всех. Только тех, до кого дотягиваюсь. Поэтому просто заткнись, — он переломил карандаш, который держал в руках и с резким стуком положил папку с его анализами на стол. — Я заслужил хоть какую-то банальную благодарность, а не только упрёки о том, что оставил тебя в живых. — Но я не упрекал тебя… Хорошо, в конце концов ему просто не стоило открывать рот. — Спасибо. — Чанбин! — В палату влетает встревоженный и более перепуганный чем раньше Феликс. У Чанбина стынет кровь от ощущения, что только что случилось что-то совсем из ряда вон плохое. — Дети… Они… Пропали! Хёнджун должен был отвести их обратно на базу, но он только что позвонил мне и сказал, что не видел их в назначенное время! У Минхо падает желудок куда-то вниз. Начало конца положено и почему-то ему очень сильно хотелось, чтобы время в этот момент остановилось и больше не двигалось с места.