Гори оно все синим пламенем

      Дима правда старался не тревожить Олежу первые пару дней, потому что не знал, как прошел его разговор с отцом. Да и они, вообще-то, все еще не помирились, поэтому гордость позволяла ему спокойно жить и без знания того, как вообще Олежа поживает. Первые два дня. На третий день Дима все-таки написал пару сообщений, которые Олежа прочитал, но ответом не удостоил. Следующие несколько сообщений с угрозами и просьбами выйти на связь остались и вовсе незамеченными. Ближе к вечеру, когда и звонки были проигнорированы, Дима связался с Олей и узнал, что Олежа ответил ей емким "В порядке" лишь на одно сообщение, когда девушка спрашивала о самочувствии и о том, как все прошло. Этот универсальный ответ Дима не любил немного больше, чем преподавательницу по физике в своем учебном заведении.        Очевидным для Димы оставалось одно - что-то явно произошло, раз Олежа ни на сообщения и звонки не отвечает даже сестре, которой не откажет в диалоге даже будучи при смерти, ни на работу за эти три дня не вышел, сославшись на больничный - Дима узнавал у Жени, пытался выведать, по какому поводу больничный, но в ответ услышал лишь "Не знаю, может устал. Извини, мне работать надо". Тревога переросла в волнение в седьмом часу вечера, тогда же и было принято тяжелое решение звонить Антону. Уж Звездочкин со своими мамочкиными замашками точно должен знать хоть что-то о том, куда исчез его лучший друг. — Дмитрий? — послышался на том конце провода удивленный голос, и Дима, кажется, даже услышал в нем улыбку, на что лишь раздраженно поджал губы. Не до любезностей ему сейчас было — Неожиданно. Что-то случилось? — Не знаю, — ответил Дима более расслабленно, чем есть на самом деле — Хотел задать тебе этот же вопрос. Не знаешь, че там с Олежей? Третий день уже в свет не выходит.       Антон на какое-то время замолчал, лишь изредка бубня что-то неразборчивое и явно не самое дружелюбное себе под нос, и Дима терпеливо ждал. Ждал вообще любого ответа, который только мог придумать мозг Звездочкина, от "он спился и выпал из окна" до "не знаю, наверное отсыпается". Дима был готов ко всему. — Собирайся, я заеду через двадцать минут и мы поедем к нему, — нет, не ко всему. К этому Дима был не готов — Поедешь? — Да, — твердо ответил Дима, нахмурив брови, и сбросил вызов.       Теперь сомнений в том, что что-то случилось, не осталось от слова совсем. Вместо этого в голове родился навязчивый вопрос "Что произошло?". Он мигал и пульсировала в голове, и ни две сигареты, ни сборы за две минуты после сообщения о прибытии Звездочкина ни на секунду даже не ослабили эту гребаную пульсацию в одной из частей мозга. Дима буквально запрыгнул в автомобиль, перед выходом кинув родителям лишь "Другу помочь надо, не ждите", и на автомате прожал протянутую ладонь. Собственно, на этом неосознаннос рукопожатии вообще любой их с Антоном контакт и закончился. Ехали в напряженной тишине, даже радио не играло, и Дима уже готов был сойти с ума от мрачной давящей атмосферы. — Так какого хера мы так подорвались к нему? — не выдержал Дима и перевел взгляд на профиль Антона, холодный и уверенный — Что-то случилось? — Надеюсь, что нет, — нахмурился Антон, заворачивая в нужный двор — Я не должен был забирать тебя. — Минуточку, — возмутился Дима, одновременно со Звездочкиным выскакивая из машины, стоило той только остановиться — С какого это хуя? Я ему такой же друг, как ты или Женя. Ну, почти такой же, но все-таки!       