Конец и начало пути

Из личного дневника Олафа Кальдмеера ..Нас преследуют уже две недели. На горизонте, как приклеенные, маячат паруса Альмейды. Оторваться от талигойского флота не получается, они преследуют нас от самого Хексберга, и отставать не собираются, прижимают к кромке льдов. Положение наше плачевно – от флота осталось четырнадцать кораблей, из них – шесть линеалов, все повреждены во время боя, много раненых. Провиант закончится в ближайшие дни, теплой одежды нет, матросы и офицеры сплошь обморожены. Но гораздо хуже, чем физическое положение, положение моральное. Матросы понимают, что шансов на спасение у нас почти не осталось, и офицерам не всегда удается сдерживать их недовольство. Мы шли побеждать, разыгрывать маленькую победоносную войну, а приходится умирать – бессмысленно, глупо. Не каждый готов к этому. Вчера повернул назад вице-адмирал Бремессер - отправился сдаваться Альмейде. Его «Верная Звезда» во время боя шла в арьегарде, в сражение так и не вступила, и поэтому совсем не пострадала. Если завтра Альмейда будет нас преследовать, то я вынужден буду дать ему бой. Потеря «Верной Звезды» будет в этом случае для нас очень тяжелой, если не фатальной. Сейчас я понимаю, что попытка уйти в высокие широты была трагической ошибкой. Нам нужно было во что бы то ни стало пробиваться к побережью Дриксен. Но тогда, собирая остатки флота, я не мог и думать об этом. Сейчас за мою ошибку расплачиваются тысячи подчиненных мне людей... *** Тихо скрипнув, дверь адмиральской каюты приоткрылась, и в образовавшуюся щелку просунулась лохматая русая голова. Ее обладатель зыркнул по сторонам и, не спросив разрешения, просочился внутрь. Олаф только вздохнул, отложил перо и быстро положил руку, которой до этого неосознанно тер висок, на стол. Что поделать, адъютант адмирала цур зее был на удивление вездесущ и пронырлив, а если увидит, что у Олафа снова разболелась голова… Не миновать ему тогда свидания с коновалом-лекарем. Олаф Кальдмеер, железной рукой державший свой флот и редко шедший на попятный на паркете дворца был совершенно беззащитен перед бытовым произволом, который Руперт, его адъютант, почему-то называл заботой. - Мой адмирал, вы опять пишете в темноте! – укорило его юное создание, вытягиваясь перед ним по стойке «смирно». Олаф только отмахнулся, отодвинув от себя лист бумаги, прикрутил фитиль лампы. Каюта сразу погрузилась в красновато-желтые, в цвет горящего масла, сумерки. Дела подождут, несколько минут отдыха ничего не решат. Кальдмеер смертельно устал, говорить не хотелось, хотелось уснуть и не просыпаться, но Руперт все еще стоял, ждал, когда на него обратят внимание. - Что еще? – бросил Олаф, как ему самому показалось, раздраженно и почти грубо. - Вы не хотите отужинать? Сегодня приготовили отличное мясное рагу, - Судя по ставшему вдруг мягким и просительным тону Руперта, получилось у Кальдмеера скорее жалко. - Нет, - ответил он. Потом, заметив, несмотря на полутьму, ставшее несчастным – вот ведь хитрец! – выражение лица юноши, добавил: - Позже. Можешь идти. С наслаждением откинулся на спинку кресла, закрывая глаза. Скрипнула, закрываясь, дверь – ушел. Долгожданная темнота обняла, окружила со всех сторон ласковой, спокойной тишиной. И не надо было больше ничего решать, никуда спешить, ни о чем волноваться. Тихо, как-то мирно, по-домашнему потрескивал огонек в лампе, и Олафу казалось, что не здесь он, не на скорлупке, затерянной среди бескрайних холодных волн, а дома, сидит у очага, трещат искры, в котле что-то кипит, а рядом возятся его младшие