J3

— Раз, два, три, четыре. Раз, два, три, четыре. Раз… так… хватит… Стоп! Стоп, я сказал! Хватит! Остановились! Крис, выключи музыку, — Дженсен вздохнул и устало помассировал переносицу. Встрепал свой короткий ёжик волос. И снова тяжело вздохнул. «Кажется, снова начинается мигрень. Пилюли, что прописал доктор — дрянь» — подумал рассеянно. Правда, гораздо хуже было то, что ни черта не выходило. Номер, что они репетировали вот уже какой час, разваливался и трещал по швам. А это был полный пиздец, учитывая, что до премьеры оставалось чуть больше месяца — афиши расклеены, билеты в продаже и, как хвастался их бесценный пиар-менеджер, уже большая часть их реализована. Так что впору хвататься за голову. Подняв глаза, Эклз окинул мрачным взглядом своих танцоров. Десять парней и пять девушек — его основной состав, который он кропотливо собирал. С кем-то из них его связывала многолетняя дружба, кто-то присоединился относительно недавно. Но все были гениальны и неузарядны — выпускники лучших академий и школ танца Великобритании, Америки, Австралии… да, собственно, и других стран. И они сами были лучшими, Дженсен точно это знал — потому что хотел работать лишь с теми, кто, как и он, сделал танец смыслом своей жизни — когда создавал свой шоу-балет «Маска». С тех пор прошло три года (хотя порой ему казалось, что вечность) и они с группой прошли огонь, воду и медные трубы. Завоевали признание и славу… Он уважал и ценил каждого из них, но начинал думать, что его ценить они как раз-таки перестали. Потому что складывалось впечатление, что все присутствующие сговорились и решили к чертям завалить постановку, подложив тем самым ему гигантскую свинью. А ведь они в курсе, как ему нужно и важно, чтобы именно это шоу получилось. На минуту или две в зале царила зловещая, не иначе, тишина. Дженсен смотрел на своих «звёзд», а те, ощущая хребтом, как сгущаются тучи над их головами, словно нашкодившая детвора, притихли, прятали глаза и даже шушукаться опасались. Не только Дженсен знал свой коллектив, но и они были в курсе его характера и его требовательности. В другое время он бы посмеялся, а потом сгладил гнетущее молчание шуткой. Но нервы были на пределе уже какой день — ни хрена не шутилось. Конечно, он понимал, что команда взмылена, устала — они работали над программой уже больше двенадцати часов (и так семь дней в неделю), не считая короткого перерыва на ланч, а время уже перевалило за полночь. Но когда на носу мировая премьера, нужно выкладываться на все сто. Пахать как проклятым: до пота и крови! Чтобы потом не было мучительно стыдно. Зритель не прощает ошибок и промахов, особенно когда платит свои честно заработанные деньги. Дженсен давно это уяснил и надеялся, что и его группа это понимала. Теперь казалось, что он поторопился с выводами. — Это что такое? — задал он, наконец, мучавший его вот уже какой час вопрос. — Это что, мать вашу, такое, я спрашиваю? Где, где мои профессионалы? — он говорил тихо, не повышая голоса, но всех продрали мурашки, хотелось ёжиться, а затем свалить куда-нибудь в Гималаи — подальше от взбешённого, нервного и злого хореографа. Потому что когда Дженсен Эклз был не в духе… это было пугающе. А сейчас тот определённо был не в духе — все это видели. — Что за кучку любителей видят мои глаза? — между тем сорвался на тихий рык Дженсен. Он остановился перед высоким коренастым здоровяком — Стивом Карлсоном. Со Стивом они познакомились в Джульярде, много лет назад, когда оба поступили на танцевальное отделение. С первого взгляда на этого парня и не скажешь, что он гениально владел своим телом. При желании тот мог станцевать всё что угодно, а после нескольких шотов в баре, поспорив, даже забраться на пилон, переплюнув стриптизёров в пул-дэнсе. Стив был первым, кого Дженсен позвал, когда решился отправиться в «свободное плаванье» и собирал народ для «Маски». Ему повезло, что друг был тем ещё авантюристом, ведь не каждый решится бросить налаженную жизнь и переехать на другой континент, чтобы помочь приятелю реализовать в жизнь его мечты. В жизни Карлсон был балагуром и шутником — его, казалось, хлебом не корми, дай похохмить. Правда, стоило Дженсену сейчас взглянуть на него, сверкнув взбешенно взглядом, и наметившуюся на губах улыбку у друга как ветром сдуло. — Стив, какого дьявола ты дергаешься, словно у тебя судороги? И хватит уже пялиться на задницу Кэти! Заканчивай! Я не хочу видеть то, что я сейчас имел возможность увидеть! Фелиция, — и новая «жертва», худенькая рыжая девушка, съежилась под тяжёлым взглядом зелёных глаз. Её Дженсен переманил из Королевского балета. За это до сих пор на него точит зуб их хореограф. Но его покорила не балетная партия в её исполнении на сцене Ковент-Гардена, а импровизация в стиле хип-хоп, увиденная в одном из клубов Лондона. Туда его завела чистая случайность. Видимо, это было то, что называется судьба, как и то, что Дэй приняла его приглашение присоединиться к группе, променяв пуанты и пачку на трико и кроссовки. Возможно, роль сыграло то, что в Королевском балете так и не заметили, на что она способна и дальше кордебалета Фелиция продвинуться не могла, подвинув прим-балерин. Теперь же, глядя на словно уменьшившуюся в разы девушку, Дженсен в очередной раз вздохнул. Было ощущение, словно он собрался пнуть щенка. — Фел, милая, объясни, где ты витаешь во время репетиции? Ты