Гори оно все синим пламенем

      Этой ночью уснуть оказалось гораздо сложнее, чем надеялся Олежа. Когда он пришел домой и завалился на кровать, надеясь, что после такого тяжелого в основном морально дня заснуть будет проще простого, Олежа действительно вырубился, как только его тело приняло горизонтальное положение. В любом случае, ему так показалось. Потому что через пару часов не спящий мозг начал подкидывать не самые приятные воспоминания прошедшего дня и вообще не радостные предположения будущего. Олежа даже не сразу заметил, что уже какое-то время лежит, сверля подушку тяжелым взглядом, и позволяет собственным мыслям кучей призраков разгуливать по комнате и по своей голове. Ситуация с Димой, вернувшийся отец, который представляет собой потенциальную угрозу - в четыре часа утра это казалось абсолютным абсурдом, сценарием чьего-то второсортного романа. Ближе к шести Олежа начал вспоминать все свои грехи, начиная с восьми лет - самое ранее его воспоминание сохранилось именно с этого возраста — и гадал, за что судьба обошлась с ним настолько безжалостно и жестоко. К слову, этих самых грехов он насчитал ужасающее множество, поэтому версию с сукой-судьбой в главной роли было решено отложить в дальний ящик.       Бессонная ночь, вереница мыслей и догадок, не пережитые до конца эмоции вчерашнего дня — все это огромной тяжестью навалилось Олеже на плечи, когда тот встал с кровати, и когтями вцепилось в основание шеи, грозясь в самый неподходящий момент напомнить о себе нервным срывом. Но, к счастью, утро выдалось неплохим, даже хорошим и приятным. Олежа был подавлен и вымотан морально, но за окном уже светило солнце и, если встать на то место на линолеуме, куда падали солнечные лучи, но ступни погружались в приятное мягкое тепло. За окном помимо естественного шума жилого двора слышались и певчие птицы, разбавляя своим свистом надрывные крики ворон. Пока Олежа делал себе элементарный завтрак, состоящий из кофе и одного бутерброда, у него не выпал из рук нож, кофе не разлился по столу и даже сыр получилось отрезать неожиданно легко и ровно. Обычный человек бы порадовался или не обратил внимания на отсутствие трудностей, но у Олежи ведь все не слава Богу, профессии обязывает искать подвох даже в том, как колышется тюль из-за открытой форточки.       Но никакой подлянки не оказалось даже по дороге на работу - ни пробок, ни навязчивых до раздражения постов ДПС, и даже никто не попытался обогнать или подрезать. И Олежа начал даже немного эгоистично радоваться минутам спокойствие, напряжение начало отпускать плечевой пояс и на сонном лице вырисовывалась легкая, удовлетворенная полуулыбка. Олежа позволил себе расслабиться, доверился сегодняшнему дню. Слишком рано. До полудня все шло до невозможности легко, Олежа даже заскучал без хотя бы пяти заполненных столиков. С часу дня до пяти вечера было спокойно, но не скучно. А вот ровно в пять часов, как по будильнику, жизнь не только повернулась к нему задом, но и перед этим ударила прямо в лоб с огромным размахом.       Пока Олежа препирался с поварами на раздаче, в зале появились Дима и Оля, что заставило Душнова вздрогнуть, едва не выронив поднос. И дела было не в том, что они тут появились, а в том, как они это сделали. Как чертова пара на свидании. Дима не был одет в смокинг и галстук, как когда приходил с отцом на знакомство с какой-то девушкой голубых кровей. На нем была черная рубашка с закатанными до локтей рукавами и брюки, пиджак висел на сгибе локтя, а заплетенные в низкий слабый хвост волосы находились в легком, очаровательном беспорядке. Его пальцы показательно небрежно сжимали папки с меню, выданные на входе, а взгляд скользил по залу, ища то ли свободный столик, то ли кого-то конкретного. Оля шла рядом, держа Диму под локоть, привычно спокойным взглядом осматривая посетителей и тепло, энергично и порой громко здороваясь со знакомым персоналом. Она вела себя как обычно, но тем но фиолетовое платье в пол с вырезом от подола до бедра сидело на ней непривычно, но, Олежа должен признать, выглядело безупречно. На ней не было каблуков, но облегающие ногу полуботинки тоже смотрелись весьма элегантно. Изящные запястья были по обыкновению увешаны браслетами и резинками, уши пестирили сережками, а на большом пальце поблескивало серебряное кольцо без камней, которое когда-то подарил ей Олежа. Дима ухаживал за Олей, как порядочный мужчина ухаживает за дамой сердца, касался легкими поцелуями ее щек и волос и выглядел абсолютно спокойным.       