Natus ex insaniam

Большое зеркало на стене неестественно отливало серебристо-серой гладью, и в мутном отражении удавалось различить некоторые предметы интерьера: кожаный диван, длинный стол, на котором стояла наполовину опустошённая бутылка воды с конденсатом на стенках, здесь же — чёрный лексановый шлем с открытым визором и огромной радугой, проходящей по центру. Большую часть зеркала занимала фигура в чёрном комбинезоне из номекса. Насквозь мокрый тонкий рашгард как вторая кожа обтягивал крепкие плечи, мощный торс, руки с изящными запястьями. Верх комбинезона был расстёгнут и опущен вниз, образуя подобие юбки поверх штанов. Мужчина оглядел себя в зеркале, достал небольшой платок и тщательно вытер блестящую испарину на лбу и подбородке, после чего стянул с запястья маленькую резинку для волос и собрал дреды, падающие на плечи, в небольшой хвостик. Следующим действием он взял со стола напротив свою кепку и, ещё раз быстро взглянув в зеркало, вышел из комнаты на улицу. «Сегодня Льюис Хэмилтон одерживает блестящую победу на трассе Яс-Марина в Абу-Даби и становится восьмикратным чемпионом мира! Льюис, как вам удалось удерживать столь быстрый темп всю гонку, оставляя соперников далеко позади?» Гонщик улыбается какой-то безумной, диковатой улыбкой. В глазах его то и дело бегают чёртики, завладевающие его доверчивым сознанием. Он расправляет плечи, поднимает голову, смотря на мир свысока. Его дыхание ровное, спокойное, он абсолютно доволен собой. В руках он трепетно сжимает тяжёлый кубок: холодный металл отливает позолотой; утончённая статуя, формируя два крыла с пятирядным оперением, огибает овал, соединяясь вверху. Льюис прижимает его к груди, как собственного ребёнка, и чувствует размеренное биение собственного сердца. Он идеально провёл эту гонку и честно выиграл её, не давая никому на треке даже шанса приблизиться к себе. «Я просто делал то, что умею делать лучше всего, — отвечает он одними губами, не слыша собственного голоса, — и выражаю благодарность своей команде и признательность — своим соперникам». С приподнятой над паддоком площадки, предназначенной для награждения трёх лидеров гонки, он не спеша спускается вниз по крутой лестнице, попадает на просторный пит-лейн. Здесь ещё стоит его болид: истёртые горячие шины после сложной гонки, не успевший остыть мотор; казалось, от машины идёт пар. Смуглой рукой гонщик проводит по идеально гладким плавным формам из чёрного углепластика и чувствует, будто касается кожи. К нему подходят все члены команды и поздравляют с победой, поочерёдно пожимая ему руку и крепко обнимая. Обнимая не утешительно, как расстроенного ребёнка, а ликующе, глядя на него с восхищением. Льюис чувствует себя буквально стоящим на вершине мира и удовлетворённо оглядывает единственный обозримый с этой точки кусочек стартовой прямой. Он только что проехал здесь шестьдесят кругов и половину из них — быстрее всех остальных. — Доволен? — словно из другого мира, поверх всех прочих звуков, раздаётся знакомый голос позади Льюиса, и он оборачивается, чтобы узнать, кто посмел нарушить его момент величия и самолобызания. Белоснежно-ослепительная фигура Росберга стоит на фоне ужасающе мрачного ничего — ни паддока, ни подиума здесь уже нет, как будто всё с корнем безвозвратно поглотила тьма. Льюис недовольно морщится и неспешно отворачивается. — Что ты здесь делаешь? — он ставит кубок внутрь болида и скрещивает руки на груди, избегая пытливого взгляда блондина. — Где — здесь? — уточняет Нико, подступая ближе и заставляя Льюиса нервно сглотнуть и искать пути к отступлению. Прямо позади него стеной стояла его машина, и он не мог просто сделать пару шагов и отойти. — Здесь — на твоём награждении, или здесь — в твоём кинестезическом сне? — Да, — бессмысленно отвечает Льюис сразу на два вопроса, чем вызывает у Нико короткий смешок. — Пришёл поздравить тебя с победой. Это ведь то, чего ты хотел больше всего? — двусмысленный вопрос ставит Льюиса в тупик, и он задумывается, прислушиваясь к окружающей тишине, которую нарушает только шуршание комбинезона Росберга. — О чём ты? — произносит Льюис пересохшими губами. — У тебя что, вообще голова перестала соображать после того удара? Не можешь теперь даже элементарно сопоставить одно с другим, — раздражённо произносит блондин, останавливаясь в паре метрах от него. У Льюиса перед глазами вмиг пролетает авария в Монце: Макс проехал по нему, словно каток по свежему асфальту, оставил вмятину на болиде, задел шлем и принёс ему кучу переживаний. В голове рваными отголосками снова зарождается боль, переходящая в монотонное гудение. Его передёргивает от завязывающийся в тугой узел ярости где-то внутри желудка, и он спешно закрывает глаза, погружаясь в себя. Сделать это не так-то просто, пока его испепеляют взглядом и ждут каких-то осмысленных ответов. Этот восхитительный, совершенный мир, который он построил, оказался слишком хрупок и без остатка рушился перед ним на кусочки, сыпался на пиксели, как некачественное аналоговое телевидение. Он, пытаясь унять тремор в руках, зажмурив глаза, тщетно пытается воссоздать свою любимую, но такую неудачливую для него трассу Яс-Марины во всей её точности. Паддок, моторхоумы, расположение трибун — он хорошо помнит этот автодром до мельчайших подробностей, но, открыв глаза, видит перед собой только Нико, который с любопытством и невероятным чувством такта наблюдает за его душевными терзаниями, склонив голову. — Ты и правда выиграл эту гонку, Льюис, — произнёс он, оказавшись ещё ближе, протянул к нему руку, ободряюще сжал плечо, но Льюис тут же отшатнулся в сторону, обожжённый этим прикосновением. — Жаль, что это произошло лишь в твоей голове. Болид позади него в ту же секунду исчезает, как и чёрная гладь идеально ровного асфальта, и вновь он оказывается почти один в собственных иллюзиях, обнаружив, что весь мир из целой вселенной сузился до размеров небольшой комнаты. Вокруг него воздвиглись прочные стены, которые он уже не в силах разрушить. — Боже, ты