Братец лис

За маской лица В лунном свете увидел Плутовку-лису

© Морио Таскэ

      На рукоять меча села большая стрекоза. Её тонкие прозрачные крылышки замерли на мгновение, а потом насекомое вновь взлетело. В воздухе ощущался сладковатый запах гниющих лилий и усталость уходящего дня. Небо почти окрасилось в сумерки, только полоса горизонта полыхала алыми красками заката.       — Тоже мне, работа, охранять купеческого сынка от нечисти какой, — фыркнул рядом стоящий новобранец. И для пущей убедительности стукнул длинной рукоятью нагинаты[1] о пыльную землю. Ещё бы ногами потопал, выражая своё недовольство.       — А ты испугался? — Окита косился на него лукаво, головы в сторону солдата не поворачивая. Его улыбка, почти издевательская, простым обывателем легко может быть принята за проявление доброжелательности.       — Нет, не испугался. Я просто в эти глупости не верю, — стушевался крепенький парнишка. Его некогда перекошенный в драке нос забавно выражал эмоции, поскольку даже морщить его нормально у бедняги не выходило.       — Правда? В демонов не веришь при живом-то Хидзикате-сане? — усмехнулся Окита.       — Невидаль какая, злой начальник. Поди ж не диковина заморская, — пробубнил солдат.       — Зря ты так, — Окита спрятал руки в рукава бирюзовой хаори и блаженно прикрыл глаза.       Его сегодняшний напарник не стал говорить, что боится командира первого подразделения больше, чем кого-либо другого в их отряде. И даже зам командующего, который временами действительно смахивал на ужасного Они с древних гравюр, не настолько холодил кровь, как Соджи Окита с катаной в руках. О жестокости первого подразделения были наслышаны все, да не все умели вовремя ноги унести.       — А вы верите в то, что она придёт сегодня, Окита-сан? — решился спросить парень. Как бы скептически он не относился к происходящему, но суеверие и любопытство все равно верх одержали.       Окита открыл глаза, посмотрел на напарника, а потом на высокие стены, что прятали богатые апартаменты зажиточного купца, который когда-то помог Шинсенгуми с деньгами. Не побоялся их репутации и за свою тоже хвоста не поджал, а теперь должны не побояться сами Шинсенгуми и помочь. Сторожевые псы из них отменные. Тем более, что нужно загнать в угол лисицу.       — Этот монах, Гонзо, которого нанял наш добродетель, — на последнем слове Окита скривился, будто ему в нос ударило едкое зловоние. — Говорит, что придёт. Обязательно придёт за своей добычей.       — Окита-сан, — позвал его парнишка.       — Нэ?       — Вам не показалось, что этот монах вас очень внимательно разглядывал? Буквально впился взглядом.       — Приглянулся. Видать, в его вкусе.       — Да ну вас, — отмахнулся солдат, опустив взгляд. Он надеялся спрятать пунцовые щёки за прядями чёрных волос.       — Думаешь, все святоши безгрешны, чисты и непорочны, малыш? Если да, то наивности твоей нет оправданий, — продолжал глумиться Соджи.       Издалека доносилось мелодичное постукивание — это стражник отмерял назначенное время. Откуда-то с верхних покоев, где находилась комната младшего господина, послышался сдавленный стон.       — Сейчас начнётся, — вздохнул Окита, улыбнувшись краешком губ.       Второй солдат невольно вздрогнул, когда послышались первые истошные вопли — молодой сын купца звал девицу по имени Мидзуки, жутко вопил и просил её прийти к нему на помощь, спасти от этих бездушных варваров, которые не дают им быть вместе. Мало кто знал, что беднягу привязывали за руки и за ноги, чтобы он не убежал в беспамятстве или не навредил себе.       — Может, он просто умом тронулся, а мы тут штаны протираем, круги вокруг дома нарезаем, — голос Харады помог собраться с мыслями и немного заглушил жуткие вопли.       — Ты не в настроении, Сано-сан? — спросил Окита, по-прежнему улыбаясь краешком губ.       — А какое тут будет настроение, если мы даже не знаем, кого ловим. Руками пар хватаем, не иначе, — хмыкнул Харада. Он тоже скептически относился к идее о лисице-оборотне.       — Монах Гонзо описал её как прелестную женщину, — решил вмешаться напарник Окиты.       — Этак можно половину Киото переловить, — усмехнулся Харада. Двое сопровождающих его солдат тихо захихикали.       — Ну, вам виднее, — фыркнул парнишка.       — А ты не из робкого десятка, как я погляжу, — улыбнулся Харада, вскинул красивый, но поросший щетиной подбородок. Он возвышался над молодым новобранцем на добрых полторы головы, а в плечах был шире раза в два, поэтому языкастый паренёк предпочёл отвернуться в сторону, когда встретился с этими янтарными, почти по-волчьи жёлтыми глазами Харады Саноске.       — Не пугай нашего малыша, Сано-сан, а то поседеет раньше времени, и нечисти ждать не придётся! — сказал Окита, на что Харада негромко рассмеялся. И всё это на фоне истошных криков сына купца.       Со стороны дико смотрится, только в Шинсенгуми и не такое видели, слышали и делали. И об этом ходило много слухов. Можно сказать, их репутация опережала их самих на десятки шагов и была несколько преувеличена, чем иной раз умело пользовались как сами члены отряда, так и те, кто смел за них себя выдавать. Как известно, многие, кому приписали сумасшествие, сумасшедшими на самом деле не являются, но таковыми умело притворяются только в свою пользу.       Из ворот вышел монах по имени Гонзо — его нанял купец для поимки лисицы. Монах больше смахивал на странника из какой-нибудь далёкой китайской провинции. Возникли некоторые подозрения, что кровь его смешанная, но доказательств тому не было абсолютно никаких. Гонзо выглядел моложе своих лет, был высок и крепко сложен. Одежда простая, рабочая — шаровары да кимоно, затылок выбрит, но коса длинная, до пояса, крепкая, как верёвка из стальных нитей, глаза глубоко посажены, карие, в них притаился опасный, расчётливый ум. Монах внимательно посмотрел на собравшихся у ворот солдат и задержал свой взгляд на Оките. Уже в который раз за день. Сам самурай начал сомневаться, что виной тому обычное любопытство.       — Прошу, господа самураи, будьте бдительны, она скоро появится, — с этими словами монах поспешил вернуться во внутренний двор.       — Он снова на тебя пялился, — сказал Харада, понизив голос так, чтобы его мог слышать только Соджи.       — Скоро буду с него брать за это деньги, — проговорил Окита.       — Я же вижу, что у тебя всё чешется за меч взяться, но приказ руки связал.       Ай-да Сано-сан, ай-да сукин сын, в яблочко ведь попал. Виной тому их давнее знакомство, не иначе.       — Всё-то ты видишь, всё-то ты знаешь, — Окита не стал говорить, что сейчас ему хочется опробовать свой фирменный удар на Саноске в отместку за его догадливость. Но с друзьями так не поступают. Окита слишком ценил их отношения, чтобы даже шутить на подобную тему с Сано.       — Высоко сижу, далеко гляжу, — вздохнул Харада. — И всё-таки, он так смотрит, будто понять пытается, знает тебя или нет.       — Может, виделись в прошлой жизни, — пожал плечами Окита.       — Но ты ведь в перерождение душ не веришь, — усмехнулся Сано.       — И то верно, — лукаво улыбнулся Окита.       Он и в лисицу-оборотня не особо верил.       Как говорил Гонзо: нельзя смотреть ей в глаза, иначе зачарует, нельзя приближаться к ней ближе, чем на три шага, иначе переломает кости, нельзя заговаривать с ней, иначе станешь её рабом навеки. А нападать лучше так, чтобы она не могла опомниться и металась между воинами, как дикий зверь мечется от окружившего его огня.       