опаздываешь, но даже не замечаешь этого. — Извини, Дженсен. Я исправлюсь, — щёки Фелиции залились румянцем. — Том… — прижавшаяся друг к другу парочка, состоявшая из Тома Уэллинга и Майкла Розенбаума, мгновенно распалась, стоило им понять, что теперь взор Эклза буравит их. Парни вытянулись по стойке смирно. Дженсен скрипнул зубами, а глаз вполне ощутимо дёрнулся. Эти двое… Розенбаум и Уэллинг были невероятны, когда танцевали. Дженсен встретил их, когда уехал из Штатов и перебрался в Великобританию по программе обмена, переведясь из Джульярда в Фалмутский университет. Вначале он был просто рад, что встретил кого-то из американцев. В то время он только подстраивался под новые реалии среди чопорных и одарённых англичан — ну таковыми ему они вначале показались. Так что за Майка и Тома уцепился как за что-то привычное и родное. Они же стали невольным напоминанием того, что ему пришлось оставить дома. Потом когда прошёл первый шок от смены обстановки, учёба затянула, так что рефлексировать не осталось время, на совместных занятиях он увидел этих двоих в деле и смог оценить их талант. Спустя три года, когда учёба подошла к концу, финальный танец на выпускном экзамене они поставили втроём — сумасшедшую смесь стрит-дэнса, балета и ирландского танца. Этот номер дал старт общей карьере — их заметили. Потом были годы работы в разных студиях, коллективах — ни один из них не торопился вернуться в Штаты — так что держались вместе. Но в отличие от друзей, Дженсен всегда был более амбициозным, и ни для кого не стало сюрпризом, когда он решился открыть свою студию танца и создать шоу-балет на её базе. Майкл и Том, конечно, покрутили пальцем у виска, отлично понимая, что пробиться будет сложно, назвали его чокнутым, но при этом едва ли не хором сказали: «Мы с тобой, Эклз!». Но, несмотря на дружбу и кучу тёплых воспоминаний, он не собирался спускать им с рук расхлябанность и наплевательство. А ещё немного… совсем немного его бесили эти чёртовые сердечки, что, казалось, мелькали в глазах Майкла и Тома, когда те пускали слюни, пялясь друг на дружку. Два придурка только спустя годы осознали собственные чувства и теперь обжимались каждую минуту, пытаясь наверстать упущенное. — Том, мы с тобой ведущие в этой постановке. Ты — мой партнёр, моя опора. Но такое ощущение, будто тебе плевать. Что за вихляние задницей? У тебя в ней кол? Если тебе всё это просто не нужно и ты здесь ради Майкла, скажи, и я тебя заменю. Майкл, это и к тебе относится. Личная жизнь должна быть там, — махнул рукой в сторону двери. — А здесь мне нужна полная самоотдача. Вы должны погрузиться с головой в ту историю, что хотите рассказать. — Дженс, да я… — сглотнув, скривился Том, пытаясь оправдаться. — Это касается всех! — окинул взглядом присутствующих на репетиции Дженсен, проигнорировав жалкий лепет из уст друга. Оправдания ему были не нужны. — Кэти, ты путаешься в движениях. И прекрати отвлекаться на Стива. — Осрик, торопишься! — Крис, проблемы со слухом? Ты ни хрена не слышишь музыку! Сбиваешься снова и снова. …Следующие десять минут из репетиционного зала доносился его сухой, порой язвительный и полный сарказма голос. Эклз прошёлся по каждому. Но когда силы и слова закончились, а желание послать всё к чёрту, выругаться или начать «изрыгать огонь» не прошло, понял, что нужна передышка. Им всем. — Перерыв пятнадцать минут. Вернусь — начнём сначала, — бросил и, развернувшись, в темпе направился из зала. Возможно, со стороны это и выглядело бегством, но в данную конкретную секунду Дженсену было всё равно кто и что подумал бы. Когда за ним захлопнулась дверь, на долгую паузу в репетиционной повисла гнетущая тишина, пока народ приходил в себя и подбирал ошмётки порванного в лоскуты самолюбия. — Ну ни хрена себе… что за бес в Джени вселился? — почесав макушку, пробормотал Стив. Обычно собранный и отстраненный Эклз, каким он его знал, редко так сучил и плевался ядом. Разве что с утра, до первой чашки кофе. А тут ночь на дворе и он прямо фурия фурией. — Может, нервы, стресс? — неуверенно произнесла Фелиция. — А, по-моему, он такой с тех пор, как мы начали репетиции этого шоу, — пожала плечиками Кэти Кэсиди и выдула пузырь из жвачки, который тут же смачно лопнул. Все невольно задумались и мысленно с ней согласились — Эклз действительно стал более требовательным, повысив заодно свой градус язвительности, едва представил им новую программу. Майкл с Томом переглянулись. Они знали Дженсена дольше остальных, не считая Стива, и у них были кое-какие мысли насчёт того, почему сейчас всё иначе, чем обычно. Эклз, конечно, никогда не вдавался в подробности, почему, несмотря на привязанность к своей семье, так и не вернулся в Штаты после учебы. Но по его отдельным фразам и оговоркам парни смогли сделать выводы. Как и то, из-за чего друг стал повёрнут на новой постановке, из-за чего дёргался больше обычного. Только оба промолчали, не торопясь делиться выводами с другим народом. В конце концов причины никого, в том числе их, не касались. А Дженсен в этот момент, ничего не видя ничего перед собой, вихрем пронёсся по коридору, сбежал по ступенькам и вышел из здания, где снимал студию, в холодную лондонскую ночь, окутанную пеленой тумана. Прошёл за угол и прислонился спиной к стене. Откинул голову и просто заставил себя дышать. Затем, покопавшись в кармане пальто, отыскал