выглядишь таким… несчастным. Мне аж неловко, что я немного поломал твои мечты, — услышал он острый голос, режущий оглушительную тишину и сердце Льюиса на мелкие кусочки. — Похоже, ты не особо настроен на разговор сейчас, да? Слушай меня… эй! — он щёлкнул пальцами, привлекая внимание гонщика. — Я могу помочь тебе. Найди меня в Ледвилле, на трассе Мотокросс Парк. Запомнил? Найди, и мы поговорим об этом. Льюис бессильно и коротко кивает несколько раз, подчиняясь своей галлюцинации, и в то же мгновение чёрная комната вместе с Нико начинает кружиться вокруг него, недостижимо ускользает вверх и распадается на мелкие бесформенные кусочки пазла, который он так трепетно собирал по крупицам. Гонщик глубоко и шумно вздыхает, чувствуя давление в голове и шее, словно при перегрузках на поворотах во время гонки, и вдруг осознаёт себя лежащим на мягкой горизонтальной поверхности. В его закрытые глаза настойчиво пробивается солнечный свет, он морщится и с трудом разлепляет веки, одновременно чувствует ужасную сухость во рту и целый спектр других потребностей, которые, похоже, уже довольно давно пытается выразить его организм. Льюис вскакивает с кровати, ненадолго теряется в пространстве из-за потемнения в глазах и головокружения, но по инерции идёт в ванную, вход в которую расположен прямо из спальни на втором этаже виллы. Холодный кафель на полу и ледяная вода из крана отрезвляют его, но лучше ему не становится. Наоборот, начинает более явно осознавать вопящий внутренний голос, мозг, который указывает на ноющие боли в нижней части спины, в плечах и мышцах ног, как после тренировки. Сильнее всего, однако, болит голова в области висков. Весь этот комплект выглядит довольно ужасно, и Льюис первые минуты совсем теряется в попытках как-то помочь себе и облегчить страдания. Наконец, он решает спуститься на кухню, и на первом этаже его уже с нетерпением встречает Роско. — Боже, парень… — хрипло шепчет ему Льюис, садясь прямо на деревянный пол, и хватает пса в объятия. — Как ты тут? Клянусь тебе, я больше никогда не буду спать. Никогда… Давай-ка прогуляемся. Время близилось к обеду. Весь строгий режим, который гонщик соблюдал на протяжении всего сезона, усердные тренировки — всё отошло на второй план, так как первоочередным делом оказалось восстановить психоэмоциональный фон и разобраться с головой. Он написал Анджеле, своему физиотерапевту, поздравил с Рождеством, узнал, как дела, и как бы невзначай пожаловался на свои неприятные симптомы, чем вызвал у неё целую бурю негодования, впрочем, умело скрытую за парой злых смайликов. Она тут же вызвалась провести несколько сеансов массажей по его возвращению домой, заставила Льюиса немедленно возобновить пробежки, больше гулять с Роско и кататься на сноуборде. Из этого списка рекомендаций гонщик решил выбрать прогулку в качестве начала терапии и после лёгкого обеда, устроенного из того, что успел купить вчера в аэропорту, позвал бульдога на улицу. Погода не то что бы сильно благоприятствовала долгому хождению, но густой хвойный лес, заваленный снегом, отсутствие людей и чистый воздух вдохновили Льюиса пойти по одному из пеших маршрутов, в избытке представленных вокруг озера Грэнби. Он прилетел в Денвер вчера днём (а в Монако уже в это время была полночь), на такси добрался до виллы на озере и не успел до конца распаковать немногочисленные вещи, как его свалило в глубокий сон. Можно было списать головную боль на сбитый режим, но ноющую боль в мышцах никуда не спишешь, кроме… Гонка. Он вспомнил о гонке, которую блестяще провёл в своём сознании в Абу-Даби. Он вспомнил появившегося из ниоткуда Нико, который велел ему куда-то приехать, но куда — Льюис упорно не мог вспомнить. Около шестнадцати часов он пробыл в какой-то гипнагогии, глубокий нормальный сон периодически сменялся неполным пробуждением сознания вкупе с откровенными галлюцинациями, и он был готов пить уже какое-нибудь сильное снотворное либо не ложиться вовсе, только бы не проваливаться в это безумие снова. Он не решился рассказать об этом ни Анджеле, ни кому-либо из своих близких. Погрузившись в череду затейливых мыслей, он проходил с Роско по лесным предгорным тропам около двух часов и, вернувшись домой, стал думать, что же ему делать дальше. Свежий воздух действительно немного отрезвил голову, боль немного спала, и Льюис резко, почти приступом почувствовал сильнейший голод. Он немедленно облазил все шкафы на кухне: удалось найти консервированные бобы и кукурузу, по полмешка тефа и коричневого риса и целую банку арахисовой пасты. Паста, пролежавшая почти год с прошлого его приезда и выглядевшая довольно мёртвой, тут же отправилась в мусор. Пришлось довольствоваться безыдейно отваренной крупой и фасолью из банки. Обед был так себе, и Льюис после еды сразу же отправился в ближайший город за продуктами. На вилле он планировал жить около двух недель, а чего-то съестного на кухне почти не осталось. Вдобавок у него родилась мысль пригласить в гости родных на праздники, чтобы не нарушать несметную многолетнюю традицию. К Рождеству они, конечно, вряд ли успеют, но к новому году — вполне. В тёплом гараже виллы стоял белоснежный линкольн континенталь, заждавшийся хозяина. Здесь у гонщика был единственный приличный автомобиль, который он мог использовать для передвижения на дальние расстояния. Особняком в дальнем углу, накрытый брезентом, покоился квадроцикл с прицепленной лодкой, но они были актуальны лишь для летних отпусков, а зимние каникулы безучастно проводили в гараже. Льюис отправился в Грэнби — небольшой город, растянувшийся на двенадцать миль вдоль магистральной трассы чуть ниже озера с одноимённым названием. Грэнби был полон туристов в любое время года из-за удачной транспортной развязки и скопления кемпингов и стоянок автодомов в самом живописном месте округа Гранд. Не слишком выдающийся архитектурой и достопримечательностями город мог похвастаться только близким расположением к нескольким озёрам, мелким быстрым речкам, годящимся