Жени сегодня на смене не было, а ни с кем другим Олежа больше не общался так хорошо, чтобы попросить обслужить этот столик. Что-то внутри неприятно кренилось каждый раз, когда Оля звонко смеялась после Диминой шутки, или когда Дима касался ее пальцев. Олежа с этим чувством тесно знаком не был, но распознать столь явную ревность смог бы даже неопытный ребенок, не прибегая при этом к помощи родителей или старших товарищей. Вздохнув и настроившись на рабочий лад Олежа, чувствуя, как к нему возвращается напряжение вчерашнего дня, твердой походкой прошел через весь зал, ловко давируя между посетителями и персоналом и не сводя уверенного взгляда с сестры и ее сегодняшнего спутника. И Олеже стоило больших усилий держать язык за зубами, когда Дима посмотрел на него с откровенной насмешкой в зеленых глазах, в которых отражался холодный блеск люстры. — Добрый день, вы уже что-то выбрали, или мне стоит подойти позже? — выдал Олежа давно заученную фразу, опустив только представление себя по имени — Привет. — О, Олежа, — излишне весело улыбнулся Дима, но Олежа на него даже не смотрел, взнлящом блуждая по открытым страничкам меню — Привет. Выглядишь не очень свежим. — Зато вы, ребята, выглядите безупречно, — спокойно ответил Олежа и только потом поднял на Диму взгляд.       В абсолютно безэмоциональных сейчас голубых глазах, какие бывают у родителей, сильно разочарованных своими детьми, отражался все тот же свет люстры. Если усмешку в глазах Димы он делал высокомерной и даже немного злой, то абсолютное, пусть и напускное, спокойствие Олежи преобретало настолько ледяной оттенок, что Дима в миг растерял весь свой запал. Небольшие синяки под глазами и легкая бледность кожи лишь украшивали не нарочно созданный образ. Неосознанно Побрацкий немного сполз по стулу, сложив руки на груди, но слегка искривившаяся улыбка с его лица так и не сошла. Оля рядом молча наблюдала за молчаливой перепалкой и немного выпрямилась, следя за развитием событий взглядом режиссера, чей спектакль сейчас разыгрывается на сцене перед полным залом. — Что за театр одного актера ты устроил? — не выдержал первым Олежа, откладывая блокнот с ручкой на стол, но стоя к Диме все так же боком — Что ты делаешь? — О чем ты? — изогнул брови Дима, кинув на Олю нечитаемый взгляд — Олеж, все хорошо? Ты, кажется, бредишь. — Ты понял, о чем я, — процедил Олежа, хватаясь за последние крупицы самообладания — Какое из этих представлений искреннее, а какое заранее прописано? Или это акты одного и того же спектакля? Вчера ты пел мне другие песни.       Олежа не видел, но чувствовал, как напрягся Дима, позволяя улыбке сползти с лица и дать увидеть то, как сжались челюсти. Этот разговор балансировал на грани скандала, не успев начаться, и Дима вновь посмотрел на Олю, но та сидела молча, даже и не думая вмешиваться. В какой-то момент тишина начала поглощать звуки оживленного зала и звон посуда, и Олежа понял, что если не нарушит ее сейчас, то сойдет с ума от звона в ушах. — Что за игру ты ведешь? — спросил Олежа, чуть наклонив голову — С кем из нас ты играешь? Когда вчера ты обижался на меня из-за того, что я сбросил наш поцелуй на алкоголь, ты просто веселился, да? Или ты был искренен и прямо сейчас пытаешься подмять под себя мою сестру. — Ты перегибаешь, — вмешалась Оля, касаясь предплечья брата, но Олежа грубо отдернул руку, отступив от столика на шаг — Тебе пора выслушать нас, Олеж. — Я не разыгрывал ни одного спектакля, идиот, — обиженно, но четко изрек Дима — То, что происходит сейчас - представление для отца, чтобы он не думал, что я сую член в первую попавшуюся девушку или не заподозрил меня в однополых связях, — Дима поднялся на ноги, и Олежа не понял, в какой момент они оказались настолько близко друг к другу, что воздух между ними, казалось, вибрирует от синхронных сердцебиение — А то, что я говорил тебе вчера, все еще не потеряло свою силу. И не собирается терять вообще.       