Плен

Во дворце Дюссельдорфов, который теперь, после восстания, называется по-новому (но Кальдмеер совершенно не помнит — как), идёт заседание Военного Суда. Судей трое — этого, по нынешним временам, вполне достаточно, чтобы законно вынести смертный приговор, а других сейчас и не бывает. Адмиралу, как командующему всем флотами и правой руке кесаря, досталась честь занять председательское кресло. Процесс слишком важен, слишком символичен, чтобы доверить его кому-либо другому. А кесарь, что мог бы сам вершить суд, сейчас в столице. Три убелённых сединами офицера сидят за длинным столом, покрытым красной бархатом. А по другую его сторону, с закованными в кандалы ногами и руками, окруженные конвоирами, стоят преступники. Вина их не нуждается в доказательствах — они сами признались в том, что убили не одного солдата Кесарии, а также сражались недостойными средствами. Да они и не офицеры больше: после того, как Дриксен захватила центральные области Талига и вошла в Олларию, после того, как разрозненные армии капитулировали одна за другой, продолжившие сражаться — мятежники. Мятежников не берут в плен, их предают справедливому суду и вешают. — Не знал, что вас так быстро помилуют! — Вальдес кривит губы, выплёвывая слова. Он стоит посреди огромного зала, ближе всех к столу судей, и голос его гулко отдается в каменных сводах. Держится он непринуждённо — плечи расправлены, голова гордо вскинута. И даже цепь, соединяющую ножные кандалы с ручными, он придерживает так, будто она совершенно ему не мешает. Жалкие, грязные лохмотья, когда-то бывшие батистовой рубашкой, едва прикрывают исхудавшее тело. Но глаза горят по-прежнему ярко, как в те времена, когда Бешеный еще стоял на мостике своей «Закатной твари». — Да еще и снова назначат адмиралом! — удивляется Вальдес, разводя руками в стороны, насколько позволяет длина цепи. — Неужто у Дриксен опять появился лишний флот? — сокрушённо качает он головой, будто сочувствуя новому монарху и его правительству. Раздаются хриплые, нестройные смешки — это скалятся стоящие чуть позади него четверо оборванцев, тоже когда-то бывших блестящими офицерами... Конвойный зло пихает одного из них, заставляя соблюдать приличествующую моменту серьёзность — сейчас, выслушав последнее слово подсудимых, судьи вынесут приговор. — Господин Вальдес, перейдемте от личных вопросов к делу, — Кальдмеер говорит совершенно спокойно, даже скучно, и на провокацию со стороны фрошера не реагирует. Ему холодно, несмотря на то, что поверх мундира из шерстяного сукна он накинул плащ — на улице в свои права совсем скоро вступит зима, а из высоких стрельчатых окон сквозит. Запахнув поплотнее полы, он продолжает: — У вас еще есть возможность раскаяться и ходатайствовать о смягчении приговора, — он прекрасно знает, что Вальдес никакого снисхождения просить не будет, да и смягчение приговора — лишь замена повешения на расстрел, но он должен сказать то, что положено. Ему как-то муторно на душе: болит голова, и хочется оказаться подальше отсюда, где-нибудь среди бескрайних полей, покрытых серебрящимся на тусклом северном солнце снегом; вдыхать чистый, морозный воздух и ловить ладонями медленно опускающиеся снежинки... А не выносить здесь смертный приговор Бешеному, нагло скалящемуся в лица судьям! Звук упавшего пера вырывает Кальдмеера из грёз, заставляя вернуться к реальности. Клякса расплывается по гербовой бумаге приговора, на котором заполнены уже все строки, кроме подписей судей, да печать ещё не приложена. Олаф досадливо морщится, и откладывает лист подальше от себя. Внутри нарастает раздражение — на свое неловкое движение, на коллег, молчащих, будто воды в рот набрали, на талигойцев — просто за то, что они здесь!.. Тяжелым, вязким комком оно сворачивается под сердцем, и вот-вот должно вырваться наружу, дай только повод. Ждать больше нечего, и Кальдмеер оборачивается к своим коллегам. — Господин Штерн, господин Янсен, — говорит он, — каково будет ваше решение? — Они заслуживают самого сурового наказания, — отвечает барон Штерн, маленький сухонький старичок с трясущимися, скрюченными подагрой ручками. — О снисхождении не может быть и речи, — поддакивает ему маркиз Янсен. Он из новой знати, и поэтому во всем пытается подражать «настоящим» аристократам. — В таком случае, господа, — адмирал подвигает бумагу поближе к себе, ещё раз пробегает глазами по именам уже осуждённых, — подсудимые признаны виновными по всем пунктам обвинения, и должны понести наказание. Он поднимает глаза, вглядывается в лица талигойцев — сам не зная, что желает увидеть на них — конечно, кроме ненависти, и, может быть, безнадежности, там ничего нет. Тогда он встаёт и начинает зачитывать приговор — сбиваясь на длинных формулировках, запинаясь на столь любимых крючкотворами словах, а под конец и вовсе опуская целые предложения. Никто не обращает на это внимания — талигойцам всё равно, судьям тоже — они хотят побыстрее вырваться из этого холодного, продуваемого сквозняками помещения, сесть в кареты и поехать в свои особняки, к тёплым каминам и горячему вину. — ... приговариваются к