для сплавов в тёплое время, крупным национальным паркам, протяжённым горным маршрутам для пеших прогулок и, конечно, заманчивым белёсым пикам гор, которые было видно с любой точки. Грэнби изобиловал толпами людей даже сейчас, в декабре, когда температура в вечерние и ночные часы нередко опускалась до нуля по Фаренгейту, и Льюис тесно связывал это с кануном праздников. Туристы наводнили городок своими акцентами, порядками, машинами с номерами соседних штатов (особенно часто встречались Юта и Вайоминг). Тем, кто не любил проводить отпуск в большом Денвере, прилегающие города казались идеальным вариантом для времяпровождения. Среди малоэтажных построек и спальных районов выделялся, видимо, единственный крупный супермаркет в городе. Здесь было больше всего людей, машин, рождественской музыки, доносящейся из колонок, выставленных на продажу срубленных ёлок и пихт, на которые Льюис посмотрел с сочувствием и поспешил зайти в магазин, нехотя окунаясь с головой в шум звучащих песен и гул множества человеческих голосов. Ему потребовалось около двух часов, чтобы закупиться продуктами, пробиваясь через тела людей, и героически выстоять огромную очередь перед кассами самообслуживания. Когда он выходил из магазина, его кто-то окликнул, распознав в нём известного гонщика, выразил своё восхищение и сделал пару довольно неудачных селфи на его фоне. Льюис поспешил побыстрее уехать домой из этого злачного места, галдящего всеми звуками мира. Дорога до виллы занимала не больше двадцати минут. Петляя по извилистым улицам, он выехал на дорогу к шоссе, на удивление пустынную и слабо освещённую фонарями, хотя солнце уже почти зашло за горизонт, и сумерки активно спешили взять своё. Слева от дороги простиралось поле для гольфа, закрытое в это время суток, не освещённое ни одним источником света. Оно разделяло центр города и пригород широким полотном пустынной равнины лишь с парой небольших строений у дороги. В глубине поля чуть поблёскивали остатками золотисто-розового солнечного света два небольших замёрзших пруда — словно огромные глаза, взирающие из земли. Льюис почувствовал волнующий трепет в груди и, найдя съезд к полю, повернул и остановил машину у обочины. Когда он вышел наружу, его объял леденящий морозный ветер, и в этот момент он вспомнил, что слишком легко одет для такой погоды. У него были тёплые вещи на вилле, даже какой-то старый пуховик, но он непредусмотрительно забыл одеться теплее. Всё равно он на машине. В гольф-клубе не было ни единой души, свет в окнах здания не горел, а само поле было обнесено высоким металлическим забором-сеткой. Выскобленная до самого асфальта от снега дорожка к полю огибала сам гольф-клуб и какие-то дурацкие окоченевшие от холода кусты, уводя Льюиса за собой к воротам. Он послушно шёл, поддавшись голосу извне, прислушиваясь к собственным шагам — к хрусту ботинок по насыпному гравию. Вскоре ворота оказались прямо перед ним и гонщик, завороженный, не видя ничего вокруг, осторожно толкнул их. Они были не заперты. Смеркалось очень быстро. Еще пару минут назад Льюис легко различал кратеры искусственных прудов вдали, а теперь уже не мог найти даже их очертания. Еще десяток пройденных им шагов, и белое от снега поле превратилось в тёмный мягкий бархат, которому не было ни начала, ни конца. Он словно оказался посреди огромного ничего и глубоко дышал, дышал полной грудью так долго, что у него немного закружилась голова от переизбытка кислорода в крови. Сумеречное поле поплыло перед его глазами, и всё казалось одинаковым, куда не посмотри — оно раскинулось будто на сотни километров, поглотив и маленький городок, и здания, и магазин, и деревья, и даже высокие горы, обычно неизменно стоящие вдали туманной стеной. Дрожа от предвкушения, Льюис нетерпеливо зажмурился и попытался воссоздать то единственное, что отчётливо помнил из своих снов. Зрачки нервно забегали под опущенными веками: перед ним проплывали все объекты автодрома Яс-Марины, извилисто петлял трек, в нос ударил запах жжённых покрышек. Он стоял на пит-лейне перед высоким заграждением, за которым проносились болиды по длинной стартовой прямой, и почти глох от рёва моторов и трения гладких шин об асфальт. Хрустящий белый настил тоже пропал из-под его ботинок, и что самое важное, ему стало тепло. Нет, ему стало жарко, очень жарко. — Льюис? — позвали его, и он открыл глаза, увидев Питера Боннингтона, своего гоночного инженера, в наушниках на командном мостике под навесом. Тот махнул ему рукой, подзывая ближе. — Ты разве не должен быть на трассе? И почему ты так одет? Гонщик, оглядевшись, обнаружил себя в тёплых штанах и демисезонной куртке, что явно не соответствовало погоде. Обдумывая слова Боно, он снова взглянул за ограждение трассы и понял, что болиды ехали нескончаемым потоком. Их было не десять и не двадцать, а сотни, тысячи, возможно, даже больше. Каждую секунду один из них, выскользнув из ниоткуда, с рёвом мчался мимо мостика и так же загадочно пропадал в никуда. Эти расплывчатые образы машин и монотонный шум действовали на Льюиса совершенно гипнотически, но вдруг он вспомнил еще одну важную мысль. — Питер, где Нико? — он повернулся к инженеру, заставив того вновь отвлечься от своих мониторов. — Ты найдёшь его в гараже. Отдыхает после тестовых заездов. Гонщик немедленно двинулся в сторону гаражей команды и, уже подходя, увидел серебристый болид Росберга с номером «6» над передним антикрылом, на котором тот выиграл свою последнюю гонку пять лет назад. В гараже не было привычной суматохи автомехаников, зато стояла прохлада, спасающая от палящего полуденного солнца Абу-Даби. Зрение медленно адаптировалось к сумраку помещения после яркого уличного света, когда Льюис разглядел в глубине гаража знакомую светлую шевелюру. — Нико? — осторожно позвал он. Блондин, сидящий ко входу спиной, обернулся и привстал с небольшого диванчика. Льюиса как током прошибло, когда он столкнулся со взглядом, который видел много лет назад и который уже успел