Natus ex insaniam

Прошло ровно пять лет с того дня, как Нико Росберг объявил о завершении карьеры гонщика. Каждый следующий сезон Льюис упорно завоевывал титул за титулом, потому что не может иначе. Он не выносит поражений. У него не было соперников, сильнее бывшего напарника по команде, но каждую гонку он продолжал выкладываться на сто процентов и уже не мыслил окончания гонки без традиционного награждения на подиуме. Нико — соперник? Нет, нет. Нико — его лучший друг, который… не писал ему уже долгое время. Общение ограничивалось дружелюбными приветствиями при встрече в апартах и расспросами о делах, о которых все знали и без этих формальностей благодаря влиянию социальных сетей. У Нико наверняка были уважительные причины для отсутствия контактов с ним. Двое маленьких детей, жена, рекламные проекты и колоссальное количество другой работы. Льюис и подумать не смел, что он — последний человек, с кем Нико собирается налаживать диалог. Почти ничего не могло выбить британского гонщика из колеи, но последняя гонка в Эмиратах, которая сложилась явно не в его пользу, надолго подорвала его уверенность в себе и своих силах. «Стечение обстоятельств, небольшая неудача» — утешал его Рон после прошедшей пресс-конференции в честь победителя, на которую демонстративно не явился ни один член команды серебряных стрел. «Катастрофа, полный провал» — слышал Льюис в этих словах, пряча глубочайшее разочарование в жизни за холодно-отчуждённой полуулыбкой на лице. «Ты не виноват, Льюис. FIA были неправы, нарушив собственный регламент, и все это понимают. Ты был объективно сильнее Макса» — неколебимо произносит Тото без тени сомнения. Услышав имя соперника, Льюис внутренне вздрогнул и еще сильнее замкнулся в себе. Тото, получив от Льюиса вымученный согласный кивок, удалился. Все уже знали, что стюарды отклонили протест команды против одного из двух инцидентов на трассе, но никто не решался упомянуть это вслух при руководителе. Пока он пытался бороться, боролись все. «Быть медийной личностью иногда просто отвратительно» — решает Льюис на пути домой на следующий день после встречи с командой. Он буквально не хотел видеть ни одной живой души уже несколько дней, но обстоятельства требовали иного. Если бы не запланированные мероприятия, он бы скорее впал в длительную депрессию с малым шансом возвращения к привычной жизни. Он бы жалел себя и одновременно ненавидел, вновь и вновь поражаясь бессердечности окружающих и несправедливости мира. Это все он уже проходил однажды, только в менее трагической степени — когда Нико закончил с гонками и без лишнего пафоса удалился из команды, телеэкранов и его жизни. — Мой любимый мальчик! — восклицает Льюис, наклоняясь к бульдогу и душа его в объятиях. Роско, привыкший к частым отъездам хозяина, смиренно сидел, позволяя тому прижиматься и чесать ему спину. Другие люди никогда не были так бесцеремонны с ним, но что-то было в этом чересчур близком контакте. Льюис схватил морду пса и чмокнул его в огромную влажную мочку носа. Ну, это уж слишком. Роско отвернулся в сторону и высунул язык, опаляя горячим дыханием плечо хозяина. В его объятиях было слишком жарко. Наконец, Льюис выпустил любимца и поднялся на ноги, оглядев квартиру. В мрачной пустой тишине не раздавалось ни звука, кроме еле слышного монотонного гудения холодильника на кухне. Роско привезли еще днем, и при мысли, что его любимый мальчик коротал часы в одинокой прохладной квартире, Льюис вздрогнул. Он поспешил включить обогрев в спальне и отправился с бульдогом на короткую прогулку рядом с апартами. В эти часы в Монако кипела жизнь. Многие состоятельные бездельники просаживали деньги в казино, за неделю договорившись о своем визите с управляющим. Большинство белых воротничков давно покинуло княжество и уехало в Ниццу. Почти все работники в сфере услуг жили в соседней Франции — в Монако снимать квартиру для них было непозволительно дорого. Таким образом, шумные улицы днем, заполненные воротничками, гудевшая от скопления туристов набережная в особенно жаркие полуденные часы, сменялись не менее громким гулом дорогих спорткаров ночью, смехом людей, осаживающих толпами здания казино, кинотеатра и мола. А в холодный дождливый сезон, как сейчас, в декабре, ночью было даже светлее, чем днем: яркие призывные огни в центре города освещали Монако куда лучше, чем еле пробивающиеся сквозь туман и облака солнечные лучи. Льюис мог видеть с панорамного окна спальни весь этот праздник жизни в центре, но выходя на улицу, попадал совсем в другое место. Апарты освещались редкими уличными фонарями на всей территории, но свет этот не манил и не притягивал. Весь ушедший день моросил неприятный дождь, и воздух вокруг источников света, напитанный влагой, тяжелый, вбирал его в себя как губка. Множество ярких светящихся шаров собирались воедино и плавно опускались ниже и ниже к чернеющему асфальту, казалось, насквозь влажному от декабрьской сырости. Роско — необычная собака. Ходить по мокрому газону ему, как и Льюису, не очень-то хотелось, поэтому он неуклюже косолапил по насыпной дорожке между пышными розовыми кустами миндаля и отцветших азалий. — Погуляй, парень, — наставлял его Льюис, неспешно идя следом. Руководство апартов требовало поводки на всех собаках, но сам Роско поводок никогда не требовал. Он ковылял за хозяином, не отходя почти ни на шаг. Редкими ночными прогулками, когда возле дома никого не было, Льюис все-таки отпускал пса. Продолжительной прогулки не случилось — бульдогу явно надоело бесцельно бродить по дорожке, и он встал как вкопанный, ненавязчиво посматривая в сторону подъезда. Да и сам гонщик, уставший от перелётов, вдобавок начал чувствовать, как прохладный ветер забирается под куртку, к слову, совсем тонкую, не подходящую для прогулок зимой. Сдвинуть с места Роско оказалось непосильной задачей, и Льюис, привычно подхватив пса на руки, побрёл домой, шаркая белыми кедами по асфальту. — Я могу так каждый день работать с бицепсом, ты в курсе? — обратился он к бульдогу и одновременно к своему отражению в зеркале просторного светлого лифта, когда они уже поднимались на двенадцатый этаж. Наглядно демонстрируя свою идею, Льюис опустил предплечья вниз, подхватывая Роско кистями с пальцами, сложенными в замок. Затем он медленно начал поднимать их параллельно полу, напрягая мышцы. — Ммм, смотри-ка. Как хорошо получается. Бульдог с нескрытной тревогой посмотрел ему в глаза, выразительно подняв брови, и Льюис понял намёк и закончил упражнение. Дома стало гораздо теплее за то время, пока они отсутствовали. На часах было 22:47, но спать еще не хотелось. После долгого сезона можно было позволить себе немного не соблюсти режим (хотя бы несколько дней). Вспомнив последнюю гонку, Льюис опять резко замкнулся. Дома, оставаясь наедине с собой, он был часто подвержен таким меланхоличным перепадам настроения. На людях надо