Дима едва не врезался в спину Антона, когда тот неожиданно замер под козырьком подъезда и резко обернулся. Его карие глаза заглядывали прямо в душу, перемешивая лед с кровью, и Дима едва невольно напряг плечи, засунув руки в карманы домашних шорт. Во взгляде Антона Дима раньше замечал все оттенки подозрения, осторожности и иногда легкого раздражения, но с такой откровенной твердостью на него смотрели впервые. Было впечатление, что Звездочкин сейчас просто плюнет ему в лицо и оставит на улице, униженного и оскорбленного. — Не строй из себя идиота, Дмитрий, — хмурится Антон, и голос его звучит точно так же, как в тех военных роликах озвучивают голос Левитана — Потому что нужно быть идиотом, чтобы не понять, что Олежа привязался у тебе. Он влюблен. Но у него было тяжелое детство, и сейчас жизнь не легкая, поэтому так легко он тебя не подпустит. Он не такой, как ты думаешь. И лучше тебе, упрямому козлу, все узнать сейчас, чем через несколько месяцев или лет. Услышал? А теперь пошли.       Влюблен. Нет, безусловно, Дима прекрасно понимал, что с Олежей у них все взаимно и тот отталкивает его намеренно, преследуя какую-то цель. Но полное осознание пришло только сейчас, будто Диму схватили за голову и ткнули в это носом, как котенка. Влюблен. Это слово, всего одно чертового слово, выбило Диму из колеи на добрые пару минут. Он не слышал ничего, кроме своего сердца, стук которого с каждым машинальным шагом становился все беспокойнее. И, если бы не Антон, кулаком бьющий по двери-сейфу Олежиной квартиры, Дима бы наверняка начал задыхаться от, он надеется, неоправданной тревоги. Но, как оказалось, неоправданной тревога не была.       Дверь открывается ровно в тот момент, когда Антон заносит руку для очередного удара и едва успевает остановить ее до того, как впечатать кулак Олеже прямо в лицо. Дима стоит за спиной Звездочкина, как маленький мальчик за маминой юбкой, и мажет по Олеже оценивающим взглядом, отмечая все мелочи его внешнего вида. Темные брови приподняты в не самом искреннем на вид удивлении, волосы взъерошены и беспорядочно торчат во все стороны. У Димы руки вздрагивают от резкого желания пригладить, он помнил, мягкие волосы, или растрепать лишь сильнее. В уголке бледных поджатых губ темным пятном выделяется рваная ранка, уже покрывшаяся корочкой, только-только начавшая проходить. Голубые глаза словно заволочены туманом, сквозь который неестественно поблескивает алкоголь, и Олежа чуть приподнимает нижние веки, долго и не ровно моргая. Плывет взглядом по незваным гостям и молча уходит вглубь квартиры, пропуская парней. — А говорил, что не будешь вытаскивать, — слышится усмешка с кухни, после чего следует щелчок чайника. Дима чувствует себя проигнорированным — Решил все-таки навестить? — А что мне оставалось, если ты всех на уши поднял своим молчанием? — парирует Антон и идет на кухню. Диму, кажется, принципиально не замечают — Олежа. — В порядке, — отмахивается тот, доставая из шкафчика три кружки — Просто вы меня разбудили. А этого ты зачем притащил?       Дима даже возмущаться не может, да и не хочет особо. Садится за стол и наблюдает за неловкими движениями Душнова. Из его подрагивающих пальцев постоянно что-то выскальзывает и выпадает, и это совсем не вяжется с образом того собранного Олежи, которого знал Дима. Он даже не слушает то, что отвечает Антон, потому что кровь в ушах шумит слишком уж громко. Он лишь смотрит на то, как Олежа, уже развернувшись к ним лицом, жестикулирует, при этом сжимая пальцами кухонный нож. — Ты сказал, что вытаскивать меня не будешь, — доносится до слуха неправдоподобно спокойный голос Олежи — Так не вытаскивай, Звездочкин, в чем проблема. Дай мне время и я буду как новенький. — Олежа, это не просто зажравшийся пацан, это твой отец, — продолжает гнуть свое Антон, и Дима пытается концентрировать свое внимание, но что-то идет явно не так.       