забыть. Как Нико смотрел на него сейчас и как смотрел тогда, когда заявился к нему домой после последней его гонки — совсем разные вещи. Росберг, словно прочитав его мысли, как-то по-хищному оскалился и протянул бывшему товарищу по команде руку. Когда Льюис, совершенно очарованный этими метаморфозами, подошёл ближе и неуверенно пожал ладонь, Нико с силой потянул его на себя, роняя на диван. Тот инстинктивно попытался избежать падения и выставил перед собой руки, но слишком поздно, и в итоге, перелетев диван, неудачно рухнул прямо на бетонный пол. — Чёрт… — шикнул Льюис, почувствовав боль в локте от удара, которая немедленно распространилась по всей руке и ушла в плечо. — Какого хера ты делаешь? Росберг, казалось, даже не смутился своей выходке. Он немедленно оказался рядом и оседлал бёдра Льюиса, а руками придавил его к полу, уперевшись в грудную клетку. Стало ужасно тяжело и неудобно — Нико весил примерно столько же, как и он сам, и вдобавок крепко сдавил его ноги, нарушив кровообращение. — Ты чего? — хрипло прошептал Льюис, ошалело глядя на бывшего напарника. Он запоздало выставил руки перед собой, пытаясь спихнуть громоздкое тело, перехватить руки Нико, вдавливающие его в холодный бетон, словно каток. — Очень мило, Льюис… — почти утробно проурчал тот, делая акцент на каждом слове, — но я просил тебя приехать в другое место… Забыл? Гонщик, наконец, перестал ёрзать под тяжёлым телом, как ужаленный, и крепко перехватил обе руки Нико своими. Указательным пальцем он чувствовал пульсирующую венку на предплечье напарника и сжал хватку сильнее. В глубине гаража было не слишком светло, но глаза уже привыкли к темноте, и он мог отчётливо разглядеть лицо Нико, его светлую радужку с расширенными зрачками и пару мимических морщин на лбу. — Только попробуй что-нибудь выкинуть, — нахмурился блондин. — Я?! По-моему, пока что выкидываешь здесь только ты, — огрызнулся Льюис и сделал слабую попытку вырваться, когда почувствовал, что руки Нико ослабли и уже не прижимают его к полу так сильно, как прежде. Бёдра под тяжестью чужого тела начали быстро неметь. — Мне больно… — сдавлено признался Льюис и отпустил руки напарника, подводя его к прекращению их неравного спарринга. Он тяжело дышал — больше от жары. На улице было градусов двадцать, но хотя бы ветрено, а в помещении гаража воздух стоял без движения, спёртый и душный. Холодный пол сильно контрастировал с нагретым воздухом, но Льюис успел здорово взмокнуть от этой неожиданной и странной потасовки, в которой он явно проигрывал. Нико, казалось, тоже устал. На его лбу выступили блестящие капельки пота, он дышал чуть чаще обычного и внимательно разглядывал лежащего под ним гонщика. Настолько тихо, что Льюис думал, ему это показалось в звенящей тишине, тот произнёс: — Помнишь… нас? Он помнит. Так явно, как будто это было вчера. Так ярко, как будто это было на трезвую голову. Но их поцелуй навсегда погребён под завесой коньяка, взаимными сожалениями, нелепыми обрывками диалогов в попытке восстановить крепкую дружбу и мрачными взглядами после того самого дня. Ни один из них не мог объяснить себе, почему такое могло случиться именно с ним. Голову Льюиса пронзила резкая боль, он зашипел и поморщился. Нико глядел на него с плохо скрываемым сожалением. Он больше не придавливал напарника к полу, но тот продолжал послушно лежать, как заколдованный. Когда неловкое молчание слишком затянулось, Льюис закрыл глаза в попытке продумать дальнейшие действия. Он боялся, что станет слишком тихо, боялся потерять эти ощущения, которые были у него сейчас, и даже боялся потерять этот вес всё еще сидящего на нём Нико. Нико… Он сконцентрировался, глубже погружаясь в дебри собственного сознания. Даже гонка перестала быть важна для него сейчас, когда он вспомнил, что умудрился потерять своего лучшего друга несколько лет назад. Льюис немедленно возжелал увидеть него снова. Это было жизненно необходимо. И в ту секунду, когда он распахнул глаза, фокусируясь на окружении, его накрыли губы Нико, и вокруг потемнело. Как во сне. Как во сне он жадно искал в этой темноте губы, прикосновение к которым так отчаянно напоминало ему их прошлый поцелуй, который тоже нельзя было назвать случайным. Как во сне позволял напарнику доминировать, и тут же немедленно отбирал контроль и сам накрывал его губы своими, властно запуская в его рот язык. Льюис из последних сил толкнул Нико в грудь и услышал, как у того перехватило дыхание, но это позволило ему, наконец, выбраться из-под тяжёлого тела и более-менее обрести контроль над своими действиями. Жарко стало невыносимо, и гонщик, наконец, с нескрываемым облегчением избавился от тёплой куртки. Чёрная майка под ней, обычно свободно болтающаяся, обнаружилась насквозь мокрая и прилипающая к телу. Нико с интересом наблюдал за напарником, положив руки на колени. Когда тот стащил майку через голову, блондин излюбленным движением запустил пальцы в свои отросшие волосы и небрежно пригладил их назад. Льюис любил, когда Нико так делал, и его сердце тут же трепетно сжалось от приятной ностальгии, а всё остальное отошло на второй план. Британец потянулся за новым поцелуем, и ему казалось, это всё, что сейчас было нужно — снова почувствовать восхитительно податливые губы, жар тела, взмокшего после долгих заездов на треке. Смесь запахов дезодоранта, пота и разогретой резины гладких покрышек болида, стоящего здесь же, в гараже, заставлял Льюиса поверить в то, что происходящее так же реально, как и вся его жизнь. Однако какие-то внутренние опасения родили в нём чрезмерную тревожность. Он боялся упустить Нико снова, боялся позволить ему пропасть и раствориться так, словно его никогда не было. Льюис подцепил пальцами обтягивающую белую ткань рашгарда, притянул напарника к себе ещё до того, как тот успел опомниться, и буквально врезался в напряжённые губы хищным поцелуем, пытаясь заглушить собственное волнение. Нико не противился этому и с готовностью подался вперёд, обхватив руками туловище напарника в