Олежа в третий раз в жизни столь отчетливо чувствовал, с какой скоростью течет по венам и артериям кровь, но не участвовал своего дыхания, сомневаясь, а дышит ли он сейчас вообще. Но то, как стремительно сохли приоткрытые губы, на которых растворились колкие слова, и то, как жгло легкие помогало понять - да, Олежа дышит, и дышит часто и не глубоко. До тех пор, пока действительно не перестал дышать. Поддавшись инстинктам, выработавшимся за годы постоянного нахождения в опасности, Олежа перевел взгляд прояснившихся из-за неожиданного чувства уязвимости глаз за Димину спину и сам себе перекрыл дыхание, словно желая раствориться в недостающем легким воздухе и остаться незамеченным. Исчезнуть, как исчезают из поля зрения пылинки или мелкие мошки. Но было поздно. Михаил перевел тяжелый взгляд синих, ближе к темно-серому глаз с Оли на Димину спину, безошибочно отыскав за ней и сына. Пару дней назад Олежа бы цокнул языком и молился, чтобы этот тип не сел за один из столиков, который должен обслуживать Олежа. А теперь в нем словно боролись три личности: одна, движемая слепыми эмоциями, навязчиво шептала на ухо "Отомсти за сломанное детство, обеспечь своим людям безопасность. Ударь. Покалечь. Убей. Ты это умеешь"; вторая буквально кричала, срывая голос "Он опасен, беги. Пока не поздно, убегай!"; и лишь последняя звучала везде и одновременно негде, спокойный и рассудительный голос разума, который призывал "Стой, жди, терпи. Нужен план. Нужно работать мозгом. Будь вежлив и стой с прямыми плечами". Олежа выбирал третий вариант, впервые соглашаясь с самим собой.       Дима, разумеется, быстро уловил изменения в лице и настроение Олежи, поэтому обернулся и проследил за его взглядом. Краем глаза, не сводя глаз с отца, словно один взгляд мог удержать его на месте, Олежа увидел, как Дима еле заметно повел плечами и отступил на шаг в сторону Оли, но далеко от Олежи не отошел. Просто открыл ему вид на отца, но стоило Олеже слегка дернуть рукой, и он сможет почувствовать тепло чужой кожи на кончиках пальцев. Олежа моргнул, стараясь выровнять дыхание, и этого было достаточно, чтобы дать Михаилу знак приближаться, хотя тому и знаки были не нужны. — Сын, — кивком поприветствовал Михаил наигранно милым и добрым голосом — Оля, здравствуй. И вы, кажется, Дмитрий, верно? Добрый вечер. — Добрый, — напряженно кивнул Дима, даже не стараясь скрыть своей легкой неприятности к этому человеку, которой сквозило быстрое, но крепкое рукопожатие — Михаил.       Мужчина удовлетворенно кивнул и Олежа перевел взгляд на Олю, сжимая пальцами собственный фартук. Та не улыбалась, смотря на актерскую игру отца, но и не выглядела напряженной или раздраженной. Ее жесты, взгляды, ее дыхание и поза - все было пропитано безразличным спокойствием. С таким выражением лица люди обычно ездят в автобусах или знакомятся со знакомыми своих друзей. Дружелюбная пустота. Олежа даже на секунду позавидовал тому, что Оля не знает того, чего знает ее брат и не варится с ним в одном костре. А Олеже действительно казалось, будто температура его тела была сейчас запредельно высокой. Кожа горела, нервные окончания заставляя пальцы незаметно подрагивать и иногда дергаться. Его тело, его рефлексы и инстинкты требовали, чтобы пальцы сжимали не воздух или мягкую ткань фартука, а тяжелую металлическую рукоять ножа или пистолета. В таком случае Олежа мог бы чувствовать хотя бы иллюзию того, что ситуация находится под его контролем и что он может при необходимости защитить не только себя, но и кого-то еще. Сейчас, стоя под пристальным взглядом отца, словно под шквалом стрел, Олежа чувствовал себя уязвимым, что лишь подогревало слепую ярость, которая с самой ночи только и ждала повода, чтобы черными щупальцами обвить и сломать всех, кто встанет на пути.       