пачку сигарет. Вынул одну. Прикурить с первой попытки не удалось — пальцы мерзко дрожали, но чиркнув пару раз зажигалкой, наконец, высек огонь и глубоко затянулся горьким дымом, когда сигарета затлела. Ноздри защекотал запах ментола. Дженсен покатал горьковатый дым во рту, как карамель, и медленно выдохнул. Он курил редко. Когда ты профессиональный танцовщик, надо беречь лёгкие. Но сейчас… сейчас… к демонам. Хотелось. Было нужно. Как и побыть в одиночестве. Правда, с этим вышла незадача. — Что же у нас случилось? — услышал он, не сделав и пары затяжек. Невольно вздрогнул, расслабившись слишком рано, а Данниль, как всегда, подобралась по-кошачьи неслышно, несмотря на эти её убийственно высокие шпильки. Выводила Эклза из себя эта её привычка. Сколько раз ругались, но Харрис плевать хотела, кого там что не устраивало в ней. Его агент и пиар-менеджер в одном лице подошла и встала рядом. Дженсен заметил её неодобрительный взгляд, брошенный на его зажженную сигарету. Который он, впрочем, проигнорировал. Он тоже мог быть упёртым мудаком при желании. — Ты куришь, Эклз, — недовольно сощурила глаза Данниль и поморщилась, когда порыв ветра отнёс дым в её сторону. Демонстративно помахала ладошкой перед собой. — Значит, что-то случилось, — констатировала. — Иначе бы не убил морально ребят — они там до сих пор приходят в себя. — У нас перерыв, — ответил ей Дженсен. — А разбор полётов они заслужили. — Может быть. Но что ж ты тогда сбежал? Будь девушкой, сказала бы — ПМС. На лицо все признаки, — хохотнула та. — Но тут явно что-то другое, раз уж ты у нас, несчастный, родился мужчиной. — Очень смешно, Харрис, — фыркнул Дженсен. Если бы не занятые руки: в одной он держал сигарету, в другой крутил зажигалку — показал бы ей фак, нежно и любя. — Да уж, я вижу, как ты фонтанируешь весельем, — хмыкнула Дани. — Давай, Эклз, выкладывай. Откуда истерики накануне наших гастролей? Мне по должности положено знать, почему моя звезда не в духе. Сделав новую затяжку, Дженсен отвернулся от неё и выдохнул дым в весеннее небо, что затянули блеклые, рваные облака. Словно застиранные простыни в дешёвых мотелях. Пару раз за свою карьеру ему пришлось в подобных местах ночевать. Тогда он, кажется, работал с одной девичьей поп-группой, ставя им самим хореографию и их танцорам… ну, и сам пару раз участвовал в шоу — так что пришлось сопровождать их в турне. К слову, не самые приятные воспоминания. — Ну так что? — поторопила Данниль нетерпеливо, не дав углубиться в мысли. Как всегда, выдержки ей не хватило дождаться ответа от собеседника, когда тот сам того бы пожелал. — Да, собственно, ты всё сказала, — рассеянно стряхнув пепел, ответил он, пожав плечами, — гастроли начинаются. Устал. Мы же ночуем в студии. Чёрт, я уже забыл, что такое сон. — Конечно забыл, — фыркнула Дани, закатив глаза. — Ты же чёртов перфекционист: ни себе, ни другим спуска не даёшь, пока всё не будет, — и пропела: — иде-аль-но. Но мы к твоим выкрутасам давно уже привыкли. Это не ново и далеко не основная причина. Тут что-то ещё. Что-то… более личное. «Вот ведь проницательная стерва» — скрипнул зубами Дженсен, чувствуя и досаду, и какое-то мрачное веселье от того, что Харрис, как заправский снайпер, попала в чёртово яблочко. Её интуиции можно было лишь позавидовать. Впрочем, не зря же она один из лучших агентов Британии. Пять лет назад их с Данниль свёл случай (или снова судьба?). Что бы это ни было, но в тот вечер он пришёл на светскую вечеринку по приглашению одного из своих университетских преподавателей — Джеффри Дина Моргана, с которым поддерживал дружеские отношения. Дженсен его безмерно уважал — тот был хороший мужик и профессионал с большой буквы. Так что когда профессор Морган позвонил и сказал, чтобы он, приодевшись, явился на какую-то гламурную тусовку, Эклз, при всей нелюбви к подобным сборищам, и не подумал отказаться. Тем более, когда выяснилось, что Джеффри хотел познакомить его со своим приятелем — крупным медийным боссом. Тому срочно нужен был хореограф для постановки танцев в видеоклипах, который сам неплохо владел телом заодно, чтобы в них сниматься, если бы это потребовалось. Нужен был кто-то со свежим взглядом и новаторскими идеями. Вот тут-то и вспомнилась Моргану выпускная постановка Дженсена. Проигнорировать приглашение и замаячившую перспективу подняться на ступеньку выше по карьерной лестнице, закрепиться в шоу-бизнесе, Дженсен не мог. А вот Харрис в то время работала агентом у одного успешного молодого актёра — наглого сосунка, успевшего подхватить «звёздную болезнь». Вечеринку селебрити тот пропустить не мог, и Дани пришлось сопровождать его. Как там звали эту доморощенную «звёздочку», Дженсен уже не помнил, а вот их едва не случившуюся драку — вполне. Успевший налакаться мелкий засранец опрокинул на него свой бокал шампанского, а затем, вместо того чтобы извиниться, ещё и предъявил Эклзу претензии, нахамив. Не трудно было догадаться, что таким нехитрым способом придурок решил за счёт небольшого скандала и случайной «жертвы» обратить на свою персону внимание собравшейся богемы. Но прежде чем разозлённый Дженсен успел оттащить его в угол и быстро и ёмко донести, как тот не прав, вмешалась Данниль, возникнув рядом почти незаметно, как она это умела. Но вместо того, чтобы кинуться грудью на защиту своего работодателя, встала на сторону Дженсена, к удивлению