Больше короны

Утренний звон колокола, проносящийся по еще пустынным улицам, символизирует начало нового дня, новых свершений и событий. Никогда не знаешь, что случится с тобой сегодня. Возможно, тебя ждет приятный сюрприз от близкого человека, а, может, этот день будет таким же, как предыдущий, — заранее сказать довольно сложно. Только те, кто сидят за решеткой, знают, что приготовила им судьба в этот день. Смерть. Раз в три месяца, в середине сезона, люди просыпаются с разными эмоциями: кто-то в ожидании скорого зрелища, торжества справедливости над грешниками, а кто-то — с чувством сожаления и скорби по душам, которые скоро покинут этот мир. Публичные казни необходимы для поддержания порядка среди населения. Чем ближе смерть подкрадывается к тебе, тем сильнее ты хочешь жить, делая все возможное для этого. Так говорили все правители этого государства. По сути, подобные действия — просто способ запугивания населения под предлогом благородной цели. В темнице холодно и сыро, солнечные лучи никогда не проникают в это место. Грешники не должны попадать под светлое небо, дарованное богами, оскверняя их. Шум тяжелых сапог, ступающих по каменному полу, кажется здесь слишком громким и даже каким-то чужим. Слышится чей-то тихий плач, за которым последует и мольба о пощаде. Раздражает. Если уж ты допустил промашку, позволив себя поймать и не сумев оправдаться, то принимай смерть достойно. Каждого выводят по одному, не забывая подталкивать посильнее, да покрикивать. На преступниках можно вымещать гнев безнаказанно, и ты еще правильно поступишь, по всеобщим понятиям. Воры, убийцы, предатели родины не заслуживают права зваться людьми. Даже если ты своровал кусок хлеба у богача, чтобы выжить, даже если ты убил в целях самообороны, чтобы не убили тебя, даже если ты предал, потому что твоя «родина» обращалась с тобой по-скотски, лишь потому, что ты родился не той расы, которой требовалось. Закон един для всех, и исключений нет и быть не может. — Поднимайся, — с нахальной усмешкой звучит омерзительный голос. Два стражника встают с противоположных сторон и помогают подняться на ослабших ногах, быстрее толкая к выходу и морщась, когда изо рта рвется болезненный кровавый кашель. — Можно было бы и поаккуратней, все-таки, когда мы еще раз сможем так пройтись вместе? — парень давит из себя ухмылку. Он измотан, и у него совершенно нет сил. Умирать не страшно. Страшно потерять достоинство в последние минуты, показать слабину перед этими свиньями, которым доставляет удовольствие смотреть на чужие страдания. — О, как жаль, что следующего раза не будет, — стражник сильнее сжимает плечо, почти ломая его. Хочется плюнуть ему в лицо и стереть это мерзкое выражение с его лица, но со связанными руками и с полным отсутствием сил особо никому урок не преподашь. Остается только терпеть и радоваться, что вообще есть силы идти самому. После, кажется, миллиона ступенек в лицо дует свежий воздух. Как он по нему скучал. Так хочется снова увидеть яркое солнце, под которым он любил резвиться, будучи ребенком. Даже тепловой удар получил однажды, провалявшись с головной болью и сырой тряпкой больше часа. Но эта такая мелочь, по сравнению с тем, что происходит сейчас. И все же, тогда ему было хуже. Тогда ему было плохо, а остальные развлекались без него. Сейчас же таких, как он, много, он не один. Они вместе, и от этого легче, правда. — Встань ровно и чтоб без выкрутасов, — говорят ему, пристраивая сзади колонны из десяти человек. Сейчас подойдут еще двое. Очередь на казнь. Почему-то от этой мысли хочется смеяться. — И все же, как прекрасно сегодняшнее солнце… — Ха, да, прекрасно, но я бы предпочла помирать в дождь. Я не мылась уже месяц в этой поганой тюряжке, — отозвалась впереди стоящая женщина в грязных обносках и растрепанной косой. — Боги не милосердны к тебе. — Они ни к кому не милосердны, им все равно на