Станция, к которой я вернусь ещё не раз.

Станция, к которой я вернусь ещё не раз. Оу.. А летанул-то брюнет не хило... Дай бог, чтобы затылок был цел. Парень что-то тихо прокряхтел и медленно поднялся со льда. Как же сейчас ломило позвоночник.. Он от души выругался на всю эту треклятую зиму, снова чуть ли не падая. Лицо, руки, всё! Было в снегу... Чтож, самое время отряхнуться и заморозить руки к чёртовой бабушке! Юху! Зима, сука, зима.. Что теперь? Естественно топать на станцию. Снова платить, ждать электричку, отдавать этой противной тётьке-твари несчастный билетик и ждать, ждать ждать.. Ждать, пока за окошком промелькнут сотни голых, серых деревьев, сотни занесённых плотным снегом деревенских домиков, несколько никому ненужных колодцев с замёрзшей водой и ни одного человека.. Деревушка, хоть и до чертей долго тянулась вдоль железной дороги, была маленькой. Жителей тоже была от силы горсть. В основном старые, древние старички, доживающие последние денёчки.. Все молодые, полные энергии ребята давно уже переехали в город, в поисках лучшей жизни... Пока локомотив тянул за собой пару-тройку десятков вагонов по двум тоненьким железкам, Ряшин смотрел куда-то перед собой, думая толи о жизни, толи о родителях, чьи могилы ехал навещать. Традиция, обычай.. С совершеннолетия, ровно пятнадцатого числа парень каждый месяц добирался в эту глушь, чтобы убрать траву, мох, снег.. Ему было всего-то в районе тридцати. Совсем один в этой жизни. Ни родных, ни близких, ни даже друзей..Никого. Только учёба и работа. С утра до вечера. Вот в широком окне показалась знакомая станция. Совсем пустая, тёмная и жуткая. И жуткая скорее не от того, что лампочки в каждом фонаре постоянно перегорали и моргали, не из-за того, что вся станция скрипела и буквально ходила ходуном. Нет. Жуткая он из-за того, что навевала воспоминания. О детстве и о том, как это детство закончилось, когда парню было ровно семь лет. Родителей Евгения не стало, когда он был ещё совсем мальчишкой. Самым обыкновенным ребёнком как все самые обыкновенные дети, которые часто убегали из дома, чтобы погулять с друзьями или просто по хозяйству не помогать. Вот так, в одно из воскресений января парень также сбежал из дома. У кого-то из друзей окотилась кошка и это событие никак нельзя было пропустить. Но когда Ряшин вернулся, дома никого не было. Не было даже дома. Он сгорел почти полностью. По словам сбежавшимся на огонь людей, взорвался газ. Дальше он помнил только то, как один из соседей, на своей дряхлой копеечке отвёз маленького Женю и детский дом. И из этой тюрьмы он смог выбраться только в восемнадцать лет. Сейчас кстати тоже январь, тоже пятнадцатое число. И прошло ровно двадцать лет с момента той катастрофы, которая поломала жизнь парня. Двадцать лет он живёт один. Совсем один. - Женя! Женя! - тот самый, тихий старческий голос, который Ряшин слышал каждый месяц, всегда пробирал до дрожи и заставлял отвлекаться. И каждый месяц он говорил одно и тоже и в ответ получал тоже одно и тоже.. - ты бы переставал сюда таскаться! Кладбище заброшено уже лет шесть как! - вы сами то почему тут до сих пор, Михаил Валерьевич? - тихо спрашивал младший и поднимаясь от могил, смотрел старичку прямо в глаза. А дальше завязывалась их беседа. Дедушка постоянно упрекал, как он говорил "внучка" в том, что он до сих пор каждый месяц околачивается на старом кладбище. И единственные заметные в зиме могилы принадлежали Алексею Ряшину и Тамаре Ряшиной, родителям Евгения. И этот старичок всегда заставлял вздрагивать и вспоминать всё заново, когда говорил. Голос был у него совсем хриплый, но громкий, для его-то лет и почему-то в этих старых, уже почти совсем блёклых глазах парень видел своего отца. Он был тем ещё командиром. Всё в доме было по порядку и стояло как по стойке смирно. И хоть казался он грубым и немного даже чёрствым, когда улыбался, становился совсем другим человеком. А после разговора Ряшин снова шёл на станцию. Дальше всё по старой, уже заезжанной схеме. Оставалось дождаться, пока электричка довезёт тебя до большого города и там, уже выйти на станции, на которой было намного больше людей и ни в одном он не видел себе родного.