Олежа отворачивается и, с громким стуком впечатывая нож в поверхность столешницы, хватается дрожащими пальцами за ее края. Дима скользит взволнованным взглядом по напряженными приподнятым плечам, по вздымающейся от неравного дыхания спине и по побелевшим кистям рук. Антон даже не дергается, сидит на своем месте, и его напряжение выдавала лишь идеально вытянутая осанка и сведенные к переносице брови. Казалось, что Звездочкин уже не впервые видит Олежу в таком состоянии, но сам Дима, казалось, вот-вот впадет в отчаяние от осознания собственной беспомощности в этой ситуации. — Все в норме, ребят, мне просто нужно отдохнуть, — говорит Олежа абсолютно спокойным и ровным голосом, который совсем не вяжется с тремором его почти белых пальцев — Антош, увези его, пожалуйста. — Что? Нет! — по-детски выкрикивает Дима еще до того, как до него доходит смысл этих слов — Оставить тебя одного в таком состоянии? Ты хоть думаешь, что говоришь, Душнов?       Дима, отпуская самого себя с цепей, вскакивает на ватные ноги и одним резким движением разворачивает Олежу к себе, взглядом впиваясь в его глаза. Когда-то притягательно голубые, они искажены болью, слезами и алкоголем, но Дима все равно тонет. Он даже не сразу понимает, что Олежа в какой-то момент отпрянул от него на несколько шагов. Дрожащие пальцы обеих рук сжали рукоять ножа, лезвие которого несмело глядело куда-то Диме в грудь, чуть левее центра. И ему на секунду кажется, что Олежа все-таки бьет, потому что сердце, послав импульс колющей боли по всей грудной клетке, замирает не несколько секунд, пока у Димы не начинает кружиться голова. — Я... — Олежа осекается, сильнее стискивает пальцы на рукояти ножа и с силой закусывает нижнюю губу. Темные брови взлетают в уже настоящем удивлении, когда не зажившая до конца ранка на губе расходится снова, начиная мелко кровоточить — Блять. Дим, езжай домой, я обещаю, что свяжусь с тобой завтра. — Дмитрий, он прав, — вмешивается Антон и встает со стула, но отходить от него не спешит — Нам правда лучше уехать. — Так езжай, — Дима вскидывает твердый взгляд на Антона, каким-то шестым чувством понимая, что Олежа не ударит. И все его естество кричит о том, что решения своего он не изменит — Никто не будет осуждать и обижаться, едь домой. Но я с места не сдвинусь, ясно? Думаю, три дня наедине с собой ему хватило.       Дима поворачивается обратно, смотря на Олежу тревожным взглядом. Тот же в свою очередь уже опустил безвольные руки вдоль тела, лишь тремя пальцами удерживая нож от падения. Его взгляд, абсолютно пустой, напоминавший грязные стекла, был направлен на валяющийся на полу магнитик. Олежи в этом измерении будто не существовало. Дима, привыкший видеть Душнова уверенным в себе, веселым и позитивным, сейчас не мог воспринимать его вот такого - потерянного, истерзанного морально. Олежа сейчас пребывал где-то глубоко внутри собственных мыслей и души, воздвигнув вокруг себя плотный вакуум, который невозможно было прорвать снаружи. — Дим, если я скажу, нашему общению крышка, — тихо говорит Олежа будто чужим голосом, и Дима еле сдерживает дрожь в теле, лишь поджимая губы — Я не хочу терять нашу дружбу. — Нашу дружбу мы потеряли той ночью на крыше, а ее остатки ты собственноручно закопал, когда сбросил все на алкоголь, — Дима слышит свой уверенный голос будто со стороны, а внутри все содрогается, будто от землетрясения — Так что терять нам нечего, соответственно, хер ты от меня отделаешься так легко, Душнов.       У Димы все нутро кричит о том, что нужно хвататься за протянутую соломинку и выплывать из этого болота; нужно развернуться и уйти, взяв с Олежи обещание, что он с ним свяжется. Но Дима, вопреки самому себе, лишь пихает в карманы камни и медленно утопает, захлебываясь густой тиной в виде чертовой тишины. Антон, не удержав в груди какой-то нечеловеческий звук усталости, покидает кухню, но из квартиры выходить не спешит. Замирает в прихожей и прислушивается, готовый к абсолютно любому исходу событий. И Олежа времени зря не теряет.       