Глубоко вздохнув, Олежа заставил себя успокоиться и хоть немного расслабиться, смог даже нарисовать на лице какую-никакую улыбку, пока в его голове лихорадочно мелькали сысли и картинки. Сейчас его мозг работал как отдельное существо, продумывая план по защите "Синего огня". И, когда Олежа вновь встретился взглядом с холодными синими глазами, когда заглянул через зрачки в душу, в которой явно не было до него места, из легких словно выбило весь воздух одним простым осознанием. Скоро на его руках будет кровь человека, который подарил ему жизнь. Олежа стоически вытерпел долгий взгляд отца, и на краю сознания замелькала мысль, что это уже слишком для одного дня. — Ты пришел поесть, или тебе что-то нужно? — спокойно спросил Олежа, зная, что его напряжение могут распознать только Оля и Дима, которые знали его повадки достаточно хорошо; для остальных же он был спокоен и профессионально холоден — Можешь присесть за любой свободный столик. — Вообще-то, я хотел поговорить с тобой в более уединенном месте, — Михаил скосил колюче ледяной взгляд на Диму, а потом вновь вернул его Олеже, все такой же обжигающе холодный — Как отец с сыном.       Огромным усилием Олежа заставил себя не отшатнуться на пару шагов назад и подавить ядовитую усмешку. Как отец сыном. Именно сейчас этот человек вспомнил об их кровном родстве, и Олежа пытался лишь не рассмеяться прямо в бесстрасное лицо напротив. Краем глаза он увидел, как дернулась Оля, словно готовая разнимать драку или ввязываться в нее, но Олежа лишь улыбнулся так широко и дружелюбно и глубоко, как только мог. — Ладно, пошли, — Олежа обернулся к Диме, смотря в зеленые глаза, будто в гладь неподвижной заводи. Этим взглядом он как бы говорил "Я буду не в порядке, но вам этого не скажу" — Вы подождете, или мне сначала принять заказ? — Все нормально, — кивнула Оля, улавливая напряжение брата, но она была беспомощна в этой ситуации — Мы подождем. И потом дождемся до конца смены.       Олежа кивнул и кивком указал отцу следовать за собой, проводя его через весь зал к белым дверям, ведущим в комнату для персонала. Олежа шел по короткому коридорчику, когда за спиной отца, словно выход из клетки, захлопнулись двери, превращая шум из зала в приглушенный ненавязчивый гул. Помещение встретило его мягким холодным светом и тихим жужжанием люминесцентных ламп, а еще ощущением абсолютного одиночества. Он стоял напротив своего отца, смотря в такие же, как и у него, глаза, и понимал, насколько они разные. Как пес и змея. Олежа мог обвести вокруг пальца кого угодно, если дело касалось побега или погони, он придумывал безупречные планы и обладал способностью предугадывать все события на несколько часов, а то и дней вперед, если того требовала ситуация. Но, пусть и петляя разными путями, он выходил напрямую к цели, добиваясь своего. Михаил же проворачивал свои дела с помощью длинного языка, "рот как у шлюхи", говорили о таких в народе. Он умел льстить и манипулировать эмоциями людей, как марионетками, приторным тоном и лживыми речами прогибал окружающих под себя, при этом оставаясь чистым и непричастным. — Только давай сразу к делу, — Олежа сложил руки на груди и его хрупкая маска дружелюбия разбилась на крупные острые осколки — Я все-таки на работе. — Разумеется, — улыбнулся Мизаил, но Олежа не собирался вестись на это — Понимаю, ты злишься, отец из меня получился так себе. И я подумал, что мы могли бы начать все с чистого листа, попробовать. — И что ты предлагаешь? — приподнял бровь Олежа и, не признавая самому себе, как вздрогнуло все внутри, уже начал продумывать, как сможет прогнуть под себя складывающуюся ситуацию — Забыть, как бросил меня? Как гнобил? Забыть о том, что все это время ты общался с Олей, но благополучно положил на меня огромный такой болт? Ты очень самонадеянный, раз думаешь, что все так легко. — Я и не ожидал легкости, — выдохнул Михаил, разведя руками — Разумеется, ты не простишь меня сразу, но мы можем попробовать постепенно. Что скажешь? Завтра на закате встретимся за городом, на холме у реки в паре километров от заброшенного поселка. Знаешь? — Олежа кивнул — Я буду ждать тебя там в шесть часов вечера.       