смертной казни через повешение. Приговор надлежит привести в исполнение немедленно, — наконец завершает чтение Кальдмеер. — Быстрей бы уж, чего там копаться! — бурчит себе под нос один из фрошеров, совсем тихо, но эхо гулко разносит его слова по залу. Он поёживается, пытаясь плотнее закутаться в обрывки рубашки — у нее не хватает одного рукава. Кальдмеер смотрит на его светлые, почти пшеничные волосы и думает, что это, должно быть, Аларкон. Среди фамилий была такая. —Капитан, приведите в исполнение, — приказывает Кальдмеер начальнику конвоя. Тот молодцевато щёлкает каблуками и рявкает во всю свою лужёную глотку на подчинённых. По залу катится грохочущий отзвук. Фрошеров, немилосердно подталкивая, выводят во внутренний двор. Идти недалеко — всего-то спуститься по лестнице, начинающейся прямо из зала. Глубокий каменный колодец окружает их мрачной стеной. С неба падают пушистые снежинки, с каждым мгновением их становится все больше, и земля во дворе уже припорошена. Снег опускается на шляпы солдат, на непокрытые головы осужденных, на сиротливо притулившуюся у стены виселицу, на лица лежащих неподвижно у противоположной виселице стены людей — и уже не тает. Кальдмеер смотрит на снег из окна. — Господа, не желаете выйти? — обращается он к коллегам, только чтобы прервать это непонятное нервозное состояние, что, будто предчувствие грозы, мучит его, и с каждой минутой — все сильнее. — Но зачем, господин адмирал? И отсюда все прекрасно видно! — возражает Янсен. Он мерзнет, кутается в подбитый медвежьим мехом плащ. Он наблюдал сегодня уже за десятком казней — трупы мятежников еще не успели убрать — и устал. — Все же, пойдемте. Подышим свежим воздухом, — говорит ему Олаф. Он и сам не может понять — зачем. Но что-то гонит его вперед, торопя, не давая спокойно досмотреть это «представление» и поехать домой. Маятник в голове все быстрее отсчитывает секунды — тик-так, тик-так. Фрошеры сбились в кучку около одного из столбов виселицы. Кажется, они прощаются. Палач — в самом деле, настоящий палач, не во всех судах сейчас есть такая роскошь — всё больше добровольцы, — готовит петли. Конвойные стоят, переговариваясь между собой: всё равно со двора никуда не сбежишь; делают ставки — кто из повешенных продержится дольше других. В ход идут старые золотые, новые векселя и расписки под будущее жалование. Снег бесшумно сминается под ногами, скрадывая шаги. Но когда Кальдмеер подходит на двадцать шагов к фрошерам, Вальдес резко оборачивается, будто спиной почувствовав тяжёлый взгляд. Чёрные кудри, взметнувшись, рассыпаются по прикрытым лишь тонкой тканью рубашки плечам. Лицо только что бывшее спокойным и нежным — для товарищей, становится жёстким, острый взгляд чёрных, запавших глаз ироничен, а улыбка, растягивающая посиневшие губы, насмешлива. Он быстро шагает навстречу адмиралу. И вот они стоят лицом к лицу, почти вплотную, и молчат. Стражника, дёрнувшегося было, чтобы вернуть осуждённого к остальным, Олаф останавливает взмахом ладони. Надо бы попрощаться, думает Кальдмеер, молча смотря в это знакомое, исхудавшее лицо. Встречаться взглядом с фрошером не хочется — и адмирал опускает глаза вниз, проклиная свою слабость. Теперь он может лицезреть босые ноги Вальдеса — рядом со своими, обутыми в сапоги. Фрошер даже не переступает с ноги на ногу — стоит неподвижно. Видать, уже не чувствует холод. — Пришли сказать напутствие на дорожку? Да, господин адмирал? — Вальдес широко улыбается, оскаливая зубы, его глаза ярко блестят. Когда Олаф заглядывает в их глубину — а это просто, тот и не пытается отвернуться — он видит, что в них горит огонь ненависти. Настолько горячей, что заставляет полумёртвое тело жить, двигаться, говорить — напоследок — с ним, Кальдмеером. Влажный, свежий запах снега внезапно перебивается пряным, горьким вкусом во рту, и адмирал не сразу понимает, что это ему лишь мерещится. — Прощайте, господин вице-адмирал. Вы были прекрасным противником, — говорит Кальдмеер, хотя отвечать необязательно. И добавляет после паузы, тише: — Мне жаль, что так получилось... — Ну что вы, не стоит! — отмахивается Вальдес, неловко гремя цепями. Голос его звенит ненатуральным энтузиазмом. — Всё получилось как нельзя лучше! Вы отведали нашего гостеприимства, я — вашего! Кальдмеер стоит, не в силах ничего ответить фрошеру. В груди закипает гнев на смелость этого оборванца, дерзящего в лицо адмиралу. Гнев перетекал в ярость, перемешиваясь с чувством неловкости и вины, старательно запрятываемым Олафом на задворки своего сознания. Наверное, что-то меняется в лице адмирала, раз глаза Вальдеса удивлённо расширяются, а глумливая улыбка исчезает с его губ. Кальдмеер возвращается к действительности, вынырнув из странной, тяжёлой фантазии, он передёргивает плечами, стремясь изгнать из памяти солоноватый запах крови и — вот гадство! — сладко тянущее ощущение где-то в груди. Чёрные глаза Бешеного смотрят серьёзно и странно. В их глубине отражаются плывущие по небу белесые облака. — Л-леворукий! — говорит Кальдмеер. И, громче: — Капитан! — окликает он замершего на почтительном расстоянии охранника.