Дима взывает ко всей своей выдержке и силе воли, когда Олежа резко поднимает голову, одним своим взглядом протыкая душу парня насквозь, сразу в нескольких местах. В расширенных зрачках плещется вызов, а поджатые губы дрожат, сдерживая поток слов. Много ума иметь не нужно, чтобы понять - вот он, переломный момент. И сейчас все будет зависеть от Димы, от его жестов, взглядов, эмоций и даже дыхания. Парень с отчаянной твердостью смотрит в голубые глаза, будто в бушующее море через слой прозрачного льда, и понимает, что они скованы одной цепью. Диме в запястья врезается, прорезая кожу, собственное бессилие - он просто не знает, что будет дальше, и из-за этого кажется, будто его руки плотно связаны. Олеже горло сжимают не высказанные переживания, сдавливают, будто ошейником, и не пропускают даже кислород. И эта цепь натягивается между ними, звеня оглушающе громко. — Я состою в "Синем огне". Почти девяносто процентов убийств лежат на моих плечах. В том числе и убийство моего отца.       Звон превращается во взрыв, от которого Диму сначала будто ослепляет вспышкой яркого белого света, а потом погружает в абсолютную пустоту. Появилось ощущение, что кто-то набрал в шприц около десятка миллилитров жидкого азота и безжалостно вонзил иглу в место между седьмым и восьмым позвонком, пуская вниз по позвоночнику адский холод. Он изнутри замораживал кровь и внутренности, добираясь до самой души. И Дима бы сейчас с радостью ушел, любезно сдав полиции этого чертового ангела. И Дима даже дергается, но резко замирает, будто врезавшись в невидимый барьер. Он бы ушел, если бы не видел блестящих слез в синих глазах напротив и ссутулившихся под тяжестью бесконечной вины и боли. Поэтому Дима стоит, поджимая губы и до крови кусая внутренние стороны щек. Потому что Олежа на самом деле такой, каким видит его Дима - искренний, сострадающий и в каком-то смысле даже одинокий. Наивный. Слабый. Сломанный до самого основания. — Ты пошел туда добровольно? — сдавлено произнес Дима, всеми силами пытаясь удерживать при себе крупицы самообладания — Ты сам захотел убивать? — Разве похоже, что я сам этого захотел?! — сорвался на крик Олежа и отбросил нож на столешницу. Секунда, и он успокаивает свой голос, но звучит так, будто и сам уже погиб — Я был совсем маленьким пацаном, когда отец продал меня этой организации, чтобы закрыть свои долги. А в этом криминальном мире царит закон "Либо ты, либо тебя". И в какой-то момент я уже не смог представить себе жизнь вне организации. Ну что, теперь пойдешь в ближайшее отделение и выложишь им на красивом листочке всю мою биографию?       Дима так и стоял, будто каменное изваяние, зная лишь одно - никого сдавать он не собирается. Может, он и идиот, абсолютно безрассудный кретин, но все, чего он хочет - обнять чертового маньяка. И он делает неуверенный шаг вперед, протягивая руки, и хватает Олежу за плечи, вжимая в себя. Дима готов поклясться, что сердца остановились у обоих, но только ради того, чтобы слиться в единый орган и продолжить работать на два организма. Он чувствует, как дрожат острые плечи, с какой осторожностью и силой чужие пальцы стискивают его одежду на боках. Но дыхание на шее почти абсолютно спокойное, лишь слегка ускорено. Поразительная выдержка убийцы, Диме почти весело. — Что ты творишь вообще? — шепчет Олежа, почти не заглушая даже тихого скрипа входной двери — Ненормальный. — Кто тут еще ненормальный? — усмехается Дима и коротко отстраняется, заглядывая в глаза напротив — Я в детстве целые полгода на борьбу ходил. Покажешь пару приемов?       Олежа не отвечает, лишь бегает глазами, поджав губы. Потому что маска разбивается прямо на лице, пеплом опадая к ногам. Потому что сердце заходится настолько быстро, что аж грудную клетку простреливает режущей болью. Потому что самых разношерстных чувств внутри столько, что они вот-вот вырвутся из под ребер, а душа добровольно ляжет в обнимающие его сейчас руки. На принятие решения ему требуется лишь секунда, и он мягко наклоняется вперед, касаясь Диминых губ своими так же, как и в ту ночь - медленно, неловко и с таким трепетом, что собственное дыхание комом останавливается где-то в трахее.