было постоянно держать себя в бодром приподнятом настроении и улыбаться каждому, кто хочет поздороваться или пожать руку, но здесь он мог по-настоящему быть собой. Первым делом он налил себе стакан ледяного апельсинового сока и тут же выпил его. Роско уселся возле своей опустевшей миски, и Льюис насыпал ему корма, попутно почесав крепкую бульдожью спину. Пес плюхнулся на пол возле миски, вытянув короткие задние лапы назад, и захрустел кормом. Теперь можно было с чистой совестью пойти и принять душ. Это должно было быть своеобразным ритуалом, поэтому он подключил телефон к портативной колонке и включил в ванной комнате музыку, которую включал только в самые тяжелые моменты жизни. Чем несчастнее Льюис чувствовал себя, тем горячее включал воду в душе. Сейчас же от нее шел пар, устремляясь к потолку; мелкой испариной покрывались прозрачные стенки из серого стекла просторной душевой. Окатившись водой, как из водопада, он прислонился спиной к мокрому кафелю, еще прохладному, и оглядел себя с ног до головы в зеркале напротив. Ему нужно было как-то отвлечься от угрюмых мыслей, и он сосредоточился на собственном отражении. Первое, что бросилось в глаза — роза ветров на груди. Это то, что не могли видеть посторонние, и эта татуировка была ближе всех к сердцу, чем остальные. Льюис задумчиво провел по ней рукой. Отражение повторило это действие. Он напряг бицепс, удовлетворенно отмечая сбитость и сухость мышц. Затем на пару минут отвлекся, чтобы вымыть волосы, заплетенные в дреды. Он ненавидел горячую воду, но она действительно помогала расслабиться. Острая мысль, как резкая боль, пронзила его многострадальную голову. Неужели FIA сделала это специально? Льюис рефлекторно помотал головой, отмахиваясь от мысли, и словно противоречил собственному внутреннему голосу. Глаза, которые были закрыты уже некоторое время, он широко распахнул и неожиданно нашел свое отражение с рукой в районе паха. Казалось, что он видел не себя, а подсматривал за кем-то — настолько не соответствовали действия в зеркале тому, что чувствовал он сам. Он был подавлен, уныл, в глазах щипало, мышцы ног ныли от усталости. Льюис в зеркале душевой в противовес оглядывал его похотливым взглядом, коварно ухмылялся и был здорово возбужден. Он отшатнулся назад и чуть не поскользнулся на мокром кафеле, схватившись за стену. Сердце колотилось как сумасшедшее, давило на грудь изнутри, а в мышцах наблюдалось странное покалывание. Ноги словно стали ватными, и он перестал их чувствовать. Льюис отчаянно закрыл лицо руками, понимая, что бредит. Иногда было так сложно собраться с силами и начать контролировать себя полностью, а не поддаваться каждой выявленной эмоции. Да, он довольно давно не оставался наедине с собой. Последние месяцы выдались совсем напряженными. Еще и эта гонка… и руководство команды, которое повело себя сродни обиженному ребёнку, которому не дали выиграть в салочки. Ему отродясь претили все эти протесты и судебные разбирательства. Что ж, пусть валяют и разбираются с этим сами, раз уж заварили такую кашу, а он просто устал и хочет побыть один. Когда Льюис вновь взглянул в зеркало, он нашел своё отражение за бесстыдным занятием и почувствовал, как внизу живота распаляется огненный шар. Ему часто казалось, что за ним кто-то наблюдает. — Ну пусть будет по-твоему, — раздосадовано пробормотал он, когда из головы вылетела мысль о постигшей его неудаче. Льюис вышел из душа минут через двадцать. От него самого, чистого, еще шел пар. Разогретые от воды мышцы расслабились, и физически он действительно чувствовал себя лучше. Напряжение, снятое импульсивной мастурбацией, однако, не ушло из головы. Мысли его все перепутались, скомкано наползали одна на другую, и Льюис сделался еще печальнее, чем прежде. Неужели это решение было принято только для зрелищности смотрящих? Он набросил на себя тонкие шорты и, понурив голову, вышел из ванной. Потом включил телевизор, добавил громкости, и квартира наполнилась бессмысленной и несуразной болтовнёй из испанского сериала. Роско, развалившись на полу гостиной, занимался резиновой морковкой, усердно пытаясь выгрызть из нее сердцевину, где была пищалка. Льюис подумал, что он с таким же упорством проводит каждую гонку. Если бы титул присуждали только за упорство, он бы… он бы обязательно взял его в этом сезоне. Природное упрямство и терпение никогда его не подводило, ни в детстве, ни на треке, но сейчас… неужели он был недостаточно старателен? Он же провёл гран-при идеально. Что он сделал не так? Льюис вздрогнул, поняв, что последний вопрос задал вслух. Роско даже оставил морковку и настороженно поднял уши, исподлобья взглянув на хозяина. Следующие минуты… или часы? Льюис провел на диване, полностью обездвиженный, свободный от любых мыслей, невосприимчивый даже к громогласному потоку диалогов из динамика телевизора. Освещение автоматически отключилось, и он сидел в полной темноте, которую грубо нарушали лишь быстро сменяющие друг друга кадры сериала. Яркие, красочные. Блёклые, бесцветные. Они проносились мимо как состав поезда под управлением свихнувшегося машиниста, разогнавшего железную тяжелую машину до немыслимых скоростей. Еще, еще быстрее… Этому составу не было конца. «Какое-то безумие» — пронеслось в голове Льюиса, когда поезд начал ездить по кругу, замыкая его личное пространство в узкий круг. Шум оглушал его, и он болезненно жмурился и опускал голову, пытаясь как-то укрыться от этого кошмара. Он словно был на арене, а все действо разворачивалось прямо вокруг него. Люди спорили, целовались, куда-то бежали, падали — полная несуразица. В уши била ужасная музыка и громкая брань, свет ослеплял его, и все напоминало какой-то безумный карнавал душевнобольных. Когда люди подошли к нему вплотную, круг сузился, и он почувствовал, что задыхается. Он захотел прекратить это, но не знал, как именно. Повсюду были руки: они трогали его, дружески похлопывали, протягивались для рукопожатий. Льюис не знал, куда от них деться. Ему что-то кричали, наверное, просили селфи. Ослепляющий белый свет преобразился: теперь он не бил прямым потоком в закрытые веки, как яркие софиты, а короткими импульсами пробивался сквозь темноту, еще ярче и еще сильнее… Он понял, что это вспышки фотоаппарата. Все кончилось неожиданно. Земля под ним разверзлась, и он стал падать вниз, набирая скорость. Темнота — внизу, вверху, справа и слева. Его тело оказалось в воздухе, свободно летящим сквозь пространство и время. Он не мог остановиться и был напуган, не чувствуя ничего материального ладонями и ступнями. Льюис открывал и закрывал глаза, но картинка перед глазами не менялась — тот же мрак повсюду без единого источника света. Он попытался взять контроль над рукой или ногой, пошевелив ей, но столкнулся с невероятно сильным давлением извне, с которым не был в силах справится. Чем больше он напрягал мышцы, тем больнее