последнего. Как позже призналась, её покорила угрюмая, но «прехорошенькая» физиономия Эклза. Как бы то ни было, но именно Дани сначала парой ядовитых фраз сбила пыл со своей «звёздочки», а после от его имени принесла искренние извинения. На этом вполне всё могло бы и закончиться — конфликт был исчерпан. Только у Данниль появились на Дженсена свои планы. Он и глазом моргнуть не успел, как его самого оттеснили в угол, где, словно под гипнозом, он выложил рыжей нахальной девице всё. О том, кто он, что здесь делал, о чём думал и, кажется, даже о чём мечтал. Это было из ряда вон, учитывая, что он никогда не любил откровенничать о себе, даже с друзьями, не то что с незнакомцами. Тут же болтал, словно рот не закрывался. А новая знакомая внимательно слушала, немного пугая хищным блеском в глазах… Но оказалось не зря, ведь именно она, не прошло и часа, познакомила Дженсена с Эриком Крипке — тем самым боссом, из-за которого Дженсен пришёл на вечеринку. И не просто познакомила — сделала Дженсену такую рекламу (будто они сто лет с ней как минимум знакомы), что у медиа-магната не было шанса отказаться от его услуг. Особенно, когда девушку поддержал профессор Морган, дав наилучшие рекомендации. Вот таким образом, сам того не зная ещё, Дженсен получил не только перспективную работу, но и неожиданно обрёл «фею крёстную» в лице сногсшибательной Данниль Харрис. Не прошло и месяца, как она бросила своё юное дарование и посвятила себя делам Эклза. Почти в ультимативной форме заставила его нанять себя в качестве агента. Просто потому, что сама хотела на него работать — и в этом была вся Дани. Но когда Дженсен создал «Маску», она без возражений взвалила на себя её продвижение. И Эклз не мог отрицать, что немалая часть успеха его шоу-балета, того что с ними хотели работать, а на танцевальные постановки ходил народ — не только заслуга его имени и профессионализма танцоров, с которыми он работал. Но также это всё стало возможным и благодаря пробивному характеру Дани, вместе с её феноменальным чутьём. Каждый заключенный ею контракт оказывался стопроцентно выигрышным для Дженсена. Она знала, как найти подход к самому несговорчивому организатору, арт-директору, продюсеру. Может снова-таки благодаря этому чёртовому «рентгену душ», что у неё вместо глаз. Ну а уж если Харрис находила нужные «ниточки», то дёргала за них как заправский кукловод. Так что не удивительно, что при одном её имени трепетала в священном ужасе столичная богема Лондона, а коллеги и завистники плевались ядом. Иногда Дженсен ненавидел эту нахалку, ровно так же, как и любил. Харрис доводила его до белого каления. Как и остальных, она видела его насквозь, через все слои брони, под которыми Дженсен пытался спрятаться. И ладно бы просто видела. Имея отвратительный нрав, игнорируя всякое понятия такта и личного пространства, успешно делая вид, что с ним не знакома, любила перетрясти душу Дженсену, словно свою сумочку от Гуччи. А когда она впивалась своими наманикюренными ноготками, пытаясь докопаться до одной ей ведомой истины — от неё уже не отобьёшься. Это было не под силу никому. И иммунитета не появлялось, несмотря на прошедшие годы со дня их знакомства. Данниль же называла эту пытку правдой — «вывести Эклза на чистую воду» — и считала, что озвученные вслух страхи и проблемы способствуют душевному здоровью и скорейшему разрешению ситуации. А что считала «жертва», угодившая в её цепкие ручки, Дани было чуть меньше чем всё равно. Иногда чтобы стало хорошо, вначале должно было стать больно — одна из жизненных позиций Харрис. Так что не удивительно, что все вокруг считали рыжую стервой и без крайней нужды отказывались с ней пересекаться в одной точке пространства. Весь состав «Маски» обходил её кабинет по дуге, и Дженсен их отлично понимал. — Я слышу твои мысли, Эклз, — промурлыкала Дани между тем и, поймав недоверчивый взгляд, по-акульи ухмыльнулась. — Ты подумал, что я стерва, — сообщила она, ещё раз продемонстрировав свою до жути пугающую способность. — Но это снова-таки не ответ. Ты же знаешь, я не отстану, пока не узнаю правду. — Иногда я тебя просто ненавижу, — как на духу признался Дженсен. — Может быть иногда. Но я знаю, что в основном ты меня любишь, — ткнула пальцем в бок подруга. Да-да, подруга, несмотря на все её заскоки, отвратительные привычки и вздорный характер. Одна из числа немногих, что он нажил. И пусть Харрис была той ещё чертовкой, но преданным другом, способным горы свернуть для близких ей людей. Ему посчастливилось попасть в их число. А благодаря тому, что Данниль предпочитала свой собственный пол, их отношения никогда не выходили за рамки дружбы. — Может быть иногда, — парировал Дженсен, ввернув её же фразу, за что получил слабый удар кулачков в грудь. — Говнюк ты, Эклз. Ну так что? Колоться будешь? Или мне тебя ещё и напоить? Дженсен усмехнулся. Пожалуй, он не отказался бы выпить, сбросить напряжение, что держало его не хуже панциря, сдавливая горло. Может, мог бы взглянуть на всё без паники, что начинала зреть внутри с приближением турне по Штатам. — Джен? Алё! Ты меня вообще слышишь? — Ладно, Харрис, чёрт с тобой, — вздохнул он, махнув рукой, тем самым сбив прогоревший пепел. — Дело не только в том, что постановка выглядит на данный момент как полное дерьмо. А она сейчас именно так и выглядит. — Но… — Дани, я восемь лет не был