районе поясницы. «Что-то не так», — пронеслось в голове британца, когда прохладные, дрожащие руки втиснулись под резинку его спортивных штанов в области ягодиц и нетерпеливо переместились вперёд. Правая рука нашла напряжённый орган и крепко обхватила его, большим пальцем размазывая смазку. У Льюиса сердце забилось как ненормальное, но эти руки вовсе не казались ему чужими. Он хрипло позвал Нико, но тот ему почему-то не отвечал. Тогда же пропало сбивчивое дыхание напарника и исчез жар его тела. Всё, что осталось у Льюиса — это рука, сдавленно сжимающая стоящий член. Его собственная рука. Гонщик спешно зажмурился, ловя остаточные ощущения — отголоски прикосновений Нико, пытаясь запомнить их; склонил голову вбок, где только что покоилась голова напарника, и не почувствовал её на своём плече. Вокруг него летал наэлектризованный воздух, наполненный дурманящим запахом пота и жжёных покрышек, поднимался клубнями вверх. В этой странной субстанции то и дело вспыхивали маленькие молнии, а где-то очень далеко, словно раскаты грома, каждую секунду проносились болиды один за другим. Он открыл глаза и увидел себя самого в большом зеркале ванной. Отражение смотрело на него похотливым взглядом, у него полыхали пунцовые щёки, а губы неестественно блестели от влаги. Проведя по ним языком, он понял, что это его собственная смазка. Голова безобразно закружилась, и левой рукой он кое-как схватился за холодную ручку душевой, чтобы не упасть. Где была правая, он прекрасно знал всё это время. Оглядевшись, он увидел на пальцах руки, на животе и на кафеле под ногами множественные белёсые подтёки. Спустя минут десять, отмыв себя, пол в ванной, умыв лицо, Льюис, наконец, с трудом пришёл в себя. Он помнил, что потерял нить событий примерно после остановки у гольф-клуба, а может быть и раньше, и совершенно забыл, как вернулся домой, поел, выгулял Роско и лёг спать. И было ли это вообще на самом деле? Из-за провалов в памяти он немного заблудился во времени, но чувствовал себя на удивление бодрым, как после продолжительного крепкого сна, хотя на часах было всего пять утра. Льюис спустился, нашёл еще крепко спящего Роско у включённого с вечера газового камина в гостиной и пошёл на кухню за хлопьями с миндальным молоком. Под включённый телевизор и однообразные клипы, прокручивающиеся один за другим, он с наслаждением поглотил целых две порции, а затем, одевшись в тёплое трико, отправился на пробежку ещё до того, как в горах начал затеваться рассвет. В утренние часы в Колорадо было очень, очень холодно. Тонкий слой снега громко скрипел под ногами Льюиса, и это был единственный звук в ледяной тишине предгорья. Ни голосов людей, ни лаянья собак, ни даже мотора проезжающих авто — потому что ничего этого просто не было. Над идеально ровной гладью озера стояла туманная дымка, и с одного берега нельзя было увидеть другой даже при большом желании. Узкий пологий берег, летом заполненный под завязку автомобилями, палатками и домами на колёсах, сейчас был завален только сугробами. Льюис совершал свою экстремальную пробежку по дороге вдоль озера и хорошо видел всё это грустное сезонное запустение. По другую сторону дороги, справа, возвышался густой лес — белый от лежащего на ветвях деревьев снега. Он был сплошь изрезан узкими утоптанными дорожками, где любили гулять и местные жители, и туристы. Выше по склону лес медленно редел, деревья уменьшались в размерах, и в конце концов, исчезали совсем, предоставив горному хребту заслуженное право лидировать в этой борьбе. Было видно и пустой склон, на котором царствовало безлесье — он предназначался для катания на лыжах и сноубордах. Сегодня было Рождество. Льюис вернулся домой замёрзший, но в отличном расположении духа, и сразу принялся отогревать пальцы рук и ног у камина. Бульдог, терпеливо ожидающий возвращения хозяина, напомнил ему о необходимости своего кормления. Уже на кухне, достав из шкафа почти опустевший пакет специализированного вегетарианского корма для собак, который он удосужился взять с собой из Монако, Льюис стукнул себя по лбу, поняв, что забыл вчера купить подобный корм в магазине. Остатков хватало аккурат на один приём пищи, и Роско, больше ничем не обеспокоенный, в отличие от своего хозяина, принялся поглощать еду. Всё было не так-то просто, так как корма, который ветеринар подобрал бульдогу всего полгода назад, в окрестных магазинах, судя по каталогу в интернете, просто не было. Гонщик связался с ветеринаром в мессенджере, и тот предложил ему альтернативную марку, которую удалось найти всего в паре магазинов Денвера и в одном — Сильверторна. — Роско-бой, собирайся, — обратился Льюис к псу, который задумчиво сидел над своей миской, когда та опустела. — Мы едем искать твою еду. На улице посветлело, и, похоже, день обещал быть солнечным. Британец спешно оделся, найдя в закромах гардеробной старенький чёрный пуховик, и тут же обнаружил красный вязаный свитер с белыми снежинками для бульдога, оставленный здесь с прошлого года. Свитер оказался Роско немного мал, но в целом для защиты от мороза это было неплохим решением. К тому же выглядел теперь пёс очень празднично. Льюис был доволен. Навигатор выбрал в качестве ближайшей точки зоомагазин в маленьком Сильверторне, так что гонщик, минуя огромный Денвер с кучей трафика и машин, отправился на своём линкольне по живописной магистральной трассе, разрезающей хвойный лес пополам. Миновав Грэнби, они устремились на юг по единственной на несколько миль проложенной здесь дороге. Лес со временем расступился, и природа отдала предпочтение равнине, раскинувшейся очень широко, с редкой растительностью и небольшими городками на пути. Они проехали несколько таких городков, скопление горных баз, на которых с самого утра уже начали собираться люди целыми группами, прежде чем горы с двух сторон снова надвинулись, и дорога аккуратным серпантином начала петлять по холму, то спускаясь, то поднимаясь. Здесь лесов не было вообще — сплошные каменистые ущелья, резкие обрывы