Ходили слухи, мол, лисы-оборотни красивы настолько, что самая прекрасная человеческая дева рядом с ними казалась заготовкой, вытесанной наспех из камня не самого лучшего качества и не самым умелым мастером. Окита считал подобное утверждение большим преувеличением, тем более что их заклинатель описал такую «неземную» красоту чарами, коими плутовка ловит несчастных смертных в сети обмана. Дурману этому неподвластны только сильные духом и способные противостоять своей похоти, изливающийся из темных уголков души. Но остались ли на белом свете такие люди, Окита не знал. И сомневался, что такую истину знает и сам монах.       Неожиданно залаяли псы. Лай сменился жутким воем. А потом послышались приглушённый лязг металла и крики охраны. Самураи бросились во внутренний двор, откуда доносились звуки. Первым был Саноске. В его спину едва не врезался Окита, а за ним и молоденький новобранец.       — Чёрт возьми! — выругался Харада. Звучало это так, будто бы самурай не верил собственным глазам.       Окита выглянул из-за его плеча и мгновенно понял, чему же так поразился Сано. С монахом дралась юная дева в красном кимоно. Но двигалась она так, будто была совсем нагой, будто ткань пёстрого одеяния не стесняла её движений. Руки заканчивались неестественно длинными пальцами, увенчанными острыми когтями. Каждый раз сталкиваясь с металлическим лезвием клинка, они рождали на свет яркие искры, словно огниво. Видать, были прочнее стали, сильнее камня.       — Что за ужас? Она вообще человек? — выпалил парнишка за спинами самураев.       И правда, некогда красивое лицо, не успевшее толком потерять своих былых аккуратных черт, сменялась на звериное. Девица рычала, оскалив зубастую пасть, сдерживала натиск монаха голыми руками, не считая огромных когтей и явно нечеловеческой силы — дева держала лезвие меча. Не останови она смертоносное оружие, её бы ударом от правого плеча до левого бока рассекло надвое. Монах держался за рукоять меча обеими руками, которые дрожали от напряжения. Стоит чуть расслабиться, как когти вспорют ему живот или разорвут горло, оставив голову висеть на тонком лоскутке кожи.       Потом они отпрянули друг от друга, будто кто-то с усердием потянул за невидимые лески из их спин. То ли человек, то ли зверь, постепенно теряющий сей облик, тут же кинулся на монаха.       — Не стойте, как изваяния! Она не человек! Она демон! Оборотень! — заорал Гонзо и тут же пропустил удар ногой в грудь. Его тело кувырком отправилось в ближайший кустарник у деревянной террасы, ведущей в дом.       Первым пришёл в себя Харада и, увидев перед собой то ли лисицу, то ли человека в красном кимоно, покрепче перехватил древко копья и метнулся вперёд. Собственные принципы не позволяли Саноске драться с прекрасными дамами, но прекрасного, собственно, как и дамы он перед собой не видел, а своим глазам самурай привык доверять. Хотя и поверить в то, что здесь настоящая лисица-оборотень его глаза с трудом могли помочь.       Харада был крепким и ловким мужчиной, но лисица без труда отправила его в полёт одним точным ударом в грудь, сломав древко копья. Харада отлетел назад, спиной снеся плотно задвинутые сёдзи[2].       Окита только и успел, что выхватить меч из ножен, когда кицунэ[3] кинулась к нему. Самурай выставил катану преградой между острыми когтями оборотня и своей грудной клеткой, которую получеловек-полузверь намеревался разорвать до бьющегося горячего сердца. Лисица встретила выпад оскалом. Окита не испугался ни клыков, ни когтей, не смутила его и невероятная сила напора со стороны существа. Всему виной адреналин, гнавший по венам безрассудное бесстрашие, словно нечто жизненно необходимое.       