Олежа не захотел ни продолжать разговор, ни оставаться в этом помещении ни секундой дольше, потому что внутри появилось навязчивое чувство, будто потолок медленно ползет вниз, давя на голову и плечи. И дышать вдруг стало нечем. Разумеется, Олежа понимал, что все не может быть так гладко, что что-то обязательно должно стоять за этой попыткой Михаила наладить их взаимоотношения. Но какая-то особо наивная часть души Олежи сейчас сходида с ума, понимая, что отец, возможно, действительно хочет исправиться, но эта попытка обязательно станет последней. Олежа почти вывалился в зал, бледный и растерянный от множества разнообразных мыслей и эмоций внутри, и будто глотнул свежего воздуха. Грудь больше не сдавливали светлые голые стены, тишина не звенела в ушах кучей колокольчиков, навязчиво капая на мозг немного фальшивым звуком. Выдохнув, Олежа приподнял кончики губ в подобии легкой улыбки и двинулся к столику, из-за которого за нис внимательно наблюдали две пары глаз. — Все нормально? — без предисловий начала Оля, как только Олежа подошел к ним — Что он хотел? — Встретиться и попытаться наладить отношения, — просто ответил Олежа, но своими действиями дал понять, что разговор развивать не намерен — Вы заказывать что-то будете?       Оля нахмурилась, недовольная тем, что с ней не хотят поделиться проблемой, и уставилась в меню. Кончик ее носа в раздражении еле заметно дернулся, и Олежа еле сдержал усмешку. Но, стоило ему, поддавшись какому-то порыву, обернуться на Диму, как все призраки хорошего настроения моментально растворились в напряженном взгляде зеленых глаз. Дима смотрел на Олежу прямо и уверенно, нахмурив брови и не скрывая искорки волнения и сомнения где-то в глубине зрачков. Его пальцы были переплетены между собой, и Олежа невольно вспомнил, как Дима держал его за руку в ту ночь на крыше. Вспомнились и Димины слова. "Не захлебнись своим равнодушием". Но разве был у Олежи выбор? К сожалению, в этой игре варианта было только два: либо ты умираешь в иллюзиях, либо иллюзии умирают в тебе. Олежа развернулся и пошел прочь от столика, чувствуя, как обжигающе холодная пустота заполняет легкие, словно талая вода.

***

      Весь следующий день Олежа провел в тире под полицейским участком, без конца то стреляя по мишеням, то рарезая манекены ножом. С одной стороны, это помогало сбросить часть напряжения, а с другой - отвлекало от мыслей и раздумий о сегодняшнем вечере. Вернее, о том, что должно произойти сегодня вечером. О своих планах Олежа не говорил никому, даже собственному отражению в зеркале, а от Антона и вовсе шарахался, как от огня. Оля звонила, но Олежа сбросил вызов и отправил лишь "Все в порядке, я занят", перезаряжая пистолет.       Время, когда нужно было выезжать, приблизилось слишком быстро, и Олежа почувствовал, как содрагаются внутренние органы. Закрепив пистолет в кобуре на поясе и на всякий случай проверив наличие небольшого ножика в ножнах, Олежа скрыл весь свой арсенал от чужих глаз подолом длинной свободной футболки черного цвета с каким-то неброским принтом фиолетового цвета. После своеобразной тренировки на лбу выступила испарина, и Олежа быстро промокнул лицо висящим на стене полотенцем, отняв его от лица в тот момент, когда к нему спустился Антон. Оценивающим взглядом он рассматривал нанесенный санекенам ущерб и коротко усмехнулся перед тем, как посмотреть на Душнова. — Поддерживаешь физическую форму? — буднично спросил Антон, но Олежа слишком явно услышал в этом вопросе какой-то подвох — Похвально. — Оля тебе уже звонила, да? — нахмурился Олежа, и напускное дружелюбие сразу исчезло с лица Зведочкина — Разумеется. — Дима звонил, — прервал гневную тираду о самодостаточности Антон, махнув рукой в воздухе, мол, помолчи и дай мне сказать — Волнуется, ты же на связь со вчерашнего вечера не выходишь. Сказал, что ты сегодня договорился о встрече с отцом. — Это незаконно? — усмехнулся Олежа и подошел к Антону, остановившись напротив выхода из тира — Он сам предложил. — Я не буду терпеть твой очередной нервный срыв, если ты натворишь глупостей, понял? — Антон прикрыл глаза и сделал шаг в сторону, открывая проход на лестницу — И я не блефую. Я не буду тебя вытаскивать.       Олежа не стал ничего говорить, но почему-то прекрасно знал, что Антон просто хорохорится. Стоит Олеже позвонить ему и сказать, что не приедет, как заботливая мамаша Антоша уже тут, с кучей советов и годовым запасом упреков и фраз по типу "Я же говорил". Только сейчас Олеже было плевать, даже если Антон действительно не окажется рядом, Олежа и сам как-нибудь вылезет. Уж навык вылезания из любой задницы в нем развит на зависть всему населению планеты.       Путь до нужного места оказался лишен трудностей, пробок и нервотрепок, но с последним пунктом Олежа прекрасно справлялся и сам, без проблем на дороге. Кобура с пистолетом на поясе немного давила на кожу на боку, не причиняя дискомфорта, и Олежа поджал губы. На холме его уже встречала черная довольно дорогая машина, а чуть дальше от нее Михаил внимательно наблюдал за приближением сына. Не улыбаясь, ни хмурясь, он был абсолютно холоден и спокоен. Остановившись подальше от автомобиля, Олежа потратил лишь пару секунд на то, чтобы собрать разбежавшиеся мысли, и уверенно вышел на улицу. В лицо тут же ударил слабый поток душноватого после неожиданно жаркого дня ветра. — Привет, — кивнул Олежа, остановившись шагах в пяти от отца — Долго ждешь? — Нет, всего пару минут, — Михаил махнул рукой, и Олежа, ослепленный солнцем и ситуацией, не распознал в этом простом жесте сигнала — Здравствуй, сын.       Олежа боковым зрением замечает движение рядом, но не успевает вовремя среагировать, и уже через секунду ему из легких выбивают весь воздух одним прицельным ударом в живот. Чувство, будто воздух внутри накалили до такой степени, что он начал взрываться, и под этими взрывами запекались обожженные стенки внутренних органов. Кислый ком поднялся из желудка, а глаза заволокли слезы, но Олежа лишь согнулся пополам, хрипя и делая ртом большие глотки кислорода. Он знал, что такое предательство. Он знал, что его отец с умом мерзкой, но опасной змеи и отсутствием каких-либо человеческих чувств способен на такую подлость. Но на подкорке все равно отпечатался его удовлетворенный взгляд, направленный на то, как задыхается его сын. Еще мгновение, и из носа уже хлыщет кровь, а голова дергается настолько резко, что хрустит шея. Сквозь полупрозрачную черную пелену он видит, как незнакомый мужчина опускает ногу, брезгливо отряхивая широкое колено. Мгновение, и нежная кожа губ расходится от утяжеленного удара. — Хватит, — слышится голос отца, будто сквозь пелену. В Олеже синим огнем пылала ярость, затмевая собой все органы чувств и инстинкты самосохранения. Перед собой он видел только траву, на которую капала его кровь, и слышал голос того, кто из плохого, ненавистного отца превратился в потенциальную жертву — Усмири его немного, хочу поговорить с сыном.       В ту же секунду Олежу чувствует хватку на своих волосах, его голову резко дергают вниз и он падает на колени, руками машинально упираясь в землю. За секунду его сердце замедляется в несколько раз, вместе с ним и кровь в венах будто останавливается. Весь мир замирает, и Олежа чувствует, как его губы растягиваются в неправдоподобно широкой улыбке, лишь сильнее разрывая края ранки. Что же, они допустили большую ошибку, решив, что недооценить его будет хорошей идеей. Вздох, и Олежа делает выпад вперед, предплечьем врезаясь в колени мужчины и снося его с ног. Выдох, и Олежа рывком поднимается на ноги и резким движением задирает подол футболки, выхватывая пистолет и направляя дуло на лежачего неподвижно незнакомца. Внешность у него самая что ни на есть стереотипная – короткий ежик черных сальных волос, смуглая кожа и карие глаза в обрамлении коротких ресниц, которые визуально делают меньше густые брови.       