дома! Восемь. Чёртовых. Лет! — сказанные в сердцах слова прозвучали слишком громко в ночном полумраке. Холодный порыв ветра подхватил их и унёс ввысь к «застиранным» облакам. А Дженсен снова затянулся, пытаясь перебить горечью сигаретного дыма ту, что всколыхнули воспоминания, цепочкой потянувшиеся за его словами. Словно эхо. Хотя, блядь, о чём он? Эта горечь, как и воспоминания, были постоянно с ним. Не исчезая, не забываясь. Но Эклз надеялся избавиться и от них, и от едкого перманентного вкуса, когда начнутся гастроли. Если клин клином выбьет. — А теперь я возвращаюсь! И мне тяжело, и страшно, и паршиво до воя от всего этого, Данниль. — Верю. Это уже ближе к истине. Но ты ведь не только из-за возвращения загоняешься, Джени? — не спуская с него пристального взгляда, спросила та. Хотя сам вопрос относился скорее к риторическому и не требовал ответа. Как, собственно, и последующие, что Данниль задала: — Ты думаешь о нём? О том, что ОН, возможно, придёт на твоё шоу? О том, что вы встретитесь! — Харрис, как обычно, одним махом, словно бритвой, вскрыла Дженсена. Вытянув то, что пытался спрятать от посторонних. И даже от самого себя. Самую болезненную правду. Дженсен вздрогнул, словно заработал удар под дых, и подавился дымом. Сипло, надсадно закашлялся и кашлял долго, чуть к чёрту не выплюнув лёгкие. Слёзы выступили на глазах, а когда кашель чуть стих, он жадно втянул воздух. — Проклятье… Дани, чтоб тебя… — прохрипел. — А нефиг курить, — ехидно ответили ему на это без капли сочувствия. — Ну, так что, начнёшь юлить и врать, что я не права? Но ты точно психуешь из-за того, что можешь встретиться с твоим этим, как там его… — пощелкала пальцами, пытаясь поймать ускользающую мысль. — Пада… Пади… — Падалеки, — выдохнул Дженсен, и внутри всё почти привычно скрутило болью, в очередной раз. И чёртова горечь стала просто полынной, и никакой ментол её уже не перебивал. А ещё всколыхнулась застарелая обида. Обида, которая никак не исчезала. Ведь Дженсен до сих пор не мог забыть то, как Джей обошёлся с ним. Как предал и бросил. — Его фамилия Падалеки. И он давно уже не имеет ко мне никакого отношения, — Дженсен хотел, чтобы это прозвучало нейтрально, но голос подвёл — дрогнул. — И ты отлично это знаешь. Эклз в трёхсоттысячный раз пожалел, что сболтнул ей лишнего. Хотя речь ведь идёт о Харрис, а он в тот момент, когда заговорил о Джее, был вусмерть пьян, запивая виски свой очередной развалившийся роман. И хотелось поплакаться кому-то в жилетку о поганой личной жизни. Потому что насколько успешной была его карьера, настолько пустым он чувствовал себя внутри. Хотя даже удивительно, как он и карьеру не развалил, живя с ощущением выжженной пустыни. Танец ведь требует не только физических усилий, но и колоссального заряда эмоций, которые вкладываются в каждый жест, взмах рук или поворот корпуса. Чтобы исполнение стало «живым» и вызывало у других какой-то отклик. Без чувств и эмоций любая, самая интересная хореография превращается в сухой набор движений. Для Дженсена с детских лет танец был неотъемлемой частью жизни и самым ярким способом самовыражения, но с тех пор, как внутри всё покрылось шрамами, ему стало трудно что-то выдавить из себя, кроме боли, печали и разочарования. Этого спектра эмоций мало, чтобы полноценно «говорить» на языке тела. Но Дженсен пытался… Господь свидетель, он пытался жить, пытался строить отношения, чтобы заполнить вакуум внутри себя. Иногда у него даже получалось, и он забывался, ныряя, словно в омут, в новые отношения, цепляясь за страсть, кратковременную привязанность к своим партнёрам и то, что его любили. Для работы при наличии таланта этого более-менее хватало. Наверное, только благодаря сменявшимся любовникам, что приходили и уходили (обычно громко хлопнув дверью и считая Эклза мудаком) он и был на что-то способен. Но всё равно в последние годы Дженсен всё чаще выступал в роли хореографа-постановщика и всё реже выходил на сцену сам. Врать себе и другим становилось труднее. А стать счастливым не получалось совсем. Дженсен теперь точно знал, что танцевать так, как танцевал тогда, когда на него смотрели чуть раскосые, «рысьи глаза» цвета лесного ореха, уже не сможет, наверное, никогда. При всём своём профессиональном опыте. Оставить своего первого бойфренда позади даже спустя восемь лет Эклз так и не смог. Джаред Падалеки. Джей… Его первая, настоящая и, пожалуй, единственная любовь. Его фатальное разрушение. Они не виделись с ним много лет, но призрак его улыбки, его запах, его тепло… преследовали. Не забывались. Джей был его солнцем, которое ушло за горизонт, оставив лишь мрак и холод. Излишне пафосно и сопливо? Плевать. Дженсен сделал ещё одну глубокую затяжку… и задержал дыхание, позволив дыму пропитать себя. Закрыл глаза, откинув голову на стену, и мыслями невольно вернулся в ту ночь, когда он, лёжа головой на тёплых коленях Данниль, рассказывал ей о том, что жгло его изнутри долгие годы. На полу валялась пустая бутылка «Джек Дениэлса», за окном шумел город, а с губ срывалась горькая исповедь, как его счастье обратилось пеплом… Был конец первого года. Остался позади первый год в Джульярде, а впереди ждали новые планы, мечты и надежды. Их с Джеем на двоих. Разница в год между ними стала непростым временем и испытанием на прочность для их отношений. Дженсен уехал из Техаса учиться в Нью-Йорк, а