Вальдмеер и Ко. Драбблы и мини

Поднимаясь на палубу «Верной звезды», Олаф Кальдмеер хорошо представляет, что увидит. Но все равно все как впервые. Тела — изломанные, чудовищно вывернутые, разрубленные марикьярскими клинками от плеча до пояса; оторванные ядрами руки; смотрящие в пустоту, залитые кровью глаза. Как похоже на палубу «Ноордкроне»! Сердце болезненно сжимается. Кто бы ни командовал кораблем, всегда гибнут обычные моряки, исполнявшие свой долг перед родиной. Как выполняли приказ Адольф, Бюнц, тот смешной паренек — Йозеф. И этот юнец, с льняными волосами, с лицом, перемазанным копотью, мимо которого адмирал только что прошел, перешагнув лужу бурого цвета, натекшую из разорванного живота, тоже выполнял приказ. Приказ подлеца, наделенного властью. — Простите, не успели прибраться, — галантно замечает подошедший Вальдес. — Знаете, абордаж — это всегда так неопрятно. Растрепанные волосы, сумасшедший взгляд, запятнанная кровью рубашка — чужой кровью. Как он сейчас похож на одного из персонажей древних сказок родины — того, что управляет судьбой воинов — забирает жизнь у одного и приносит нежданное спасение другому. Как им сегодня. Но нет, у тех духов были волосы золотого цвета. Когда Олаф видит Вернера Бермессера, забившегося за спины своих офицеров, трусящего, и все же нахального, в голове словно в один миг выключаются все мысли, остается только легкий шум крови в висках. Вальдес предлагает присесть. Слава долетают как через пелену, а события летят все быстрее, не задерживаясь в сознании. Суд, астэры, принявшие облик до боли знакомых людей. Ужас в глазах Бермессера. Это приводит разум в более-менее нормальное состояние. Остаются даже силы настоять, что пленные не должны видеть, как будут повешены их командиры. И тут же адмирал замечает, как двое высоких марикьяре отделяют Бермессера от группы офицеров. Страх уходит с ненавистного лица, его заменяет самодовольная усмешка. Плечи у Вернера самопроизвольно расправляются, он уже торопливо шагает впереди конвоиров. — Господин Вальдес, что это значит? Вы решили все же соблюсти интересы Талига? — холод в голосе, а в глазах непонимание. Стоять становится все труднее — после крепости он еще не может слишком долго ходить. Вице-адмирал подбрасывает кольцо, изумруд сверкает в свете закатного солнца. Время от времени он отрывает взгляд от кольца и любуется другим видом — не менее завораживающим: появлением новой извивающейся в воздухе фигурки, стремительно взмывающей вверх. На лице пляшут отблески багрового света, придавая безмятежному выражению какой-то зловещий вид. Отвечает он спокойно и неспешно: — Ну почему же. Просто я решил, что удовольствие надо растянуть. Захватить «Верную звезду» и повесить моего дорогого Вернера в один день — это непозволительная расточительность. Моя бергерская половина этого не одобрит, — он бросает цепкий взгляд на Кальдмеера, и безмятежное выражение исчезает с его лица, сменяясь беспокойством. — Вы должны были сказать, что плохо себя чувствует, а не геройствовать. Пойдемте. И, бесцеремонно подхватывая пленника под руку, ведет его прочь. «Астэра», легендарный корабль Бешеного, изнутри оказывается совершенно обычной. Сил у Кальдмеера осталось мало, и поэтому он позволяет Ротгеру и догнавшему их Руппи уложить себя на койку в чьей-то каюте. Сон приходит почти мгновенно — даже не сон, а тяжелое забытье, без видений и мыслей. Из темноты его вырывает какой-то звук. Крик человека, отчаянный и высокий. Кальдмеер открывает глаза, несколько раз глубоко вздыхает. Воздух каюты пропитан запахам дерева и смолы. В небольшое окно бьют лучи солнца, пронзают полумрак каюты, рыжими пятнами ложатся на пол. Освещают стол, заваленный картами и бумагами, просвечивают сквозь полог койки матовым сиянием. Темно-красные панели какого-то незнакомого, видимо, южного дерева на стенах. Всего этого он вчера не заметил. Каюта