ему было. Льюис вздрогнул всем телом и пробудился от кошмарного бреда. LED-экран темнел на стене перед ним как огромное чёрное зеркало. Роско, прижавшись спиной к мягкой обивке дивана, громко сопел рядом. Ни единого звука, кроме его шумного дыхания, не было слышно. Гонщик потёр лоб и веки и уставился в черный прямоугольник на стене, пытаясь различить какие-нибудь очертания в слабом отражении. С улицы донёсся ускользающий рёв мотора, еле различимый. Льюис непроизвольно взглянул в сторону окна, виднеющегося в приоткрытой двери спальни. Наконец, он поднялся с дивана и на покалывающих ногах направился в комнату. Огромное панорамное окно на всю стену — несомненное украшение его квартиры. В спальне не было ни штор, ни занавесок: окно выходило не во двор, а на склон, усеянный редкими коттеджами, будто игрушечными домиками, светящимися разными цветами из-за пёстрых гирлянд, которыми здесь любили украшать окна. Его апарты были на холме, и центр Монако он наблюдал издалека, с высоты птичьего полёта. Яркий, утопающий в огнях город был в стороне от его тихого спального района. По петляющему серпантину, ведущему на холм, то и дело проносились резвые чопперы, стильные классические байки и дорогие спорткары, поблёскивая дальним светом фар на зигзагообразном каскаде дороги. Они замедлялись перед резким поворотом, а проехав его, снова давали по газам, устремляясь вперед к холму. Льюис подошел к самому окну и открыл его, впуская ледяное дыхание ночи. Он был в одних шортах и сразу же поёжился от ветра. Оглядевшись, он нашел на кровати смятую футболку, которую бросил, уезжая из дома еще неделю назад, и быстро натянул ее. Возле окна его все так же сковывал холод, и футболка была как мёртвому припарка, но он, завороженный, погруженный в себя, наблюдал за этим движением жизни. Он высунул руку из окна, соприкасаясь с тёмной невидимой материей, которая тут же цепко схватила его конечность, увлекая за собой. Он поддался ей и подошел ближе. Теперь уже холод беспрепятственно забрался под ткань одежды, и Льюис был удивлен тем, что еще не замёрз. Его так пленила эта холодная мгла с огнями вдалеке, что он совсем забыл дрожать от холода. А там, внизу, к холму подступала автомобильная дорога, рассекая каменистый склон на две части. Примерно раз в полминуты по ней кто-нибудь проносился, режа звуком мотора такую завораживающую тишину. Эта чернеющая пропасть была прямо как из его кошмара, и он, заглянув в ее объятия, отшатнулся вглубь комнаты. Где-то вдалеке раздался мелодичный звук, возвращая его на землю. Льюис даже не сразу понял, что это звонок в дверь. Следом он услышал, как Роско запоздало спохватился, грузно упал с дивана и потопал к двери, стуча когтями по полу. Льюис забыл, где оставил телефон, чтобы посмотреть запись с камеры в подъезде, и пошел к двери, еле слышно ступая по ламинату. Он нащупал кнопку включения видео на маленьком экране и щелкнул ей. На изображении с камеры он разглядел лохматую белокурую шевелюру и знакомое лицо, которое не мог видеть уже несколько месяцев. Он нахмурился, задержав руку над кнопкой включения микрофона. Только сейчас, стоя в прихожей, он покрылся мурашками и похолодел, снова ощутив неприятную колкость в ногах. Роско терпеливо смотрел на дверь, ожидая, когда впустят гостя. Льюис нервно тёр щёку, подумывая развернуться и уйти. Сейчас он как никогда хотел побыть наедине с собой, и никто не мог заставить его передумать. Тем временем гость сложил руки в замок на груди и повернулся в сторону лестницы. Льюис торопливо нажал на кнопку и только потом подумал, что сказать. — Здравствуй, Нико. Гость медленно развернулся вполоборота и посмотрел на дверь. Он был спокоен и холоден, как и всегда. Он молчал, и Льюис даже подумал было, что микрофон не работает. — Привет, Льюис. Ты впустишь меня? — Я сплю, — ответил гонщик и почувствовал, как от лжи вспотели кончики пальцев. Он выключил микрофон и отошел от двери на пару шагов, продолжая наблюдать за действиями Нико через камеру. Тот вроде бы не спешил уходить и явно был озадачен. — Льюис… — позвал Нико и замолк. Повисла продолжительная пауза, в которую Хэмилтон нервно покусывал нижнюю губу, отчаянно продумывая, как вежливо слинять от непрошенного гостя. Все изменилось, когда он увидел на экране, как Нико в точности повторяет его движения — отходит от двери на пару шагов, неуверенно топчется на месте и не знает, как ему поступить. Льюис, отчаянно борясь с очередным подступившим так не к месту приступом меланхолии, делал неуверенные попытки вновь подойти к двери. Нико с притворным интересом осматривал лестничный пролет, когда Льюис все-таки открыл ему дверь. — Заходи. Блондин, осторожно ступая, вошел в его мрачную обитель. На фоне дверного проёма в ярко освещенный подъезд фигура Нико прямо обрамлялась бархатным светом и чуть ли не светилась сама. Над белокурой шевелюрой, как нимб, горела подъездная лампа. — Я… — пробормотал Льюис, охмелевши глядя на все это торжество жизни, проникающее в его квартиру, и тут входная дверь захлопнулась, оборвав его мысль. От громкого звука щёлкнул свет в прихожей и гостиной, нарушая волшебное таинство ночи, и британец зажмурился, прислонив ладонь ребром к надбровной дуге. Нико стоял перед ним, вопросительно и слегка надменно подняв брови. Он был хорошо одет и в верхней одежде, явно с улицы пришел. Голубые джинсы, бежевый свитер, черная плащевая куртка, из-за которой и без того светлые волосы на контрасте казались еще светлее. — Ты что, и правда спал? — спросил он. Льюис отрицательно покачал головой, но Нико, похоже, этого даже не увидел: перед ним упал на спину и распластался Роско, высунув на бок язык, и блондин не без удовольствия присел на корточки, наглаживая белоснежный бульдожий живот и пожимая лапы в знак приветствия. — Я не заходил к тебе, наверное, года три, — усмехнулся он, не поднимая головы. «Пять» — про себя поправил его Льюис и уставился на своего Роско, которому все эти формальности были ни к чему. Вырвавшись из-под рук гостя, он прокатился шаром на коротких лапах до дивана, что-то схватил с пола и вернулся к Нико, радостно демонстрируя ему резиновую морковку. Льюис строго поджал губы, стоя в стороне, но вслух так и ничего не произнес, без интереса оглядывая проплешины на двери бежевого дерева. Он вспомнил, что это следы от когтей бульдога, которые тот оставил, пока Льюис закрывался в спальне с одной из своих пассий. Ему удалось заглушить голос внезапно пробудившейся совести, но он не смог скрыть кровь, прилившую к щекам от чувства стыда, что он так обошелся со своим четвероногим другом. — Льюис, ты не виноват… — услышал он голос Нико. Как тот узнал, о чём он думает? — Такое могло случиться с каждым, — продолжил тот. — Вовсе незачем так сокрушаться. Я знаю, ты сейчас подавлен. Я видел… — Погоди, о чём ты говоришь? — перебил его Льюис, стараясь не обращать внимание на пса, бегающего