Джаред остался заканчивать последний год в школе. За этот просто адски длинный год встретиться удалось лишь пару раз на праздники. В остальное время им оставались только разговоры по телефону и сообщения. Но из-за нагрузки у обоих — Дженсен только вливался в учёбу, Джаред её заканчивал — толком пообщаться никогда не удавалось. И вот год прошёл, финальные экзамены остались позади, и Джаред должен был перебраться к Дженсену в «Большое яблоко», чтобы учиться в Нью-Йоркской академии искусств. Падалеки был талантливым художником. Хотя тот сам долго так не считал, пряча рисунки и краснея, стоило кому-то их увидеть. А ведь именно благодаря любви Джареда к рисованию они и познакомились: в один жаркий, душный день, когда долговязый смешной младшеклассник попросил разрешения нарисовать Эклза. И вместо того, чтобы послать его далеко и надолго, а может и по роже врезать, Дженсен, ощущая странное волнение в груди и лёгкое смущение, согласился. Наверное, потому что парень хотел увидеть его танец и попробовать, как он уточнил, «схватить» движения, чтобы перенести их на бумагу. А не изобразить смазливую физиономию Дженсена, что его в те дни конкретно так напрягала. И вот во время частых встреч, когда он позировал, повторяя одно движение, а Джаред, скрипя карандашом в альбоме, его рисовал, всё и завязалось между ними. Эклз понял, что влип по уши, очарован как первоклашка постоянно перемазанными в грифеле пальцами, улыбчивыми губами, милыми ямочками на щеках, смешливым и лёгким характером. И был счастлив до розовых слюней, стоило Джею дать понять, что чувства взаимны. Они начали встречаться. Конечно, пока оба учились в школе — тайно, не афишируя — Техас как-никак, а на подобные отношения в родном штате смотрели и, наверное, всегда будут смотреть неодобрительно. Но родителям рассказали сразу, чтобы хотя бы дома иметь возможность не скрываться. К счастью обоих, родные не отвернулись и пусть не сразу, но поняли и приняли. Так что в те дни не было никого счастливее Дженсена. И вот, пережив год вынужденной разлуки, они с Джаредом собирались учиться в одном городе и снимать одну на двоих квартиру, чтобы как можно больше проводить время вместе. Только у судьбы оказались другие планы… Дженсен ловил такси, собираясь ехать встречать Джареда в аэропорт, когда автомобиль с пьяным водителем за рулём влетел в толпу, что двигалась по пешеходному переходу. В итоге трое человек насмерть, четверо в тяжёлом состоянии и Дженсен, которого задело по касательной — он отделался множественными переломами обеих ног и ушибом позвоночника. Но это едва не стоило ему возможности ходить, не то что танцевать. Пришлось пережить несколько сложных операций. К счастью, все прошли успешно, и врачи делали обнадёживающие прогнозы о полном выздоровлении. Да и сам Дженсен не сомневался, что выкарабкается. У него был Джаред, родители, сестра и брат, что прилетели сразу, едва им позвонили из больницы и, сменяя друг друга, находились рядом почти постоянно, поддерживая и приободряя. Веря в него. Только авария и предстоящая долгая реабилитация оказались не самым худшим — это было цветочками. Дженсен это осознал, когда в один из дней, придя в себя после очередной операции, вдруг не обнаружил в своей палате Джея. А ведь обычно Падалеки приходилось с боем выгонять из неё, чтобы следующим утром снова впустить. Даже мама его так не опекала и не тряслась над ним, как Джаред. А Донну Эклз трудно было переплюнуть в том, что касалось заботы. Поэтому исчезновение Джея не могло остаться им незамеченным. Впрочем, быстро выяснилось, куда пропал бойфренд — медсестра, краснея и извиняясь за собственную «дырявую» память, передала записку от него. В ней Джаред сообщал, что летит домой, в Даллас, на пару дней и скоро вернётся… Но не вернулся. Ни через двое суток, ни через неделю. Дженсен, пытаясь узнать причину задержки, звонил ему снова и снова. И натыкался на автоответчик. Не ответил Джаред и на сотни сообщений, что Дженсен писал ему, грозясь в пух и прах разругаться с медперсоналом больницы. Лёжа как индейка, утыканный спицами, напичканный лекарствами по уши, не имея возможности даже сходить в туалет самостоятельно — не то, что поехать вслед за Джеем — Дженсену оставалось ждать и сходить с ума от беспокойства. Он не понимал, что происходит. А в голову лезли мысли одна страшнее другой. Потому что, даже когда случались их ссоры, Падалеки никогда его не игнорировал, всегда находил слова. И от этого странного, необъяснимого поведения Джареда крепло внутри ощущение приближающейся катастрофы. Хуже чем случившаяся авария. А потом раздался звонок… Тот что разделил жизнь Эклза на «до» и «после». Звонил Джаред, и в первую секунду Дженсен просто слушал его голос, не особенно вслушиваясь в слова, и благодарил небо, что с тем всё в порядке — он жив и здоров. Самые жуткие картинки, что потрошили мозг с того момента, когда Джей в первый раз не ответил на его звонок, не сбылись. Правда, когда смысл того, что говорил Падалеки, наконец, пробился к нему, Дженсену показалось, что он поторопился с выводами и очутился в одном из своих кошмаров. Вместо того, чтобы объясниться, извиниться раз сто, а потом рассказать какую-нибудь весёлую чепуху, тот холодным, непривычно отстраненным тоном сказал, что больше не придёт. Что пока с Дженсеном было весело и легко, готов был «играть в любовь» и отношения. А теперь