Олежа чувствует, как бьется его пульс где-то в горле, когда он пальцем снимает оружие с предохранителя, смотря незнакомцу прямо в глаза. Кровь из носа все еще текла по губам и шее, пачкая ворот футболки и иногда капая на траву. — Мы тебя недооценили, ты оказался ловчее, чем ожидалось, — послышался удовлетворенный голос Михаила, будто он посмотрел неожиданно хорошее кино — Но ты блефуешь. Разве в «Синем огне» ты не информатор?       Олежа не медлит ни секунды и уверенно жмет на курок, даже не вздрогнул, когда до ушей доходит глухой звук, с которым пуля встретилась с черепом мужчины, оставив на его обожженном лице выражение искреннего ужаса. В воздухе сразу разнесся запах пороха и металла от огромного количества крови, и Олежа позволил себе перевести взгляд на небо. Солнце уже скрылось за горизонтом чуть больше, чем на половину, вокруг него начали появляться первые прозрачные звездочки, а облака будто горели алым. Свежий, уже не душный ветер приятно холодил разбитую губу, подсушивая кровь, которая все не останавливалась, потому что Олежа то морщил нос, то улыбался, поддаваясь какому-то внутреннему порыву. — Ладно, я удивлен, — пораженной усмехнулся Михаил — Крайне удивлен. Не думал, что ты действительно можешь убивать. — Просто я больше не тряпка, — прохрипел Олежа, и его тело затряслось от переизбытка адреналина в крови. Он медленно повернулся и поднял оружие, направив его прямо в грудь отцу, дыша при этом ровно и неглубоко — А ты мне никто.       Олежа не ждал ответа или какого-то знака с небес, он просто спустил курок. Это как отрывать пластырь от ранки – чем резче это делаешь и меньше думаешь, тем легче будет перенести боль. Михаил дернулся и только спустя мгновение мешком свалился на землю, пачкая дорогой костюм. Даже издалека Олежа видел, как стекленеют синие глаза, встречая смерть, как кровь в теле останавливается и кожа сначала бледнеет. Позже она примет тошнотворный сине-зеленый цвет, а мышцы одеревенеют, и согнуть их будет тяжеловато. Олежа видел смерть, она следует за ним попятам, как лучшая подруга, но сейчас он словно показала свое настоящее лицо. Было ощущение, словно Олежа впервые убил человека. Руки, одна из которых все еще крепко сжимала пистолет, безвольно опустились вдоль тела, белея, будто покрытые инеем. Не было ни слез, ни страха, внутри Олежа был абсолютно спокоен, но что-то такое эфемерное, будто из другого измерения, заставило Олежу рассмеяться. Согнувшись пополам, он содрогался в приступе немого хохота. Все его тело было напряжено, из-за чего только-только остановившаяся кровь вновь начала стекать по лицу.       После заката, когда небо уже заволокло пеленой ночи, а растущий полумесяц висел над горизонтом, Олежа встал с травы и спрятал пистолет обратно в кобуру, обводя потухшим взглядом два тела и чужую машину. Чужую. Родной отец был для него абсолютно чужим человеком, но ведь был и еще один парнишка, который в свои четырнадцать теперь должен будет изучать бизнес отца, чтобы в восемнадцать лет стать его законным обладателем. Каким Михаил был отцом для новой семьи? Каким был мужем? Доводил ли новую жену до слез и скандалил ли? Принижал ли сына?       Олежа не думал об этом. Не хотел думать. Не хотел думать и о том, что Михаил прекрасно знал о том, какой жизнью на самом деле живет при сын. Как долго он знал что этом, как долго ждал, исчезла ли опасность, которая еще пару часов назад грозилась обвалиться на всю организацию огромными бетонными плитами. Олежа уже и не думал об этом, смотря на то, как машина с двумя трупами внутри вспыхивает бледно-синим пламенем.