Плен

Через четверть часа адмирал уже садится в свою карету. Стенки обиты пурпурным атласом, а рамы и ручки блестят золотом, так что холодной северной зимой, бедной на краски, это именно то, что нужно, чтобы почувствовать себя где-нибудь на юге. Дверца открывается, впуская внутрь холодный воздух. Неловко поднимая скованные ноги, вваливается Бешеный, тут же шлёпается на мягкое сиденье. — Остальных доставьте в мой особняк к вечеру, — отдает Олаф приказ капитану. Его что-то ведёт, он старается ни о чем не думать. Карета трогается, они выезжают со двора, за окнами проплывают фасады домов. От дыхания на стекле оседает изморозь, и скрывает от взглядов серый зимний день. Они молчат, лишь смотрят друг на друга. Наконец, адмирал произносит: — Позволите оказать вам гостеприимство? Теперь моя очередь, — на душе у него впервые за сегодняшний день легко — и кошки его знают, от чего! Вальдес ничего не отвечает, только скалится в белозубой улыбке, и подбирает под себя посиневшие от холода ноги, в попытке сохранить хоть немного тепла. Кальдмеер улыбается — наверное, весьма глупо, и, привстав, снимает с себя плащ, и набрасывает его на плечи вице-адмиралу. Дорога до дома не близкая. Он слушает перестук колес, смотрит, как черноволосая голова качается в такт движению кареты. За окном сгущаются сумерки. Вальдес чуть согрелся, щеки порозовели, и на его волосах в подрагивающем свете лампы маленькими солнцами сверкают капли воды. Олаф встречается с вице-адмиралом взглядами, и быстро отводит глаза. Не то, чтобы он был смущен, просто… слишком уж чёрные, бездонные у Вальдеса глаза, затягивающие. А он изменился за эти годы. Или это только результат долгого заключения? Осунулся, исхудал. Теперь, когда он улыбался, глаза уже не смеялись, а оставались холодными. Впрочем, возможно, дело было в том, кому он улыбался. — Сколько прошло с нашей последней встречи, господин… — Кальдмеер запинается — называть собеседника по званию, данному страной, которая больше не существует — и не без помощи Олафа! — явно не стоит. Только после неловкой паузы он называет собеседника по фамилии. — Много, господин адмирал, — усмехается Вальдес. — Слишком много. И времени, и событий. Под его пронзительным взглядом Кальдмееру хочется отвернуться. А Вальдес натягивает повыше сползший было с плеча плащ, и добавляет: — Мы с вами не виделись уже два года. В воздухе звенит напряжение и звучит непроизнесённое. Кучер придерживает лошадей: они въезжают во двор. За окном кареты проплывают чугунные решётки ворот, солдат, придерживающий створку. Что поделать, сейчас в городе неспокойно, и особняк адмирала охраняют самые надежные части. Дверцу кареты предупредительно распахивает молоденький адъютант, протягивает руку, помогает выйти. Олаф досадливо отмахивается, выходит сам — вот ещё, он что, немощный старик или дама? — а потом смотрит, как тяжело ступает на промерзшую землю Вальдес. Когда тот подхватывает свои цепи руками, плащ падает на землю, и фрошер неловко изгибается в безуспешной попытке его подхватить. Когда Кальдмеер на крыльце оборачивается, он видит, как брезгливо его адъютант Рихард поднимает плащ, а потом с ненавистью смотрит в спину Вальдесу. Олаф поручает фрошера своей домоправительнице, дородной женщине с добрыми светлыми глазами, которая только ахает и всплёскивает руками при виде оборванца в кандалах, оставляющего мокрые следы на паркете. Потом Кальдмеер сидит в своем кабинете, неспешно потягивает горячее вино с пряностями, и думает, что же он будет делать дальше. Сейчас он уже не понимает, что заставило его привезти Вальдеса в свой дом. Может быть, кратковременное помутнение рассудка? Ну, конечно! — он усмехается. Не стоит пытаться обмануть себя, это безнадёжно. И все же, что теперь делать с этими нежданно-негаданно спасенными буквально из петли фрошерами? Олаф как раз вспоминает, что остальных бунтовщиков должны привезти этим вечером. Хочется закрыть лицо руками, прячась от всего мира, а лучше — выпить еще два-три бокала вина и лечь спать, ни о чем не думая и не беспокоясь до утра. Но этим планам не суждено сбыться, и Кальдмеер расправляет плечи, когда слышит негромкий стук в дверь. Вальдес, как и было приказано Марте, вымыт, одет и, наверняка, уже накормлен. Он усаживается в кресло, запахивая разъехавшиеся полы халата. Это ало-золотое безобразие Кальдмеер когда-то получил в подарок от Фельпского посла — и убрал с глаз долой, считая вытканную золотыми нитями ткань слишком помпезной. А теперь вот видит на фрошере. Ему идет, думает Олаф. Он смотрит, как тяжелые, влажные еще после купания пряди падают на плечи Вальдеса, как скользит гладкая ткань, обнажая запястья с темнеющими следами от кандалов. — Так что вы хотели узнать у меня, господин адмирал? — прерывает его размышления Вальдес. Он вертит головой, осматривая обстановку кабинета, прищёлкивает языком, глядя на картины в золочёных рамах, мраморные статуэтки в углах, и Кальдмееру хочется сказать, что вся эта роскошь досталась ему от прежнего владельца особняка. Но он говорит совсем другое: — С чего вы взяли, что я хочу что-то узнать? — Посудите сами, господин адмирал, — Вальдес тянет слова, в глазах у него прячется насмешка, — чего еще ради вам сначала выносить нам приговор, а потом — спасать из петли? Кальдмеер молчит, не зная, что сказать, и фрошер воспринимает это как признание своей правоты. — Отсрочка в исполнении приговора, горячая вода, хорошее вино… и вот я уже хочу жить дальше, жить хорошо и долго, и ради этого готов сообщить вам совсем, совсем незначительные, сведения… — негромко перечисляет он, поглаживая ладонью лакированный подлокотник и криво улыбаясь. Выдыхает досадливо: — Создатель, как это старо! — Что ж, если вы все уже поняли, можете начинать выкладывать свои незначительные сведения, — теперь улыбается уже Кальдмеер. На самом деле ему хочется смеяться — настолько забавна, невозможно забавна эта ситуация. Вальдес вдруг становится серьёзным, он подаётся вперед, напряжённый, как натянутая струна, и в перекошенном лице не остается и тени прежнего ленивого спокойствия: — Вам, господин адмирал, придется применить какие-нибудь другие методы, — чеканит он, — клещи, железо, дыбу… Потому что ваше лицемерное милосердие на меня не действует! — на последних словах его голос срывается.