всё кончено. «Возиться с ущербным», с тем, кого, возможно, ждёт коляска, он не собирался — не подписывался на такое. Закончил Джаред свой убийственный монолог просьбой отвалить: не надоедать бесконечными звонками и не искать его. «Не унижайся, Джен. Просто смирись, что мы больше не вместе. И… удачи тебе. Пока» — сказал он, а потом просто повесил трубку, не дожидаясь ответа и какой-нибудь реакции на свои слова. Раздался щелчок. И тишина… Следующие же минуты смазались из памяти Дженсена. Он узнал уже после, от родителей, что внезапно захрипел и начал биться на больничной койке, словно задыхаясь, царапая себе грудь. Сам он помнил лишь кучу народа, набившуюся в палату, и то, как его держали несколько врачей, прижимая к постели, пытаясь не дать навредить себе, и медсестру, что склонилась над ним со шприцом. Видимо, это было какое-то мощное успокоительное — вырубило оно его быстро. Но прежде чем отключиться, Дженсен ещё успел заметить за стеклом палаты лица родных, перекошенные от страха. В глазах мамы стояли слёзы, а отца Дженсен прежде никогда не видел таким смертельно побледневшим. Когда пришёл в себя, и родители, и врачи, конечно спрашивали, что стало причиной нервного срыва, но на все расспросы Дженсен просто молчал. Навалилась жуткая апатия, не хотелось ни говорить, ни дышать, ни жить. Только закрыть глаза и, открыв, понять, что происходившее было лишь кошмаром. Увидеть Джареда, сидящего рядом с его постелью, взглянуть в родные глаза и ответить улыбкой на улыбку на любимых губах. Или сдохнуть, если всё на самом деле… «Не сдох. Выжил» — горько подумал Дженсен с лёгкой иронией, выдыхая, наконец, дым, глядя на белое облачко, быстро растворившееся в воздухе. Апатия спала через неделю, и ей на смену пришла надежда. В голове не смолкая звучали злые и жестокие слова Падалеки. Дженсен в приступе какого-то мазохизма гонял их снова и снова по кругу. Пока, в конце концов, не понял, что если не хочет сбрендить и очутиться в палате с мягкими стенами, должен найти Джареда и добиться объяснений. Или набить ему рожу — там уж как пойдёт. Но встретиться с ним обязательно. Потому что, прокручивая в голове снова и снова его слова, приносящие острую боль, но уже не вызывающие помутнение рассудка, чувствовал, что что-то не так. Может, врал себе, цеплялся за ошметки надежды, но не верил, до конца не верил, что любовь, которую ясно видел в глазах Падалеки, до того, как тот свалил — это лишь самообман, иллюзия, что сам себе выдумал. Отказывался признать, что всё между ними было ложью. Да и не вязались жестокие слова Джея с его поведением: тем как заботился и проводил дни в палате Дженсена, подбадривал, развлекал, пресекая его хандру и уныние из-за бессилия и скуки. Так что, загоревшись решимостью до конца разобраться в происходящем и надеждой, что расцветала внутри, он приложил все силы, чтобы скорее встать на ноги. Или хотя бы убраться из больницы, чтобы вернуться домой. Сыграло ли это роль, или то, что организм был молодой и сильный, а скорее всего и то, и другое, но на поправку Дженсен пошёл быстро. Регенерация у него с детства была феноменальной, что невероятно здорово при его увлечённости танцами — а это гарантированные многочисленные ушибы, вывихи, растяжения. Переломы из-за аварии не стали исключением — он побил рекорды по выздоровлению, удивив и порадовав врачей, но кости срослись в два раза быстрее ожидаемого, так что вскоре сняли гипс и вынули спицы. Через четыре с половиной месяца, вместо девяти, как планировали доктора, он приступил к реабилитации. Пока проходил все её этапы: стиснув зубы, терпел физиотерапию, порой болезненный массаж, пока ходил, опираясь на костыли, а потом на трость — постепенно восстанавливая двигательные функции, Дженсен заставил себя забыть о Джареде, чтобы сосредоточиться на себе и стать прежним. Отличным стимулом для упорной работы послужили жестокие слова об «ущербном» в свой адрес. Через полгода напоминанием об аварии остались лишь шрамы на ногах. Дженсен снова мог танцевать, пока с ограничениями на прыжки. Но и это было только пока. Доктора не видели оснований для того, чтобы поставить крест на его карьере профессионального танцовщика. Но прежде чем восстанавливаться в Джульярде и нагонять учёбу, Дженсен взял билет на самолёт до Далласа — чтобы встретиться с Падалеки. Как выяснилось, тот, не проучившись и месяца в Академии, забрал документы и в Нью-Йорке его не оказалось. Но по возвращении Дженсена ждал сюрприз — его ожиданиям в очередной раз не было суждено сбыться. Все они полетели к чёрту. В Техасе Джареда он не нашёл. Более того, казалось, тот словно в воду канул. Общие знакомые и друзья только разводили руками — никто Падалеки не видел и не общался с ним. По всему выходило, что Джаред, разорвав отношения с Дженсеном, исчез в неизвестном направлении. Одна надежда была на Шерон и Джеральда, родителей Джареда. Они единственные, кто мог хоть что-то сказать по этому поводу и поделиться сведениями. Вот только они отказались говорить с Дженсеном о сыне. Отводили глаза и молчали на все вопросы, что он задавал, а потом сказали, что помочь не могут и попросили уйти. Возможно, Дженсен так бы и не угомонился, разыскивая Джея — ситуация с бывшим бойфрендом для него выглядела странно, вызывая дохрена вопросов. И наверняка, в конце концов, зная самого себя, он отыскал бы свою пропажу, даже если