нас, — просто ответила она, как будто это был само собой разумеющийся факт. — Не говори так, или в ад попасть хочешь? — мужчина, стоявший перед ней, резко обернулся, уставившись на нее. — Мы все попадем в ад, не волнуйся, — она почти ласково погладила его по плечу, поднимая голову к небу. Видимо, все-таки надеясь разглядеть хоть маленькую тучку. Звон колокола больно бьет по ушам. На сцену выходит придворный, оглашая начало акта правосудия. Переговаривающаяся толпа затихает. Выходит король. Его Величество Дилюк Рагнвиндр. Молодой, но уже подающий большие надежды правитель Тейвата. Его кроваво-красная мантия, в тон алым глазам, торжественно развевается при дуновении ветра. Белое одеяние с нагрудной лентой выгодно подчеркивает его фигуру, придавая мужественности и величия. — Уважаемые жители Тейвата, — раздается его спокойный голос, который невозможно не слушать, — все мы знаем, для чего мы здесь собрались. Данное событие является ежесезонным, и цель его не показать расправу над провинившимися ради нашего развлечения, а заставить всех понять, что законы едины для всех, и каждого виновного будет ждать наказание, независимо от его пола, возраста и положения. Своими действиями мы хотим отбить желание у людей к совершению преступлений. И если хоть один потенциальный преступник, глядя на казнь других, изменит свое решение в пользу честной, праведной жизни, то все наши действия были не напрасны. Позвольте высказать мои соболезнования и уважение к семьям и знакомым тех, кто стоит передо мной, и приступить к осуществлению приговора, — молодой король низко поклонился толпе и занял свое почетное место на сцене. Ни один мускул на его лице не дрогнул, речь была плавная, гладкая и без изъянов. Но внутри его душа кричала, желала прекратить этот спектакль. Казнь перед народом производилась вот уже на протяжении многих лет и наглядно доказала, что уровень преступности значительно сокращается в последние годы. Но для Рагнвиндра это все еще было зверством, он не желал это принимать, но даже король не имеет власти над всем. Порой приходится мириться со своими моральными принципами, думая о том, что будет лучше для государства. И все же, в этот раз его сердце было особенно неспокойно, ведь… — …Маргарет Тетчер — убийство собственного мужа. Альберт Сыгберг — поджог кузницы конкурента и нанесение ему тяжких увечий. Кэйа Альберих — кража королевского имущества. Приговор — смерть через повешение, — жестоко озвучил голос. Пятерых людей под взгляд толпы повели на эшафот. Дилюк не отрывал глаз от синей макушки, плетущейся в конце, а руки сильнее сжимали подлокотники трона. — Маргарет, смотри, кажется там тучи надвигаются, — синеволосый указал на небо, поднимаясь по лестнице. — Все-таки боги тебя услышали, — подал голос Альберт. — Да, только что-то они припозднились, — грустно ответила Маргарет, позволяя надеть петлю себе на шею. — Надеюсь, я буду вариться не в одном котле с моим мужем, не хочу слушать его причитания всю оставшуюся вечность. — Ничего, вместо него, будешь слушать причитания наши с Альберихом. — Да пожалуйста, парни, я только за, — женщина весело улыбнулась, невольно обхватив руками веревку у шеи и крепко ее сжав. — Вы можете не говорить о таком? И так тошно, — подал голос мужчина с заплаканными глазами. Когда его выводили на улицу он громко кричал и вырывался. — Что, в тюрьме не наговорились? — палач окинул всех четверых взглядом, призывая к молчанию. Теперь доносилось только сопение мужчины и тихие молитвы молодой девушки, которая минуту назад вела колонну на эшафот. Палач подошел к рычагу, приготовившись на него нажать. — Ну, увидимся на той стороне, — произнес парень, вытирая окровавленный рот и откидывая синие волосы назад, делая последний прерывистый вдох и бросая последний взгляд на своего правителя. А Дилюк не мог оторвать взгляд от ярко-синих глаз, в которых так неумолимо угасала жизнь.