капитана. Надо поблагодарить. Где же спал сам Вальдес? Неудобно получилось… Быстрая сумятица мыслей вытесняет из сознания кошмар, заставивший проснуться. Тело дает о себе знать — очень хочется пить. На столе обнаруживается кувшин. А также именной кубок Вальдеса — вот еще одно подтверждение. Кальдмеер наполняет кубок и пьет, у воды привкус металла. Режущий слух вскрик заставляет руку на мгновение дрогнуть. Вода плещется на пол, расплываясь по доскам темным пятном. «Не сон», — мелькает в голове мысль. Забыв надеть что-нибудь поверх рубашки, Кальдмеер выскакивает из каюты. Поднимается по деревянным ступеням лестницы, почти не останавливаясь. Ступает на теплую под солнцем полудня палубу. И вновь вздрагивает от уже не крика, скорее хрипа, булькающего, страшного. Вернер Бермессер, висящий на вывороченных за спиной руках, тяжело, с трудом дышит. Его обступили несколько марикьяре из абордажной команды. Кто-то довольно смеётся. Кто-то натягивает верёвку, поднимая тело повыше, и предатель-адмирал зажмуривает слезящиеся, покрасневшие глаза, рот искривляется. Наверное, он кричит, но Олаф не слышит больше ни звука. А потом Кальдмеер видит Вальдеса, которого сразу не заметил. Вице-адмирал стоит к нему спиной, в расслабленной позе, ветер шевелит черные кудри, прихотливо разбросанные по белому шелку рубашки. Он с интересом наблюдает, не отводя взгляда. Сердце Олафа бьется ещё быстрее, из легких будто разом выталкивают весь воздух. Не может быть! Пусть это последний подлец, на почему Вальдес не остановит издевательства и просто не повесит? «Неужели он наслаждается зрелищем?» — холодком отзывается мысль в позвоночнике. Слов не нашлось. Кальдмеер просто подошел к вице-адмиралу вплотную и рванул за плечо, поворачивая к себе. В голове стучала кровь, наверно, поэтому голос показался чужим. — Господин Вальдес, прекратите это! — не просьба, требование. Бешеный не удивился, не сбросил руки с плеча. Он посмотрел Олафу в лицо и улыбнулся. Кальдмееру стало не по себе от безоблачного спокойствия его больших черных глаз. И жуткой улыбки на красивых губах. Таким вечно веселого адмирала Кальдмеер еще ни разу не видел. — Зачем? — В глазах полукровки удивление. — Вам жалко моего дорогого Вернера? Или опасаетесь, что та же участь постигнет и остальных? — Это отвратительно и бесчеловечно! — губы непроизвольно кривятся, в глазах омерзение. А с лица Вальдеса вдруг исчезает спокойствие. Его заменяют злость и раздражение. — Не вам вспоминать о благородстве… Его прервал вопль Бермессера. Олаф обернулся. Палач — назвать иначе абордажника, мучающего беспомощного пленника, адмирал не мог — выпустил верёвку, позволив телу рухнуть с высоты вниз. И теперь Вернер ничком лежал на палубе, не в силах пошевелиться. — Заткните его уже! — рявкнул на абордажников Вальдес. — Пойдемте отсюда, господин адмирал, — добавил он уже спокойным тоном. — Не раньше, чем это безобразие будет остановлено вами, — Кальдмеер не двинулся с места, только взгляд стал холодно-отстраненным. Он не знал, заметил ли его Бермессер, но сам-то он хорошо видел дрожащие, словно от едва сдерживаемых рыжданий, плечи врага. И зрелище это было отвратительным. — И все-таки вам придется пройти в каюту, — Ротгер оскалился в безрадостной улыбке. — Примените силу? — уступать адмирал не собирался. — Если потребуется. Дался вам Бе-Ме! Неужели вы его жалеете? Он этого не заслужил — умереть легко. — Вальдес направился в сторону лестницы на нижние палубы, — поговорим в более удобной обстановке. И наконец-то отдал приказ: — Отведите этого в трюм! На сегодня все! Вальдес, плотно закрыв за собой дверь, тут же уселся на край стола, явно желая продолжить разговор. — Так когда вы намерены закончить вашу месть? — лед во взгляде адмирала цур зее мог заморозить любого, но не Вальдеса. Тот широко улыбался, только глаза были злые. — Я думаю, при должном обращении мой дорогой