от одного двуногого к другому и поочерёдно предлагающего мокрую от слюней игрушку каждому. — О твоей последней гонке. У Льюиса сердце упало камнем вниз. Нет-нет, только пожалуйста, не сейчас. Не хотел он это слышать от своего бывшего партнёра по команде. Британец стоял, не в силах ничего сказать; тело его окаменело, он стал живой восковой фигурой из музея Мадам Тюссо, но только эта фигура, в отличие от настоящего экспоната, не приковывала взгляд внутренним свечением, улыбкой, озаряющей мир и заставляющей улыбаться каждого, кто взглянет на искусственный образ. Сейчас он желал навсегда провалиться сквозь землю и увлечь за собой каждого, кто еще раз посмеет напомнить ему о его позорном провале. — Льюис, это не твоя вина, это неудачное стечение обстоятельств. Ты лидировал всю гонку, это видели все, и я видел… ты был быстрее них, быстрее Макса, и, если бы не это странное решение FIA, ты бы выиграл эту гонку и весь сезон. Любой подтвердит, что FIA поступили безрассудно, пустив вперёд часть машин и подпустив к тебе Макса… — Заткнись, Нико, — не выдержал гонщик, закрывая лицо руками, не в силах больше слушать этот бред. «Если бы они», «если бы ты», «если бы Макс» — слышал он уже несколько дней от каждого, кто считал своим долгом его «поддержать». Он сам знает лучше любого, что произошло на гонке и почему он не выиграл. Спихивать собственный проигрыш на других так просто, но не входит и никогда не входило в его привычку. Если он не смог финишировать первым — это его ошибка, только его и ничья больше. Льюис не собирался перекладывать ответственность за свои действия ни на кого, кроме себя. — Извини, Льюис, — сухо ответил Нико, поднимаясь на ноги и оставляя в покое Роско. — Я просто хотел сказать, что ты был так же силён, как и раньше. Думаю, я зря зашёл. — Да, — произнёс Льюис бескровными губами и снова почувствовал болезненную колкость в мышцах ног. — Моя ошибка была в том, что я был таким, как и раньше. Неужели никто не поймёт, что я должен быть сильнее? Гребаные лицемеры, хоть бы один сказал мне правду в лицо, кроме моего отца. Нико молчал, не зная, что ответить. Его рука, которая уже протянулась к ручке двери, замерла над ней, а после этих слов сжалась в кулак и вернулась на место. Он думал, что знает Льюиса хорошо, но похоже, они оба изменились за эти пять лет. Однако в том, чтобы принимать на свою душу вину за все свои поступки, Льюису не было равных с самого детства. Возможно поэтому он так болезненно переживал свои неудачи, и каждая из них была сродни катастрофе вселенского масштаба. — Я просто не понимаю, что отвечать всем на такую вот «поддержку», — бормотал Льюис, словно в бреду, и в его голосе чувствовались нотки приближающейся истерии, а истерия у Льюиса — это действительно катастрофа вселенского масштаба, распространяющаяся не только на него самого, а на всех, кто был в это время рядом, и Нико должен был быстро придумать, как остановить грядущую бурю. — Команда решила подать протесты и обжаловать решение FIA, но я не собираюсь участвовать в этом цирке. Мне плевать, чем это закончится. Я следую правилам, которые устанавливает администрация гонки, поэтому мне было бы неуместно сомневаться в их действиях, так ведь, Нико? Ты ведь тоже… С каких пор для тебя проигрыш является чьим-то задуманным планом или, тем более, роковой случайностью? Поэтому, Нико… не говори мне, что это не моя вина. Поток импульсивной речи вдруг прервался; Льюис замолчал, чувствуя себя совершенно разбитым после этого нервоизлияния на бывшего партнёра по команде. Нико стоял ошарашенный, не в силах нарушить каким-то словом или движением этот яростный монолог из самых глубин души. Британец, отрешённый, сломленный, стоял напротив него, понурив голову, как от страшной усталости. — Я должен отдохнуть, — нарушил, наконец, Льюис затянувшееся молчание. — Спасибо, что заглянул, Нико. Это означало, что нужно уйти. Росберг неуверенно повернулся к двери, когда в его голове бушевала буря. Он уходил с чувством смятения, будто не сказал ни слова из тех, что хотел, или сказать совсем не то, что следовало. За секунду до того, как он нажал бы на ручку двери, он услышал, как его позвали по имени, и обернулся. Но Льюис стоял, как и прежде, и даже не смотрел в его сторону. Ему показалось? Нико поморщился и покинул квартиру бывшего друга со сжатым в комок сердцем. Следующие несколько дней пролетели для Льюиса как в тумане: перелёт в Великобританию к родителям, запланированное за несколько месяцев мероприятие в Виндзорском замке, посвящение в рыцари (теперь уже официальное, а не онлайн — как было год назад), семейный поход в ресторан в честь этого, и — хотя гонщику и претило любое упоминание о гонках — встреча с командой на родной базе в Брэкли. Валттери по поводу ухода из команды сделал красивый жест — преподнёс ему свой шлем, который Льюис поставил на самое видное место в своём маленьком музее в знак уважения хорошему напарнику. Тот был доволен, как слон. Льюис пробудился от этого сна в один из холодных вечеров в Хартфордшире и понял, что гостит у родителей уже неделю. Окружение родного дома заставляло его забывать многие неприятности, уют домашнего очага преображал его угрюмое настроение в отчуждённую сонливость. Временами он подолгу сидел в кресле возле красиво наряжённой новогодней ёлки в просторной гостиной, в ногах его безмятежно спал Роско, и Льюису казалось, что его дела не так плохи, как он думал. В этот же вечер в дом отца и мачехи приехала его сестра Саманта с маленьким сыном. Ежедневный семейный ужин, на который Линда бескомпромиссно созывала всех домочадцев и не терпела опозданий, сегодня превратился в настоящее предрождественское пиршество: просторный стол коричневого дерева был заставлен блюдами с многочисленными закусками, мелко нарубленными овощными и крабовыми салатами в тарталетках из тонкого теста, горделиво возвышалась, как торт, белоснежная «мимоза» из сёмги, в маленьких пиалах, на манер панчанов, покоились различные закуски — маринованные листья периллы, вяленая говядина, овощи, приправленные острым перцем и имбирём. В середине стола, как главный виновник торжества, на гигантском блюде возлежала аппетитная индейка, тщательно смазанная каким-то экзотическим соусом и посыпанная кунжутом. Все, завидев это кулинарное торжество, тут же осыпали признаниями и восхищениями хозяйку дома и принялись за еду. Праздничный ужин проходил в обычных домашних разговорах. Льюис с облегчением обнаружил, что компания людей может два часа обсуждать бытовые проблемы, ни разу не упомянув о его работе. Саманта в доме своего отца и сводной матери была очень долгожданным гостем. Зачастую она приезжала с пятилетним Натэниелом, и он стал для Линды как родной. Льюис тоже обожал маленького племянника. А если говорить о самом мальчике — больше всех, после родителей, он не чаял души в своем дяде. За ужином он то и дело