На подмогу поспешил парнишка, сегодняшний караульный в паре с Окитой. Он опрометчиво понёсся на противника сбоку, так, что лисица смогла лягнуть его ногой, которая теперь больше походила на нечто среднее между человеческой конечностью и когтистой лапой хищного животного. Воин отлетел в сторону, хорошо приложившись о ствол рядом растущего вишнёвого дерева.       Окита думал, что отвлекаясь на внезапную, пусть и неудачную атаку справа, лисица потеряет концентрацию и ослабит напор, да не тут-то было. Облегчение он почувствовал всего на долю секунды, а потом напряжение в руках утроилось. Когти с искрами прошлись по лезвию катаны, и пальцы сжали лезвие, совершенно не опасаясь глубоких порезов. Окита отпрянул назад, выставив меч остриём вперёд, указывая на противницу. А лисица занесла руку, чтобы ударить самурая наотмашь, вырвать глотку. Сталь блеснула в лунном свете.       От смерти каждого из них отделяло всего мгновение.       Но тут янтарные глаза зверя встретились с изумрудными глазами человека. Всего мгновение, чтобы обменяться взглядами, и лисица оторопела. Морда её от удивления, казалось, вытянулась ещё сильнее, в глазах поселились недоумение и… узнавание? О, милостивые Ками, она будто своё отражение увидела.       — Бра… — только и успела произнести она грубым, нечеловеческим голосом, прежде чем её голова слетела с плеч.       Кровь обрызгала двор полумесяцем, узором из пятен и полос. Попала на лицо Окиты, окропив его горячими каплями, красными, как ликорисы — паучьи лилии. Окита видел, как голова лисицы, описав дугу, с глухим стуком упала на серый гравий в саду. Как тело её повалилось безжизненным мешком с костями. Где заканчивается граница растекшейся крови, а где красного кимоно, понять было трудно даже в лунном свете.       — Вы в порядке, господин самурай? — спросил монах, серьёзно посмотрев на Окиту.       Тот будто ото сна очнулся. Вздрогнул. Взглянул на монаха с непониманием.       — Вы в порядке, господин самурай? — повторил вопрос Гонзо.       — Да, — соврал Окита, ненамеренно растянув ответ.       — Это ненадолго. Скоро вы поймёте, что здесь произошло, — сказал ему монах, не сводя пристального взгляда с перепачканного алым молодого лица Соджи.       Тот вытер рукавом косодэ щёки и переносицу. На ткани остались тёмные пятна лисицыной крови, которая всего мгновение назад бежала по венам в живом теле.       — Она вам что-нибудь говорила? — вновь спросил монах.       И Окита понял, что начал приходить в себя. Понял, потому что голос монаха и его вопросы, казавшиеся сейчас бесконечными и бессмысленными, начали раздражать.       — Нет, — сказал Окита как-то слишком спокойно, не сводя взгляда с тела ёкая, лежащего в луже крови, а возможно ещё мочи и дерьма. К сожалению, смерть не так благородна, как её описывают в книгах и сказаниях. Что зверь, что человек, что демон — все едины в своей кончине.       Монах Гонзо убрал меч в ножны, а затем поднял за чёрные волосы голову убитой на сегодняшней охоте лисицы-оборотня. Чья то ли пасть, то ли рот являла собой открытую дверь, сквозь которую легко можно было разглядеть клыки. Так лицо и застыло мёртвой маской на границе человеческого и демонического. Из свежей раны на гравий щедро капала кровь. Красная. Такая же как у них, у людей. Окита чуть поморщился, словно осознание этого факта роднило лисицу-оборотня и её убийц. Очеловечивала гораздо больше личины, которую нечисть надевала, будто удобный наряд — лицо человеческой женщины, тело человеческой женщины, голос человеческой женщины. Только личину эту можно снять, как одежду, демонстрируя истинную сущность, а вот в смерти всё едино. В смерти, как и в бегущей по венам крови они, как оказалось, одинаковы.       Но не это заставило нахмуриться Окиту сильнее.       — Я тебе не брат, несчастное создание, — едва слышно пробормотал Окита. — Какая же плохая нынче ночка…       Вопли купеческого сынка прекратили раздаваться эхом в тёмной ночи.