Вернер проживет еще неделю. До Хексберг примерно столько же, если ветер будет прежний. — Вы можете просто повесить его. Как поступили с остальными. — Даже после всего, что случилось, вам жаль Вернера? Лишь потому, что вы соотечественники? Родная кровь? — колюче рассмеялся вице-адмирал. — Мне не жалко его. Но даже такой мерзавец — человек, — Кальдмеер устало потер виски. — Вальдес, чем вы после этого будете отличаться от таких, как Бермессер? — А вы гуманист, господин Кальдмеер! — улыбнулся вице-адмирал уже открыто. Он поднялся и направился к выходу, обернулся на пороге. — Если вам неприятно наблюдать, воздержитесь выходить из каюты до прибытия в порт. Руперт появился через полчаса, принес обед. — Господин вице-адмирал сказал, что вы желаете обедать здесь, — неуверенно пояснил он. — Да, это так. Спасибо, — сухо поблагодарил Кальдмеер. — Руппи, где ты ночевал? Я тебя сегодня не видел. — Вместе с Луиджи Джильди и господином Вальдесом. — А Бермессера ты видел? — прервал адъютанта адмирал. — Да, утром на палубе. Он получит то, что заслуживает! — горячо воскликнул Фельсенбург. Кальдмеер тяжело посмотрел на него. Молодость всегда рубит с плеча, не задумываясь ни о чем. С Руппи спорить бесполезно. Но неужели и Вальдес, который старше больше, чем на десять лет, так ничему и не научился? — Руппи, передай господину Вальдесу, что я прошу его зайти ко мне вечером. Весь остаток дня Кальдмеер обдумывал предстоящий разговор. Переубедить Вальдеса следовало во что бы то ни стало. Вся эта история была мерзкая, грязная. Пусть Вернер заслуживал смерти — но не такой. Позволить замыслам Вальдеса воплотиться — и никогда не будешь чист совестью. Еще и этот груз будет с ним до конца дней. Не слишком ли много? Словно ему погибшего флота не хватит! Вечерело, над морем пополз туман. Кальдмеер присел в кресло и поплотнее укутался в плед — старые раны некстати давали о себе знать. Вальдес вошел без стука. Поставил на стол кувшин и бокалы. Тускло блеснуло разливаемое вино. Красным. Похоже на кровь. — Так зачем вы позвали меня? — Ротгер вручил задумывавшемуся адмиралу цур зее полный бокал и присел на постель. — Не то, что бы я был против провести вечер с вами, но раньше вы меня не приглашали! — Я хотел поговорить. — В глазах Вальдеса смешливые искорки, а на губах улыбка — вот все, что видит адмирал. — О смысле жизни? — поинтересовался Бешеный. — Или о любви? — О любви? — чуть удивился адмирал. — Да, пожалуй, и об этом тоже — Вот как? — Вальдес неуловимо подобрался, будто зверь, увидевший добычу. — И с чего вы предпочитаете начать? — Со смысла жизни. Я хотел спросить — в чем он для вас? — Кальдмеер смотрел прямо, подчеркивая, что вопрос не риторический. — Смысл? В жизни? — очень натурально изумился Вальдес. — Никогда бы не подумал, что он тут есть. Правда, моя бергерская половина считает, что смысл можно найти в священных книгах, если хорошенько поискать. Но я не склонен в это верить. — А справедливость? Или: долг, милосердие? — зашел с другой стороны Кальдмеер. — Справедливость относительна. Долг — тоже. А милосердие… Зачем вы защищаете Бермессера? Разве вы не хотите справедливости? — Не говорите ерунды, — оборвал его Кальдмеер. — Вы знаете, что я имею в виду. — Думаете, моему дорогому Вернеру знакомо милосердие? — Нет, но это ничего не меняет. А вам оно должно быть знакомо. Вы не отправили раненого пленника в тюрьму. Даже когда узнали, кто я. — Ну, это совсем другое дело, — Вальдес смотрел куда-то в сторону. — Не ставьте себя с ним на одну доску. Для него я бы никогда такого не сделал. — Я правильно вас понял, что для меня, — Кальдмеер выделил последнее слово, — вы сделаете некоторые уступки? — Для вас… — задумчиво согласился Бешеный. — Но не для всякой швали. И не просите. — Ты видел, как Бе-Ме корчился и плакал, когда ему фитили между пальцев зажгли? — звонкий голос Руперта хорошо слышен даже через