поглядывал на Льюиса, щипал под столом Роско, подсовывал ему кусочки из своей тарелки и заливисто хохотал, когда пёс в благодарность тёрся о его ноги, щекоча их. Гонщик в свою очередь строго замечал, что Роско — вегетарианец, и негоже подсовывать ему мясо. Позже, когда Линда и Саманта с кучей одежды закрылись в спальне, а Льюис с отцом устроились в гостиной в компании Роско, греющимся у газового камина, к ним прибежал Натэниел, завершая сбор всей мужской компании воедино. Мальчик сначала остановился возле бульдога, нежно почесав его нагретую спину, а потом бесцеремонно забрался на колени к Льюису и крепко обнял его. — Я тоже по тебе соскучился, малыш, — гонщик ответил племяннику объятиями и аккуратно покачал того из стороны в сторону. — Какой я тебе малыш, дядя Льюис, — отпрянул Натэниел и нахмурился. — Летом я уже пойду в первый класс. Папа купил мне уже новый рюкзак и знаешь что? Тебе это понравится. Он с настоящей гоночной машиной! Как у тебя! — Что? Не может быть, — британец заглянул в его огромные тёмно-карие глаза. — Ты ведь не шутишь? Натэниел рассмеялся от удовольствия и, протянув руки к голове Льюиса, начал аккуратно рассматривать его дреды, собранные в высокий хвост. — Как красиво… — он заворожено перебирал косы одна за другой маленькими пальцами, подхватывая одну, осторожно опуская ее и тут же подхватывая другую. Похоже, он находил в этом занятии что-то успокаивающее. — Я вырасту и сделаю себе такие же… — Ни за что, — вмешался Энтони с напускной строгостью. — Хватит с нас и одного… Но Льюис с Натэниелом, похоже, даже не услышали его слов. Гонщик продолжал покачивать на коленях племянника, а тот методично перебирал его волосы. Вся эта идиллия продолжалась бы довольно долго, если бы мальчика не позвала в комнату Саманта, обещая что-то показать. Тот вскочил, вырвавшись из объятий Льюиса, и вприпрыжку поскакал к ней. Гостиная вновь наполнилась только негромкой речью из телевизора и приглушенным гулом газового камина, возле которого сладко дремал Роско, подслушивая звуки человеческих голосов из фильма. — Как выступила твоя команда, Льюис? — неожиданно спросил отец, привнося в тихий семейный вечер немного мыслей о работе и делах, о которых гонщик совсем позабыл думать. Энтони говорил о его работе в Extreme E. Кристина и Себастьян составляли команду с однозначно распознаваемым названием «X44», а Льюис был ее владельцем. Два дня назад на Юго-Западе Англии состоялся финал заездов на электрических внедорожниках — первый в подобном классе, и команда выступила очень браво, опередив соперников задолго до финиша. Это бы принесло им очень красивую и зрелищную победу в чемпионате, но по общему количеству выигрышных заездов их с лихвой опережала команда Нико. — Отлично, но… — Ты даже не смотрел гонку, — перебил его Энтони. — Совсем зациклился на себе. Пора взять себя в руки и думать о будущем. Возвращаясь к прошлым неудачам, ты ничего не добьёшься. Льюис взглянул на отца. В тяжёлые моменты он умел говорить ему явные истины таким простым языком, что гонщика пробирала дрожь от слепоты к собственному неведению. Он не нашёл, что ответить, и пристыжено, как ребёнок, опустил глаза. Роско, будто услышав чей-то голос свыше, покинул свое место у камина и недвусмысленно уселся возле выхода из гостиной, уставившись в сторону входной двери. Льюису не нужно было повторять дважды. Сказав, что пойдет прогулять пса, он нашёл свой черный пуховик в клозете возле прихожей и, накидывая его, услышал, как его позвал Натэниел. — Льюис, куда ты? Ты уезжаешь? — через секунду мальчик оказался возле него и попытался стиснуть в своих объятиях, но из-за пуховика теперь это было затруднительно. — Ну что ты, я просто хочу вывести Роско на улицу, этот парень уже давно дома, ну, сам понимаешь… — Я пойду с тобой, — заявил племянник и пошёл к обувной полке за своими ботинками, показывая, что его намерения серьёзны. — Кто-то же должен за тобой приглядеть. Льюис не был против, и вскоре вся компания вышла из дома, оказавшись на пустой тёмной улице. Весь свет ее составляли неяркие уличные фонари, мерцающие белым светом и включенные через один, да зажжённый свет в окнах домов. Всю улицу наполняли одноэтажные коттеджи с небольшими придомовыми участками. Большие окна жёлтыми, абсолютно одинаковыми квадратами вырисовывались сквозь темноту декабрьского вечера. В каждом из окон можно было увидеть пышную тёмно-зелёную искусственную пихту, украшенную маленькими разноцветными огоньками — как будто кто-то взял один домик, скопировал его полностью и расположил эти копии по всей небольшой улице. Они отличались друг от друга только наличием или отсутствием уличной гирлянды на фасаде дома или небольшой фигурки Санта Клауса на пожухлом газоне. Льюис почувствовал какие-то влажные крупинки на левой руке. Обычно в Монако это означало, что начал моросить мелкий неприятный дождь, который затянется на весь день. Он поднял голову в капюшоне, уставившись в тёмно-синее небо. Оно было заполнено крошечными белыми точками, и каждая будто светилась изнутри. Льюис выставил ладонь и поймал несколько таких точек. Под слабым светом фонаря он увидел, как они мгновенно испарились на его тёмной коже. — Натэниел, снег идёт! — окликнул он племянника, возившегося с Роско возле крыльца. Мальчик оставил пса и взглянул наверх, подставив лицо падающим белым крупинкам. Это был первый снег в его осмысленной жизни. Издав радостный клич, он принялся прыгать вверх, пытаясь достать снежинки повыше. Роско тут же подбежал и закрутился вокруг мальчика, пытаясь успокоить его. Снежинки опускались на дорогу, тротуары, газоны, крыши домов, заносили белой стеной почтовые ящики и мусорные баки. Редкие деревья и кустарники спустя всего несколько минут уже покрылись белой испариной, как сладкие пирожки — присыпкой из пудры. Казалось, это было волшебство, совершение которого должно было остаться людьми незамеченным, и лишь на следующее утро преподнести приятный или не очень сюрприз в виде припорошенных снегом деревьев и машин и сугробах перед домами. — Дядя Льюис, — мальчик побежал к нему, схватив за руку мокрыми, прохладными пальцами. — Ты приедешь ко мне на Рождество? — Мы с тобой что-нибудь обязательно придумаем… А где твои рукавички? — осведомился гонщик, вкладывая маленькие смуглые ручки племянника в свои, более горячие, и пытаясь их быстро согреть. — Я оставил их… — мальчик шмыгнул носом и смотрел, как его крошечные ладошки исчезают в больших тёмных руках Льюиса. — Приезжай, я покажу тебе коллекцию своих машинок… у меня там феррари есть… ты видел когда-нибудь феррари? Он чуть не плакал, судя по срывающемуся голосу. Гонщик опустился перед ним на корточки, вглядываясь в напряжённое лицо и печальные глаза. Его самого пошатнуло от опечаленного племянника, и он почувствовал себя виноватым. Как же легко дети манипулируют взрослыми. — Натэниел, я скоро должен вернуться