и редко попадающиеся на пути машины. На дороге встретилось несколько вывесок и указателей к водопадам, настойчиво зовущих полюбоваться на красоты природы, но никакого намёка на замерзший водопад или хотя бы реку Льюис так и не обнаружил. Дорога тем временем сделала огромную петлю, объехав особо неосвоенный участок с несколькими горными пиками, и повела на запад. И снова, как по копирке — лыжная база, многочисленные городки. Сильверторн скромно расположился у озера. По размеру он был даже меньше Грэнби, и здесь не было ни пробок, ни толп людей, ни каких-то известных примечательных мест. Природа окрестностей не изобиловала густыми хвойными лесами, но Льюис нашёл, что здесь тоже было не так уж плохо. Он быстро отыскал нужный магазин, благодаря навигатору, и на его счастье нужный корм действительно был в наличии. Поддавшись приподнятому настроению, гонщик взял к тому же собачий пуховик чёрного цвета, который выглядел достаточно брутально, даже если учесть маленькую нашивку с радугой на спине. Роско был немедленно переодет и получил добродушный смех и аплодисменты от очаровательной продавщицы. — Ты всё равно лучше неё, — успокоил пса Льюис, когда они вернулись в машину. Тот покорно смотрел в окно, соглашаясь со своей участью и даже с тем, что хозяин сделал пару фото, позвав его несколько раз по имени. После этих манипуляций пришло время ехать домой. Льюис выехал с небольшой парковки у зоомагазина и направился к шоссе. Теперь даже и навигатор был неуместен — в маленьком городке сложно было заблудиться. Когда он стоял на светофоре, ожидая разрешения поворота, его взгляд привлёк дорожный указатель, объясняющий, как доехать до нескольких населённых пунктов. Денвер, Фриско и Ледвилл. Ледвилл? Он несколько раз повторил название про себя, с удивлением отмечая некое внутреннее дежавю. Ледвилл, Ледвилл. У него болезненно сжималось сердце, пока он яростно рылся в собственной голове. Какое-то смутное неясное озарение буквально заставило его повернуть в другую сторону от дома, проехав поперёк трафика под пассивно-агрессивные гудки клаксона других водителей. Отыскав небольшой придорожный съезд с парковкой, он спешно остановился и принялся гуглить, выясняя, где находится этот чёртов город и какого хера его повело туда буквально против собственной воли. Ледвилл, округ Лейк. 35 миль на юг. Самый высотный город США. Аэропорт, больница, школа… — Бля, — выругался Льюис вслух, повернувшись к Роско. — Трасса для внедорожных гонок. Это про неё говорил Нико? Бульдог склонил голову, драматично прикусив свисающую щёку, и уставился на хозяина, который внезапно перестал находить себе место. От него веяло тревогой и собачьим кормом, и он вёл себя не так, как обычно. Льюис, в который раз поддавшись мгновенно свернувшейся в узел ярости в районе желудка, отбросил телефон на сидение рядом с Роско, рванул с места и устремился по шоссе на юг, в сторону треклятого Ледвилла. Он ехал, наверное, полчаса, прежде чем вдоль дороги начали появляться хоть какие-то намёки на жилые дома. Тёмные горные хребты с белоснежными пиками постепенно вытеснили небольшие холмы со стройными рядами невысоких елей. Узкие извилистые трассы и горный серпантин сменило ровное, широкое шоссе, по обе стороны которого, как грибы, то и дело вырастали дома с симпатичными старомодными фасадами, небольшие протестантские церквушки и типичные для небольших населённых пунктов магазины. Впрочем, по площади Ледвилл оказался гораздо больше всех предыдущих городков. Дорога уходила всё выше по холму, и Льюис не заметил, как оказался на высоте трёх километров над уровнем моря. Настолько плавный подъём, что даже уши не закладывало. Почти проехав весь город насквозь, Льюис вдруг увидел поворот на аэропорт и мотопарк и понял, что почти приехал. Ярость из желудка поднялась выше, превращаясь в тревожное возбуждение, и в области груди мгновенно защемило. Пытаясь унять трясучку в руках, гонщик отчаянно думал, действительно ли он может здесь найти Росберга, и что он ему скажет. И должен ли он вообще что-то говорить? Он попытался вспомнить, как именно они закончили прошлый разговор, и на чём разошлись, но в голову упрямо лезли воспоминания бесстыдного развлечения в гараже автодрома. Льюис отчётливо вспомнил всё в мельчайших деталях, и оттого ему было вдвойне неловко показываться на глаза Нико, будто бы тот мог прочитать его мысли, как открытую книгу. Он остановился перед небольшим домиком на парковке, где больше не было ни одной машины. Неподалёку виднелся гараж с яркой рекламой аренды спортивных байков. Оставив Роско в машине, британец вышел на улицу и отметил про себя, что высота здесь всё-таки чувствуется. Явно было и холоднее, чем в Грэнби, так как холод в первую же минуту пробрал его до костей. Даже пуховик не спасал. На входной двери домика висел график работы парка, и несложными подсчётами Льюис понял, что до его открытия ещё часа четыре. Всё происходящее моментально показалось ему бредом и ошибкой. Он поехал в какой-то сраный городок, поддавшись собственным иллюзиям, понадеялся встретить старого друга, которому здесь явно нечего было делать, и теперь стоит в богом забытом месте, как полный дурак, ожидая непонятно чего. Льюис наградил себя серией мысленных фейспалмов и отправился назад в прогретую машину. Он был голоден и зол на всё вокруг и в особенности на себя. Возможно, из-за того же голода. Недолго думая, он выехал с парковки и вернулся в город, нашёл какой-то маленький итальянский ресторан и немедленно заказал себе веганскую пасту. Естественно, никаких надежд по поводу этой пасты он не испытывал и вовсе не собирался всерьёз рассчитывать, что это будет что-то похожее на его любимое блюдо, подающееся в лучшем ресторане Монако, но это была паста, и пока что этого было достаточно. Ожидая заказа, он необдуманно залез в одну из социальных сетей и нашёл страницу Нико. На последней фотографии, датируемой концом декабря, Льюис увидел самого Росберга, расплывающегося в счастливой улыбке, верхом на