дверь. И не только его голос. Можно подумать, крики Бермессера не долетают с палубы вниз, в каюту адмирала! Олаф слышал их и готов беспрерывно благодарить Создателя, что тот хотя бы избавил его от описываемого Фельсенбургом зрелища. — Нет, я на это смотреть не собираюсь! — Луиджи. Голоса удаляются, а Кальдмеер лежит в постели с открытыми глазами, и старается не представлять. Но яркая картинка сама встает перед глазами, даже если и не вспоминать, как Вернер, срывая голос, просил своих мучителей прекратить пытку — напрасно. Так начинается второй день. Вальдес заходит поболтать и выпить кэналлийского. Весь вечер Кальдмеер молчит, односложно отвечая на прямые вопросы. Бешеному так и не удается разговорить адмирала. Уходит он злой и раздосадованный. На ком он срывает свою злость, сомневаться не приходится. Олаф начинает жалеть о своём поведении, когда вновь слышит крик — он не привык и привыкать не собирается. Он вздрагивает и бросается к двери, понимая, что сейчас может убить, и кого он убьёт, Вальдеса или Бермессера, ещё вопрос… Дверь в каюту оказывается заперта. Утром третьего дня Кальдмеер вышел на палубу подышать воздухом. Свежий ветер пахнул в лицо, весело потрепал по волосам. Спокойное море под яркими лучами солнца было синего цвета, столь редкого в этих широтах. Кальдмеер улыбнулся светилу и присел на бухту каната — долго стоять было по-прежнему тяжело, а уходить в полумрак вальдесовской каюты не хотелось… Наверное, два матроса не заметили адмирала. Иначе не завели бы при нем разговор. — Что, жив еще тот гусь? — голос хриплый, его обладатель не один десяток лет ходил по северным морям. — Жив, хотя недолго ему осталось! — говорит совсем еще мальчишка, голос звонкий, летящий. — Бешеный, как дрикс будет совсем плох, обещал заставить потанцевать на рее. — Не только его надо бы. У нас есть птицы и покрупнее, — одобрил собеседник. — Адмирал их? Ну, это вряд ли. Ему Вальдес каюту даже уступил, — молодой засмеялся. — И на что только позарился? Не адмирал — кости одни. — Не болтай! — шикнул старший. — Не твоего ума дело! А услышит кто — Бешеный и с тебя шкуру спустит! Услышав начало разговора, Кальдмеер хотел было подняться и уйти. Но не успел, а потом не счел разумным. Быстрее забилось сердце, гулом отдаваясь в ушах. В голове не хотели укладываться слова талигойцев. Могло ли это грубое предположение о природе расположения Вальдеса оказаться верным? Тот искренний интерес к их беседам, часто излишне сильное беспокойство, все те теплые улыбки - рождаться не из дружеского расположения и уважения равного к равному, а... Как же это… Не может быть… Кальдмеер отмел ненужные мысли, сосредотачиваясь на главном. — Ну что ж, Ротгер Вальдес, теперь я знаю, как нужно вести разговор с вами, — чуть слышно произнес адмирал, грустно улыбнувшись. Когда Вальдес вошел в каюту, Кальдмеер стоял у окна, отвернувшись. Он не ответил на приветствие, и Ротгер коснулся рукой его плеча, привлекая внимание. Олаф обернулся, внимательно и серьезно посмотрел в лицо собеседнику. — Вальдес, я прошу вас, прекратите наконец эти морисские пытки, — адмирал собран и спокоен. — Господин Кальдмеер, вы снова о том же! Нельзя ли найти другую тему для разговора? — вздохнул Бешеный. — Что я должен сделать, что бы вы исполнили мою просьбу? - выделяя первое слово. Вопрос задан. Кальдмеер напряженно всмотрелся в злое лицо, пытаясь найти ответ. Надеясь и одновременно опасаясь, что Вальдес не поймет, а предположение ошибочно. — Что… — задумчиво протянул Вальдес. А потом в бездонных глазах появилось недоумение, затем обида. И ярость. — Да как вы могли!.. Я… Леворукий вас побери! — Бешеный резко развернулся и выбежал из каюты. Громко хлопнув дверью. Адмирал устало потер виски. Сердце почему-то щемило, а на душе было тоскливо. Несколько минут спустя раздается пистолетный выстрел — и тело Вернера Бермессера идет на корм рыбам.