домой, как и ты. Но я очень бы хотел посмотреть твою коллекцию. Обещаю тебе приехать в гости, как только смогу, хорошо? Некоторое время мальчик обдумывал сказанное, шмыгая носом и пряча мокрые глаза. Но Льюис всегда был честен с ним и исполнял обещанное, так что он согласно кивнул и молча потянул его за руку в сторону дома. Гонщик послушно пошёл за ним, позвав Роско. Остаток вечера прошёл очень спокойно, и на следующее утро, едва проснувшись, Льюис почувствовал желание вернуться домой. Он полетел в аэропорт Ниццы дневным рейсом, а оттуда на своём мерседесе, оставленном на долговременной стоянке на неделю, вернулся домой. В Монако не было и намёка на снег. Город встретил его затянутым серыми тучами небом, неприятно моросящим дождём, типичным для позднего декабря. Холодный пронизывающий ветер трепал пришвартованные в порту дорогие яхты, нагонял хаотичные волны на пустынные пляжи, и в этих волнах привносил на чистейший песок мусор, разломанные кусочки раковин и тёмно-зелёные и бурые водоросли, которые, тем не менее, довольно быстро убирали специальные береговые рабочие. Большую часть их составляли мигранты из восточной Европы, которых можно было в своём малом числе увидеть только на самых низкооплачиваемых профессиях. Ловко орудуя крупными сачками, они вылавливали мусор, словно рыбу на мелководье, скрывая от аристократичных жителей княжества такое погодное непотребство. «Уехал, толком не попрощавшись, наспех поел», — писала Льюису Линда. Гонщик даже через экран телефона слышал укоризненные ноты в ее голосе и даже успел почувствовать себя виноватым. Впрочем, это не было новое чувство. Уже почти две недели он лояльно держал в себе глубокую вину за своё поражение, старательно подпитывая её страхами и неуверенностью в своих силах, оберегая от незатейливых вторжений крупинок положительных эмоций от встречи с родителями, с племянником. Это чувство зародилось в ту секунду, когда он вторым пересёк финишную черту в Абу-Даби, и с тех пор ни на минуту не оставляло его в одиночестве. Даже ночами он снова и снова переживал свой крах в разных образах и сценах, просыпаясь более разбитым, чем засыпал. Все разговоры вокруг давно прекратились, члены команды и все знакомые писали напутствия к отпуску, на которые Льюис не отвечал, выражали искренние пожелания увидеть гонщика в составе команды в новом сезоне и поздравляли с грядущими праздниками. Уж к чему, а к праздникам гонщик был не готов больше всего. За очередным плотным потоком мыслей Льюис добрался до апартов и, поставив машину на подземной парковке, выгрузив небольшой чёрный чемодан на колёсиках, который легко сходил за ручную кладь и не требовал сдачи в багаж ни в одной авиакомпании, побрёл домой. За стучащими колёсиками чемодана неуклюже семенил Роско, и Льюис, погрузившись в себя, совсем забыл надеть на него поводок. Когда они в ожидании лифта изучали схему пожарных выходов, рядом из ниоткуда появился работник в сером костюме и очках. Льюис даже не сразу его заметил, и только когда бульдог громко чихнул, вдохнув едкий запах ваксы с чужих ботинок, гонщик вздрогнул и повернулся в сторону управляющего. — Сэр, простите за беспокойство, но собаки должны находиться на поводке на всей территории апарт-комплекса. — Будь здоров, — холодно пожелал Льюис бульдогу по привычке, и только потом оглядел эту серую мышь. Тот продолжал: — За вами ранее замечены нарушения данного правила, и хочу заметить, это не приветствуется в нашем… — Да? — перебил его Льюис, заставив управляющего замолчать и нервно поправить очки на переносице. — И что вы сделаете? Вышвырните меня из собственной квартиры? — Я… — Я что, нарушил общественный порядок, или не убрал за своей собакой? — разгневанно продолжал гонщик. Вся скопившаяся за неделю ярость прорвалась наружу, а он не успел проконтролировать ее выход. — Пёс что, укусил кого-то или испортил общее имущество? — Я должен сказать… — Не беси меня со своими дурацкими правилами. Вот прицепился, — Льюис с нескрытным отвращением смерил управляющего уничтожающим взглядом и скрылся в так кстати подъехавшем лифте, свистнув Роско. Плевать он хотел на эти правила проживания в чёртовом доме, которые у него уже в печёнках сидят. Ей-богу, как больничная палата. Дома, раздевшись, он почувствовал навалившуюся усталость. И так было всегда, когда он приезжал в Монако после гонок и поездок. Эта квартира действовала на него магически усыпляюще. Льюис упал на диван в гостиной, облегчённо расслабился и поспешил заказать доставку еды, пока его совсем не сморило. Обед обещали принести в течение 30 минут, но он все-таки успел задремать под бормотание телевизора, к которому приспособился больше, чем к полной тишине. В то мгновение, когда диван под ним испарился, и он снова начал проваливаться в бездонную чёрную пропасть, всё его тело сковало судорогой. Испытав секундную, но мучительную боль, Льюис подорвался и снова почувствовал под собой мягкий диван. Роско, обеспокоенный, сидел рядом с ним на полу, положив короткую морщинистую морду на обивку. Гонщик положил руку на собачий лоб и осторожно погладил его, рассматривая небольшие карие глаза. — Извини, — пробормотал Льюис, и пёс, подверженный эмпатии, лизнул его руку. Еду доставили через час, объяснившись большим количеством заказов, и Льюис, захлопнув дверь перед курьером, ожидающим чаевых, принялся поглощать всё, что принесли. Запеченные картофельные дольки, салат из руколы, тофу и сейтана и еще много-много разных овощей. Отказавшись от животного белка несколько лет назад, он ни разу еще не пожалел об этом. После обеда гонщик навёл себе пол-литра соевого протеина с миндальным молоком и, вновь упав на диван, потягивал его через трубочку из огромного стакана. Сытый, он почувствовал в себе некоторую тягу к жизни и даже обнаружил мысль слетать на Рождество в Колорадо. Его дом в Колорадо — это настоящее чудо. Огромная деревянная вилла, раскинувшаяся посреди леса, одновременно сочетала в себе любовь Льюиса к природе и стремление к прогрессивным технологиям. Гонщик отыскал фотографии с виллы, датируемые декабрем прошлого года, и с упоением принялся их рассматривать. Главная роскошь его дома — огромные панорамные окна — открывали с южной стороны вид на озеро ледникового происхождения и его собственный пирс, где он любил плавать на каяке и классической моторной лодке. Со стороны севера виднелся густо покрытый растительностью холм, подъем на гору, и еще выше — снежные вершины, острые пики и более мягкие склоны, позволяющие многим любителям кататься на лыжах, сноубордах и даже санках. В этом месте Льюис по-настоящему чувствовал себя дома, прямо как в детстве в родительском доме на Юго-Востоке Англии. Он долго предавался размышлениям, и лишь когда услышал цоканье когтей и топанье коротких собачьих лап вокруг дивана, понял, что замечтался, а Роско требуется прогулка. Они гуляли около получаса по