зелёном байке «Кавасаки». Он был на какой-то расчищенной холмистой дороге, а в левом нижнем углу виднелся кусок другого байка. Гонщик не узнавал эту местность, но фото было сделано буквально пару дней назад, и похоже, что Нико действительно гонял где-то на мотоциклах. Спустя минут десять Льюис уже уплетал пасту, из-за сильного голода даже приняв её за нечто достойное звания «блюдо года», и продолжал пялиться в экран телефона с открытой фотографией Нико на байке. В голове его происходила борьба между разумом, велящим ему немедленно вернуться домой и начать пить мелатонин для восстановления режима сна, и леденящим голосом, который твердил, что нужно довести дело до конца, раз уж он проделал этот отнюдь не короткий путь. Однако, когда он вернулся к машине, в которой уже посапывал Роско, сомнений больше не оставалось. Повышенная чувствительность, провалы в памяти, проблемы со сном, головные боли — всё это требовало немедленного внимания и лечения. Но если он уедет сейчас, бросив всё на полпути, жалость к себе и чувство вины будет грызть его и дальше и, очень вероятно, улучшение наступит не скоро. Когда непростое решение было принято, и голова заметно прояснилась, Льюис ощутил, как машину буквально покачнуло от сильнейшего порыва ветра. Верхний слой снега взмыл ввысь, закручиваясь в какое-то причудливое маленькое торнадо, а хлипкие молодые деревья, стройным рядом ограждающие парковку ресторанчика от дороги, сильно накренились вбок. Гонщик нахмурился, пытаясь выстроить в голове непростой диалог с воображаемым Росбергом, и совершенно не интересовался разбуянившейся погодой. Спустя минут двадцать, поглощённый мыслями, с чётким пониманием того, что должен сказать, Льюис завёл остывший двигатель и выехал в сторону мотокросс парка. По-прежнему пустынное, словно заброшенное место предстало перед его глазами, когда он приехал к нужной точке. Через лобовое стекло Льюис разглядывал просторный холмистый трек, который неумолимо заносило снегом. Не похоже, чтобы сегодня вообще кто-то планировал кататься. До открытия парка оставалось еще около двух часов, а погода всё больше портилась. Метель, взявшаяся из ниоткуда, должна была привести Льюиса в глубокое огорчение, но он сидел с заледеневшим взглядом, направленным в окно машины, за которым снег шёл уже плотной белой стеной, и разглядеть что-то дальше капота не представлялось возможным. Расширенные от плохого освещения зрачки мелко подрагивали из стороны в сторону, словно их хозяин видел что-то, чего не было на самом деле, либо впал в некий транс. Наконец, удовлетворённо улыбнувшись чему-то, Льюис спокойно закрыл глаза и расслабленно откинулся на спинку водительского кресла, погрузившись в подобие сна. Спустя достаточное количество времени, то ли от взволнованного поскуливания Роско, то ли от каких-то внутренних позывов к пробуждению, Льюис пришёл в себя в остывшей машине и поспешно завёл двигатель, включая обогрев посильнее. Только спустя пару минут он начал вспоминать, где он, и что происходит. Он не знал, сколько прошло часов, но обнаружил себя на парковке, залитой солнечными лучами. Белизна снега со всех сторон буквально ослепила его даже через затемняющее лобовое стекло. Солнце, тем не менее, склонялось к горизонту, и Льюис понял, что уже почти пять. Он нашёл в бардачке солнцезащитные очки и нацепил их, после чего надел на Роско новый пуховик, который уже и не помнил, когда успел снять, и вылез из тачки, заглушив двигатель. Бульдог грузно упал следом, перебравшись через невысокий подлокотник с соседнего сидения. Оказавшись на улице, пёс торопливо убежал к ближайшим сугробам за своей собачьей надобностью. Поодаль стояло несколько машин, но людей Льюис не видел. Его внимание приковывала дорога на треке, практически вся испещрённая тёмными следами от байка. Нет, от байков. Сквозь белое полотно свежего снега тянущимися дорожками проступала тёмно-красная, как венозная кровь, земля вперемешку с глиной, нарушая девственную чистоту этого места. Он услышал стремительно приближающийся рёв двигателя. Спустя пару секунд к нему прибавились еще два. Самих нарушителей тишины он увидел только спустя несколько мгновений — покрытый еловыми насаждениями холм закрывал, видимо, финальную часть трассы. Из-за поворота вывернули три байка: один явно был впереди, два заметно отставали. Лидировал в этом заезде зелёный «Кавасаки», который уже спустя несколько секунд пересёк финишную черту, обозначенную двумя красными лентами на деревьях между разъезженной дорогой. Водитель ударил по тормозам, резко развернув байк носом в обратную сторону, к подъехавшим следом. Льюис, слыша стук собственного сердца, подошёл чуть ближе к треку. Он заметил, что среди этой троицы была девушка: утеплённый гоночный комбинезон не скрывал более уточнённую фигуру по сравнению с двумя другими. Тем не менее, Льюиса интересовала личность только одного участника этого заезда, и он отдал всё своё внимание действиям победителя. Тот, явно страшно довольный собой, принялся крутить «пончики» на байке, режа слух громогласным рёвом мотора. Его фигура была обтянута тёмно-серым комбинезоном с зелёными полосами в тон окрасу мотоцикла и напоминала камуфляж. Голову скрывал полностью серый шлем. С каждым «пончиком» гонщик пересекал падающие на снег сквозь мощные стволы деревьев солнечные лучи, испещряя белое полотно идеальными грязно-багровыми кругами. Льюис внезапно почувствовал сильное желание покататься на байке. Когда победитель остановился и заглушил мотор, британец подошёл еще ближе, настолько, чтобы троица уже могла обратить на него внимание. Похоже, что они пока еще были поглощены случившимся, и он почувствовал себя одиноко, вглядываясь, тем не менее, в фигуру гонщика в сером комбинезоне. Тот слез с мотоцикла, быстрым движением поправляя штаны в области паха, и направился прямо в сторону Льюиса. Его остановил другой гонщик, дружеским движением толкнув в бок, тут же крепко обнял и схватил за руку. Победитель машинально пожал её, хлопнул друга