бы пришлось носом землю рыть. Но не понадобилось. К нему пришла Меган — младшая сестра Джареда, чтобы слёзно попросить его не искать брата. Она же сообщила, что тот переехал в другой штат — не уточнив, в какой именно, но что главное, сказала, что у Джея теперь есть «Джой». И что именно из-за этой «Джой» Дженсена бросили. Стоило Дженсену это услышать, и стало всё неважным и ненужным. Он сидел минуту, две… час (?), оглушённый новостью, что его легко и просто променяли на какую-то девчонку. Онемел от боли, пока переживал предательство человека, которого любил и кому верил как самому себе. А потом расхохотался, осознавая собственную глупость и доверчивость — в глубине души Дженсен нашёл тысячу и одно оправдание для жестоких слов Джареда. Но оказалось, всё до банального обыденно — он действительно был не нужен Джею и зря не внял его просьбе отвалить. Смеялся Дженсен долго над самим собой, не замечая того, что из глаз текли слёзы. Не заметил он и как, всхлипывая, ушла Мег. На следующий день, обняв родителей и брата с сестрой, он вылетел в Нью-Йорк — сердце было разбито, душа пуста, но жизнь продолжалась. Вернувшись в Джульярд, Эклз получил предложение продолжить учёбу в Англии, в знаменитом Фалмутском университете, улетев по программе обмена студентами. Конечно, он согласился. Не раздумывая. Он увидел в этом шанс начать всё сначала. Не знал только, что это окажется самообманом. Начни Дженсен действительно с чистого листа, как собирался, решился бы вернуться домой намного раньше. И не вынуждал родных пересекать океан, летая к нему, чтобы собраться всей семьёй на праздники. — Точно, Падалеки! — щёлкнула пальцами Дани, с довольным видом, словно вспомнила сама, без подсказки. — Думаешь, явится на премьеру? Или ты сучишь и пэмээсишь от мысли, что, наоборот, не придёт и не увидит тебя, такого великолепного, на сцене? А у тебя не выйдет доказать этому мудаку, что ты не ущербный калека, от которого он отказался? Харрис действительно была из тех немногих людей, кто мог выслушать, понять, потрепать по холке и, бросив что-то вроде: «Утри сопли, Эклз. Жизнь — дерьмо, но уж какая есть», подлить в бокал спиртного. Но её отвратительная привычка тыкать пальцем в больное из раза в раз заставляла Дженсена жалеть о тех минутах откровенности. Сейчас же он растерянно посмотрел на Данниль, действительно не зная ответа ни на один её вопрос. Одновременно Эклз хотел, чтобы Джаред пришёл, увидел, оценил. Его нового. Показать, чего добился и без него рядом. Взглянуть в глаза бывшего любовника снова и, поняв, что да, его, наконец, отпустило, отвернуться. Но в тоже время не был уверен, надо ли, чтобы Джей пришёл, увидел… Может, он и думать забыл о Дженсене Эклзе, с которым встречался когда-то в старшей школе, и вообще давно и прочно женат на своей «Джой», а дома у них выводок детей. В таком случае Дженсен не хотел чувствовать себя сентиментальным недоумком, что живет, борясь с тенями прошлого. Это двойственность сводила его с ума. — Я не знаю, Ден, — признался устало Дженсен. — Но, наверное, пусть мерзавка-жизнь сама тасует колоду, а я, как обычно, сыграю теми картами, что выпадут. Что ещё остаётся? Всё равно ведь чёрта с два предугадаешь, что в итоге выйдет. Но он вернётся в Штаты и взглянет в лицо своему прошлому. И первый шаг сделан. Их история с Джаредом, благодаря бутылке виски и минутам жалости к себе, до этого была известна лишь Данниль, но вскоре она облетит всю Америку. Потому что его новая постановка полностью автобиографичная. В ней нашли отражение любовь и боль самого Дженсена, его самые горькие воспоминания. Вначале он сомневался, стоит ли обнажать душу перед всеми, но потом решил, что надо — в первую очередь ему самому. Тем более едва ли кто-то поймёт, насколько личная рассказанная публике история. А он будет переживать её снова и снова, выходя на сцену, надев маску на лицо. Чтобы потом уже окончательно поставить точку и перевернуть лист с именем чёртового Падалеки. Попробовать определённо стоило. Только бы теперь дотерпеть до начала премьеры и начала гастролей, не чокнувшись. — О, как всё тут запущено — пробормотала рыжая, воздев очи горе. — Только философию не разводи, Эклз. Ты знаешь, когда я трезвая — я её плохо воспринимаю. Но у тебя есть ещё время определиться, чего ты хочешь или НЕ хочешь, — выделила тоном, фыркнув насмешливо. — Но прошу, заканчивай трепать нервы себе, мне и команде. Если не надумал дать заднюю. — Выдыхай. Не надумал, — покачал головой Дженсен. Было поздно поворачивать назад. — Чудно. Тогда давай, заканчивай курить и проваливай в зал! — распорядилась непререкаемым тоном Данниль и, ударив по руке, выбила из пальцев окурок. После чего затоптала его ножкой в своих непомерно дорогих туфлях и, развернувшись, демонстративно цокая каблуками, направилась к стоящему на парковке авто. Дженсен усмехнулся, покачав головой глядя подруге вслед. Харрис была в своём репертуаре. В очередной раз поковырялась у него душе, вправила мозги между делом и как ни в чём не бывало отправилась домой. Стремительно налетевший порыв ветра заставил поёжиться. На улице было начало апреля, а Лондон — не Техас, с его зноем и жарой, по которым Эклз скучал всей своей теплолюбивой душой. Не меньше чем по родным. Но тосковать оставалось недолго. … Через пять минут Дженсен входил в зал. — Перерыв закончен. Начинаем! Крис, включай музыку.