***

— Плохо, — холодно выносит вердикт Олежи и забирает нож из чужих рук — Нужно стараться лучше.       Дима молча смотрел, как Олежа твердыми движениями, без намека на дрожь, махал ножом по особой траектории, оставляя на манекене характерные следы. Проблема была в том, что Дима старался изо всех сил, потому что действительно хотел научиться, не только чтобы как-то порадовать Олежу, но и чтобы быть более уверенным в самом себе. Разумеется, искры гордости в чужих глазах и довольная улыбка в поцелуй тут были абсолютно не при чем. Именно из-за этого внутри парня начала хищными бутоном расцветать обида, обвивая и сдавливая грудь. В ладонь вновь легла рукоять ножа, и Побрацкий сжал ее до побеления костяшек и дрожи от напряжения мышц. — Я стараюсь как могу, — выдавил из себя Дима, преодолев легкое удушье возмущения — Я, блять, стараюсь изо всех сил. — Значит, сил слишком мало, — Олежа пожал плечами и удовлетворенно улыбнулся, продолжая лить масла в огонь — Ты слишком мягок, может, стоит прекратить попытки и…       Звук, словно воздух разрезали острым кнутом, заставил Олежу замолчать, с интересом смотря на то, как Дима завершает простую махинацию, втыкая нож манекену в грудь почти до рукояти, прямо под глубоким горизонтальным разрезом. Парень глубоко дышал с закрытыми глазами, выпуская из себя раздражение, и ждал очередного едкого или холодного комментария. Но тишина и мягкая тяжесть ладони на плече заставили в непонимании распахнуть глаза, смотря на собственную работу. Дима вдруг понял, что вместо бездушной куклы мог быть и живой человек, и внутри легкий испуг смешался с немного неуверенным чувством собственного триумфа. Но, стоило ему повернуть голову немного левее, как вся неуверенность мигом испарилось. Голубые глаза сверкали гордостью, а улыбка сквозила нежностью. — Вот видишь, на что ты способен, — Олежа подходит к манекену и, немного придержав его, резким движением вытаскивает нож — Нужно было лишь откинуть сомнения. Ты был скован, потому что не верил в себя, пусть и искренне хотел, чтобы у тебя получилось. — Ты нарочно выводил меня из себя, — осознал Дима, и Олежа тихо посмеялся, рассматривая увечья на манекене — Ты проходил через то же самое? — Да, только у меня обычно все заканчивалось слезами даже в случае успеха, — Олежа пожал плечами в своей излюбленной манере и обернулся, закидывая руку на манекен — Я не боялся порезаться или уронить нож себе на ногу. Сложно объяснить. Я боялся того, что рано или поздно мне придется проворачивать это с реальными людьми, пусть не осознавал этого. Со временем привыкаешь. — Привыкаешь убивать людей? — в голосе Димы не было упрека или какого-то яда, лишь чистый интерес — Прости, но это звучит крайне пугающе.       Олежа усмехается понимающе и одновременно самодовольно и скользит пальцами по манекену, будто по дорогому человеку - еле касаясь поверхности, медленно и нежно. Дима почти завидует, но ревновать к силуэту на подставке - глупо, и парень лишь чуть щурит глаза. Прошло около трех месяцев с того дня, когда руины начали выстраиваться обратно в полноценный город. После того дня Олежа почти неделю ходил, будто мертвый - на автомате ел, ходил на смены в ресторане, общался с Олей и Женей. Приходил в себя только в те моменты, когда кожу обжигала горячая вода в ванной, расслабляя мышцы и развязывая нервные узлы. А потом будто по щелчку расцвел. Просто проснулся в один день, собрал всех у себя, пирог испек, и объявил о начале их с Димой отношений. Еще через неделю Дима перебрался к нему, и теперь, выходя из ванной, Олежа сгребал в объятия не постельное белье, а Побрацкого. И засыпал не в тишине, а под тихий бубнеж, комментирующий очередную телевизионную передачу.       Антон около месяца назад принял решение, что теперь "Синий огонь" будет не криминальной организацией с закосом на мафию, а начнет сотрудничать с правоохранительными органами в поимках особо опасных преступников. Что-то вроде особого агенства детективов, коллекция Шерлоков Холмсов. Кучка сумасшедших, но умных и умелых ребят, помогающих людям. И за месяц они уже получили общественное признание. Собственно, правило "ранить, но не убивать" и позволило Олеже остаться. Его работа почти не поменялась - ловить определенных людей, продумывать планы и проводить некоторые допросы, порой с пристрастием. Но больше никаких пыток и убийств.       На работе встречал и провожал Женя, улыбаясь и хвастаясь своими успехами. В ресторане частенько встречали Оля и Антон веселя и говоря ни о чем. А дома ждал Дима и запах подгоревшего ужина. Вопреки словам отца о том, что счастливым Олеже с его "бабским" характером не быть, Олежа был счастлив. На зло отцу; на зло всему миру.