небольшому лесу возле апартов, наполненному преимущественно широколиственными деревьями и вечнозелёным кустарником маквисом. Изредка среди многочисленных клёнов и дубов можно было увидеть самшит или кедр. Роско довольно топал по мягкой моховой подстилке, обнюхивая опавшую хвою и опустевшие заячьи норы. В Монако сумерки не ложились на город постепенно, укутывая улицы вечерним одеялом. Темнота опускалась мгновенно, буквально за одну минуту, как по взмаху волшебной палочки. Фонари в связи с этим зажигали заблаговременно. Вечер был непривычно тёплый, и Льюис закатал рукава красной толстовки с затейливым орнаментом, напоминающим более всего индийский узор. В тот момент, когда его взгляд упал на небольшую скамейку между деревьями, ему позвонил Валттери по видеосвязи. — Льюис, привет. Неделю от тебя ни слуху. Команда волнуется, — сбивчиво говорил его бывший напарник. — Ты дома? Нет, он не дома. Дом там, где твоё сердце, а сердце Льюиса в Колорадо. Душой он тоже был уже почти там. Не здесь, среди шумного города, не рядом с толпами людей, и даже не в этом лесу рядом с апартами. Его пленил свежий воздух, чистое озеро в долине, раскидистые ели возле виллы, белеющие снежные вершины вдали. А в доме так сильно пахнет деревом… Льюис рефлекторно вздохнул полной грудью. — Да, Валттери. Я дома. Ты в порядке? Собеседник усмехнулся. Льюис увидел на заднем фоне симпатичную блондинку в коротких шортах. Она что-то делала на кухне. — Я хотел задать тебе этот вопрос. Тото опасается, что ты уйдешь из команды. — Привет, Сюзанна, — вежливо поздоровался Льюис, и девушка, обернувшись к изображению гонщика на экране телефона, улыбнулась белоснежной улыбкой и помахала. — Слушай, я задумал лететь в Колорадо. Думаю, я в порядке. — Льюис, ты просто… будь благоразумен. Проведи время с семьёй… скоро Рождество… — Да, с праздником вас. — Да нет, я не об этом, — Валттери замолк и отвернулся от камеры, нервно почесав макушку. — Ты знаешь, как все волнуются. Ты не склонен действовать необдуманно, но… не накручивай себе, хорошо? — Я не понимаю, о чём ты говоришь, парень, — Льюис расслабленно откинулся на спинку скамейки и увидел, как Роско с интересом обнюхивает колыхающийся куст неподалёку. — Я здоров, мне просто нужно немного отдохнуть. — Отдохнуть… — повторил Валттери, и выражение его лица вмиг сменилось с обеспокоенно-расстроенного на умиротворённое. — Да, ты прав. Поезжай в Колорадо и отдохни. Смена обстановки пойдет тебе на пользу. Ты только не пропадай и пиши команде, чтобы они не нервничали лишний раз, окей? — Окей, — машинально согласился Льюис, не обдумывая слова бывшего напарника. Из куста показалась некая шарообразная субстанция, светлая в коричневую крапинку. Роско навострил уши. Мочка его носа возбуждённо зашевелилась, двигаясь в сторону животного. — Роско, фу! Оставь ежа! — крикнул Льюис бульдогу. Пришлось подняться со скамейки и пойти на подмогу. Краем глаза гонщик увидел, что Валттери уже отключился, и сунул телефон в задний карман джинсов. Пока Льюис шёл, Роско даже не сдвинулся с места, и всё его тело было направлено в сторону куста, как у охотничьей собаки, заприметившей птицу. Когда хозяин подошёл ближе, ежа уже и след простыл. На улице совсем стемнело, и если улицы справлялись с этой проблемой искусственным освещением, то в лесу уже было хоть глаз выколи. Дубы и сосны, как мрачные исполины, возвышались над землёй, собираясь кронами в естественную крышу. Освещённая яркой луной тропинка привела Льюиса обратно к дому. На душе у него вновь потемнело без видимой на то причины. Но возможно, причина и была. — Приятель, давай-ка зайдём с тобой кое-куда, — сказал он бульдогу, взяв его на поводок. У гонщика остался один незаконченный разговор, а он слишком привык доводить дело до конца, чтобы оставить все так, как есть, и уехать на рождественские каникулы на другой материк. Он проведет в Колорадо как минимум две недели, и вовсе не хочет, чтобы его вновь грызло чувство вины за собственные действия во время заслуженного отпуска. Льюис шёл нарочито медленно, обдумывая каждое слово перед тем, как мысленно добавить его в предложение. Он опустил рукава кофты, так как его начал пробирать взявшийся из ниоткуда холод. Зайдя в подъезд, вызвал лифт, который, как назло, оказался на первом этаже. Створки перед ним мгновенно открылись, впуская внутрь. Льюис завис на пару секунд над выбором кнопки этажа и похолодевшей рукой нажал на седьмой. На этот раз, поднимаясь, он даже не взглянул в зеркало. Взгляд его, потупленный, был направлен в чистый узорчатый пол кабины лифта. Чтобы унять дрожь, родившуюся в руках, он наклонился к Роско и отстегнул поводок. Ему показалось, что, если отпустить его, может быть, это увидят в камеры, и тогда управляющий вновь придёт и спасёт его от вынужденного разговора. Нет, в конце концов, это его решение, и он должен взять себя в руки. Он доехал до нужного этажа вновь быстрее, чем того желал. Выйдя, он оказался в просторном холле этажа, совсем как его, но чужом. Поколебавшись, он выбрал одну из трёх дверей — тёмно-коричневую, с огромным номером «217» на стене рядом, и встал перед ней. Дальше тянуть было нельзя. У Нико тоже есть камера, и будет странно выглядеть, если он будет мяться перед дверью, как виноватый мальчик. Он нажал на кнопку звонка, сглотнул и опустил руку, терпеливо ожидая. Тишина. Сколько ему ждать? Льюис нажал повторно, и ему показалось, что он услышал звуки за дверью. Ему стало жарко. Закрыв глаза, он ждал, наверное, около минуты, не веря в происходящее. Он подготовился, настроился на непростой, возможно, разговор, а этот самовлюблённый говнюк подложил ему свинью, не открыв дверь? Да о какой дружбе вообще может идти речь? Ладно, возможно Нико не дома. Спокойнее, Льюис. А Вивьен? А дети? Неужели совсем никого? Внутри всколыхнула неконтролируемая ярость, застилающая глаза гневом. Льюис почти ничего теперь не видел перед собой, кроме коричневого металлического прямоугольника в стене. Неужели он уедет, ничего не сказав, не извинившись за своё дерьмовое поведение перед Нико, который всего-навсего хотел приободрить его после той отстойной гонки, когда его долгожданную победу вырвали прямо перед финишной чертой? До Льюиса вдруг дошло, что глаза ему застилает вовсе не гнев, а мутная пелена, которую он также не мог контролировать. Он отвернулся от двери. Роско растерянно смотрел на хозяина, ожидая дальнейших указаний. Гонщик продумал все возможные варианты развития событий, кроме того единственного, в котором ему не откроют дверь. Почувствовав обжигающую влагу на скуле, он быстрым шагом направился к лестнице, не оборачиваясь, не думая и ничего не вспоминая. Досадное разочарование заглушало его внутренний голос, взывающий к разумности. Он не слышал его и пошёл домой так быстро, как только мог, прислушиваясь к торопливому стуку лап и тяжёлому дыханию за собой. Вновь он падал