по плечу, но направление его головы всё еще указывало на Льюиса. Тот понял, что его персону заметили и, судя по всему, узнали. У него больше не оставалось сомнений. Почувствовав себя слегка неловко, Льюис стянул очки с носа, убрал их в карман куртки и дружелюбно улыбнулся. Гонщик каким-то растерянным заторможенным движением потянул руки к шлему, чтобы снять его, и у него это удалось не с первого раза. Он отвернулся к своему байку, медленно снял шлем и стянул подшлемник-балаклаву, положив всё на сидение. Когда, наконец, он повернулся, Льюис вздрогнул от испепеляющего взгляда в свою сторону. — Привет, — тихо поздоровался он, и Росберг вежливо ответил ему, в точности отзеркалив его тон. Больше тот ничего не сказал и, судя по всему, даже не собирался. Льюис растерянно смотрел, выглядев, наверное, крайне глупо, искал в глазах Нико хоть что-нибудь, но тот выглядел настолько подавленным и отстранённым, что британец почувствовал ком в горле и не мог выдавить из себя хоть что-нибудь. — Вы оба как ужа проглотили, — заметила девушка, тоже сняв шлем и подойдя к ним. Очень симпатичная блондинка. Парень задорно рассмеялся её шутке и как бы невзначай протянул руку Хэмилтону, чтобы тот пожал её. — Дэн, — коротко представился он, — а это Сара. Мы на сегодня уже всё, ты хотел тоже погоняться? — Звучит неплохо, — выдавил из себя Льюис, совершенно забыв представиться, но, похоже, в этом и не было необходимости. — Скоро закат, — парень кивнул на уходящее солнце, которое незаметным образом уже окрасилось в какой-то багрово-розовый оттенок, склоняясь к линии горизонта. — Трасса очень плохо освещается, ты крайне неудачно приехал. Сможешь через пару дней? — Очень холодно, — заметила девушка невпопад и, махнув Льюису на прощание, побежала к зданию администрации. Льюис буркнул что-то, что не более, чем слова Сары, попадало в тему разговора, и Дэн, поняв, что больше от него ничего не добьётся, поспешил оставить их с Нико вдвоём. Ситуация складывалась крайне странная, и британец понял, что в который раз прогадал с репетицией их разговора и не был готов к такому скорбному молчанию собеседника. — Я, в общем, хочу извиниться, Нико, — наконец нашёл он какие-то дурацкие слова и внимательно следил за реакцией, которой не последовало. — Я повёл себя как кусок дерьма… ты вроде как пришёл поддержать меня, а я выставил тебя за дверь. Я благодарен, на самом деле, я… — Льюис заткнулся, чтобы не ляпнуть чего лишнего, и принялся сосредоточенно вспоминать слова и фразы, которые так щепетильно составлял всего пару часов назад. Голова сейчас больше напоминала коробку с ватой, из которой уже достали подарок. — Я сожалею, что поступил так. Мне очень не хватало наших разговоров. — Заметно, — мрачно изрёк Нико, и хоть это был сарказм, но Льюис внутренне обрадовался, что ему не придётся вести диалог с пустотой. — В любом случае, ты сделал, как считал нужным. Но я тут вообще ни при чём, — Нико отвернулся, чтобы подойти к байку и забрать с него шлем и балаклаву. — Я хотел бы, чтобы мы нормально общались, как раньше, — горячо сказал Льюис, видя, что Нико переключил с него своё внимание. — У меня не было друзей ближе, чем ты. Нико хмыкнул, издевательски улыбнувшись и отказываясь снова смотреть на собеседника. Льюис занервничал, пытаясь импровизированно сказать что-то максимально важное, что задержит того еще хоть ненадолго, пока он не придумает какие-то более подходящие для такого случая слова. — Я реально не думаю, что нас с тобой ещё что-то связывает, — резанул Нико словами, и Льюис опять почувствовал пресловутый ком в горле. Он захотел исчезнуть, провалиться под землю. Может быть, отмотать время чуть назад и не начинать этот разговор. Но не так, не так. Всё разом померкло, став одинаковым цветом с серо-зелёным комбинезоном перед его глазами. То мгновение, когда Нико, забрав шлем, проходил мимо него, слегка задев его плечом, стал длиннее, чем вся жизнь Льюиса до этой секунды. Он сжал кулаки, впиваясь коротко остриженными ногтями в ладонь прямо до мяса, пытаясь замедлить время, если только это было возможно. Уши наполнились каким-то гулом, как при головокружениях, и он буквально перестал слышать всё, что слышал раньше. Глаза наполнялись чернотой, поглощая парк, здание, байки, грязный снег с кроваво-красными кругами. В голову словно проникла длинная острая игла, задевая всё самое важное на своём пути, она внедрялась всё дальше и дальше, натыкаясь на новые участки, задавая необычные ощущения, которые он не знал до этого, и остановилась только тогда, когда пронзила, раскурочила голову насквозь, выйдя с другой стороны. Сконцентрировавшись на этой острой боли, Льюис не мог больше думать ни о чём, и сквозь душераздирающий гул начал вновь распознавать стук собственного сердца. Равномерный, тихий стук, разнящийся с безумием, сконцентрированным в голове. — Идёшь или как? — раздался голос, как из воды, позади него. Пока он соображал, показалось ему это или нет, гул в ушах заметно утих, и он смог различить скрипящие шаги по свежему снегу, направленные в его сторону. Усилием воли он заставил себя обернуться, чтобы ещё раз увидеть эту фигуру в комбинезоне, шлем, который крепко удерживала правая рука, бесстрастное лицо Нико. На какую-то долю секунды в его глазах он прочитал сожаление. — Ну, хотя бы ты понял, каково было мне, когда ты меня выставил, как последнюю шавку. Пошли, мы собираемся заехать с ребятами в бар. Ты где остановился, кстати? Иглу из головы вытащили. Льюис готов был врезать по этой наглой роже, на которой почти никогда не отпечатывались эмоции, но что-то остановило его. «Неправильно требовать от других чего-то, когда сам не идеальный» — решил он. Он чуть не ответил, что не собирается ни в какой бар, но чёртов манипулятор Нико всё продумал и вполне легко мог попрощаться и уехать в закат. Со свинцовым сердцем он буркнул, что его дом в другом городе, довольно далеко, и Росберг на это ничего не ответил. В бар всё-таки пришлось ехать. К тому же, туда пускали с собаками.