сестренки. Раздаются звонкие голоса, едва слышные, мягкие шаги – мама… Как же давно это было… Олаф, погрузившись в воспоминания, не сразу заметил, что что-то не так. Вздрогнул, открывая глаза, только когда почувствовал, как его лежащей на колене руки коснулось что-то теплое. Инстинктивно попытался отдернуть руку - не получилось. Только тут Олаф понял, что теплое и мягкое – щека Руперта, которой он прижимался к тыльной стороне ладони адмирала. Адъютант стоял на коленях у кресла и крепко сжимал руку Олафа в ладонях. Кальдмееру стало неловко – он не привык к подобного рода вещам, а потому совершенно не представлял, как нужно себя вести. Так и не заведший за всю свою долгую жизнь ни жены, ни сына, он иногда терялся в простых с виду вещах. Нужно было понять - то ли Руперт искал у него утешения, то ли пытался утешить его сам… Отталкивать было нельзя, да и не хотелось. А потом Руперт поднял лицо, посмотрел в глаза Кальдмееру и шепотом спросил: - Все настолько плохо? Свободная ладонь сама собой опустилась на вихрастую макушку, начав плавное, легкое движение. Олаф быстро опомнился и убрал руку, хотя ему хотелось обратного. Не стоило поощрять проявление таких вот нежностей, особенно сейчас. Из-за этого могли возникнуть сложности. Подумав, он ответил на вопрос: - Для тех, кто будет участвовать в завтрашнем сражении – да. - Мой адмирал, шансов нет совсем? – Руперт больно сжал руку Олафа, и тот поморщился, но не стал вырываться. - Шанс есть всегда, - сказал он. – Только у кого-то шанс больше, чем у других, – он поймал непонимающий взгляд Руперта и, вздохнув, стал объяснять. - Альмейда желает полного разгрома остатков нашего флота, и даже имеет все возможности для этого. Мы прижаты к границе льдов, у нас кончаются боеприпасы и продовольствие. У нас в три раза меньше кораблей. Дать сражение –это быстрая смерть. Пытаться уйти в ледяные поля – та же смерть, только медленная. Наши корабли раздавит, мы будем зимовать. Единственный шанс –дождаться попутного ветра и попытаться пройти мимо Альмейды, не ввязываясь в бой. Тогда нас ждет путь домой, но без продовольствия и запасов пресной воды. Они помолчали. Каждый думал о чем-то своем. Вздохнув, Кальдмеер продолжил, хотя говорить ему не хотелось: - Но есть еще одна возможность. Альмейда снял райос, он теперь берет пленных. Вице-адмирал Бермессер, сдаваясь, понадеялся на великодушие противника, и, похоже, не прогадал. - Вы думаете, что хоть один из нас сдастся?! – вскинулся Руперт, яростно сверкая глазами. Мальчишка, какой же он еще мальчишка!.. - Ты считаешь, что лучше будет, если все эти «не сдающиеся» погибнут здесь? – усмехнулся Кальдмеер. – И, к тому же, ты не прав – многие сдались бы, если бы могли. Завтра я дам им такую возможность. И я хотел бы… - Ваш флот всегда будет с вами! – перебил его Руперт. Он говорил серьезным, смешным и торжественным тоном, каким дают клятвы. Вот только смеяться Олафу не хотелось. Кальдмеер продолжил, выделяя каждое слово: - Я хочу, чтобы ты принял завтра правильное решение. Погибать в твоем возрасте за чьи-то интересы просто глупо. Руперт резко отстранился, уселся на пол, опираясь спиной на ножку стола. Улыбнулся тонко, зло. Сказал: - Все мы, все, кто считает себя моряком, равняемся на вас, мой адмирал. Вы для нас – идеал верности долгу и чести. Почему вы сами не сдадитесь в плен, если это так разумно? - Я не могу, - ответил Кальдмеер, сжимая кулаки так, что ногти впились в кожу. – Именно поэтому и не могу. Руперт, мимолетно коснувшись губами руки Кальдмеера, встал и тихо вышел из каюты, закрыв за собой дверь.