в чёрную глубокую яму, не видя ее дна. Голова его кружилась, и руки, пытаясь уцепиться за что-то, бессмысленно плавали в тягучем киселе. В один момент он понял, что абсолютно раздет. Ему было не жарко и не холодно, не страшно и не радостно, но что-то изменилось. Его падение замедлилось. Он судорожно выставил руки в стороны, пытаясь почувствовать хоть что-нибудь, но не чувствовал ничего. Опустив голову, он видел лишь черноту под ногами. Льюис нахмурился и наклонился, протянув руки к ступням. Он отчетливо видел своё тело, как наяву, но не чувствовал его. Ладонью он водил там, где должны быть его голени, колени, но на ощупь они были такие, как все пространство вокруг. Он слился с этой чёрной субстанцией, сделался таким же, как она, растворился в этом чёрном абсолюте, будто его никогда и не было. Когда он сделал это открытие, то всё стало проще — он понял, что может двигаться так, как захочет. Его тело стало управляемым. Он сделал шаг. Потом ещё и ещё. Ступая по мягкому облаку, он почти плыл, а не шёл, но двигался достаточно быстро — это он понял по колебаниям воздуха, свободного проходившим сквозь его тело так же легко, как если бы его не было вовсе. Когда Льюис разобрался с тем, как передвигаться, надо было понять, куда именно ему двигаться. Оглядевшись, он не нашёл ничего, за что глазу можно было зацепиться. Это означало, что двигаться можно в любом направлении, и он продолжил идти прямо, не меняя выбранного пути. Через некоторое время он выяснил, что мир вокруг него еще более пустой и безжизненный, чем казалось на первый взгляд. Он поднял голову и посмотрел наверх. Там вдали, в тысяче километров от него было… небо? Чёрная гладь над головой не была такой же одинаковой, как всё его ближайшее окружение. Она кое-где пестрила лиловыми и багровыми лоскутами, отличными от структуры самой чёрной материи, из неё сочились тёмно-сиреневые подтёки, образуя небесные ручьи. Это было ужасающе прекрасно. Спустя пару минут сквозь неё начали проступать звёзды. Сначала блёкло, а потом разгораясь так, что Льюис мог легко пересчитать их. Наконец, стало невозможно ярко, так что он опустил глаза вниз и вздрогнул: перед ним, вместо чёрного неощутимого облака простиралась вполне себе обозримая гладь без единой шероховатости, идеально ровная, похожая на свежий, недавно устланный асфальт, какой клали на автодромах перед гонками. Это было положительное открытие. Он испытал жгучее желание прокатиться прямо сейчас и знал, что делать. Льюис закрыл глаза, визуализируя машину. Какую? Самую быструю машину во вселенной. Как его гоночный болид, но еще более обтекаемый, еще более длинный, еще более совершенный. Идеально чёрный, как и все вокруг. Когда он открыл глаза, болид стоял прямо перед ним. Именно такой, какой он себе и представлял. Он подошёл к нему и с приятным удивлением нашёл, что машина вполне себе ощутимая и материальная, в отличие от него самого. Немедленно он забрался в него, идеально поместившись, и взял в руки руль. Всё точно, как и на его гоночной машине, только лучше в сотню раз. Когда он нажал на газ, болид мягко, как кот в прыжке, тронулся с места, но уже через долю секунды разогнался до примерно той же скорости, с какой Льюис едет на самых длинных прямых участках трасс. Это было настолько естественно, что реалистичность происходящего не подлежала никакому сомнению. Там, на трассе, он никогда не ездил быстрее чем 340 км/час. Гонщик взглянул на спидометр, но не увидел на нём цифр. Только стрелку, колышущуюся в предельном правом положении, там, где у обычных машин обозначается последнее деление скорости. Он закрыл глаза вновь и силой мысли вдавил педаль еще больше — это оказалось возможно — и понял, что действительно ускорился. Воздух бил ему в лицо, он чувствовал давление и перегрузки, совсем как в жизни, и, открыв глаза, увидел, что стрелка преломила эту крайнюю отметку, легко пролетела внизу и пошла на второй круг. Сможет ли он ехать в два раза быстрее, чем гоночный болид? Цифры казались бессмысленными, и Льюис в упоении давил педаль и мысленно представлял, с какой скоростью сейчас едет. Внизу ему стало жарко, будто вся кровь прилила туда из головы, и тогда он понял, что у него сильная эрекция. Это было неудивительно при мысли о том, что возможно всё. Вот это — по-настоящему. Это — честно. Он сам создал этот мир, эту дорогу и эту машину. На ней он сможет выиграть любого из этих недоумков и особенно этого мерзкого выскочку… Перед ним, прямо на дороге возник образ Нико. Светящийся, в своём белом комбинезоне, он держал в руках шлем и смотрел ему в глаза, укоризненно качая головой. Его фигуру обрамлял свет, ослепительно яркий для этого мрачного царства, как тогда, когда он пришёл в его квартиру… Льюис вздрогнул всем телом и вдавил в пол тормоз. В пол, которого не было. Машина, однако, послушалась его, замедляясь, но недостаточно быстро, чтобы успеть полностью остановиться перед этой ослепительной фигурой. Гонщик зажмурился, инстинктивно приготовившись к удару. В его голове в противовес мгновенно созрела мысль, что никакого удара быть не должно. Это его мир, и он уже умеет им управлять. Он унял беспокойство, но это было ошибкой. Всё это случилось в первую секунду. Во вторую его болид словно впечатался в каменную стену. Его выбросило из сидения, тело всколыхнуло, и он, словно тряпичная кукла, бесконтрольно полетел в пустоту — снова в бездну, во мрак, которым не мог управлять и который не мог подчинить себе. Он пробудился мгновенно, как от толчка, обнаружив себя в своей спальне на хаотично скомканной постели. У кровати неярко горела лампа, которую, видимо, забыли выключить. На полу дремал Роско, тихо посапывая. Льюис встал и на ватных ногах пошёл на кухню, потому что ему понадобилась вода. Прямо там, за кухонной раковиной, он умыл лицо ледяной водой и налил её себе в стакан. На часах было 4:27. Он даже не помнил, как вернулся в квартиру после прогулки, как поел, накормил Роско, привычно посмотрел телевизор и лёг спать. Зато он прекрасно помнил, как только минуту назад ехал на быстрейшей в мире машине, едва научившись ходить в этой странной субстанции. Вернувшись в спальню, он нашёл на тумбочке свой телефон, разблокировал его и с удивлением увидел два последних сообщения о покупке билета на рейс Ницца-Денвер и о благодарности от лица авиакомпании. Этого он тоже не помнил. Его самолёт должен был полететь через пять часов, и у него еще было достаточно времени в запасе. Льюис лихорадочно думал о сборе вещей и предстоящем перелёте, к которому он вроде бы не был готов спросонья. До Ниццы ехать на машине полчаса (это с пробками). На вилле у него полно всех необходимых вещей. В аэропорту Денвера он закажет такси и доберётся до дома. Об остальном он позаботится позже. Кажется, причин для беспокойства и правда не было. Гонщик осторожно опустился на кровать, положил под голову руку и закрыл глаза.