без меня всё будет так же, так же как со мной.

19:49 Наручные часы, уже который год спешащие на минуту, кротко пискнули, пока их владелец, отточенным движением пальцев, не клацнул по выпуклой кнопке на корпусе циферблата. Сигнал "пора-домой-в-жопу-работу". Но возникает проблема. Он и так дома. Уже какой день подряд. А всё из-за Гарри. Всегда всё из-за Гарри – это совершенно негласная истина, противостоять которой нереально. Чёртов Дюбуа, вернувшись с недельного "курорта", покоцанный, вымазанный в неком дерьме и собственной крови, вонючий, но совершенно счастливый и безумный, за несколько дней пришёл в себя и принялся уничтожать дела одно за другим. Точнее, в себя он не пришёл, просто перепрыгнул всю ту полосу невыносимого звёздного бреда, приторных порошков и конфеток, восстал из пепла своей прошлой жизни, не подобно фениксу, но точно обновлённой версией. На всех парах подоспевший лейтенант Кицураги, то ли был так же хорош, то ли действовал мощным мотиватором для Гарри–Звёздочки–Дюбуа . И то и это. Не суть важно. Главное, что новообразовавшийся дуэт, состоящий из хаотично-депрессивного идиота, со склонностями к паронормальщине и человека, что свою Кинему обожает так же сильно, как и "Спидпанк FM", как и хаотично-депрессивного идиота, упомянутого чуть выше, так вот, они подчистую опустошили архив. Буквально. Гарри крикнул лейтенанту Кицураги: "Эй, Ким, тут куча застоя, пойдём покопаемся, может, выцепим что-то интересненькое?" И начальство позволило этим двоим порыться в документации. И конечно же они "нарыли" парочку горяченьких дел. И конечно же на парочке дел этот тандем не остановился. За ними потянулись и другие. Весь ебанный участок подхватил азартное настроение. Подобно шпане допубертатного возраста они гордо, словно меряясь письками, в конце дня собирались в кучки и шушукались о том, кто, сколько и когда выписал штрафов, разведал обстановку в притоне или вывел очередную мелкую наркосошку на чистую воду. Как малые, блять, дети. Ей Богу. Пускай, энтузиазм большинства уже поутих, но нормальной работы всё таки не осталось. Не ездить же ему отскребать пьяниц с земли, да возвращать угашенных подростков домой? Этим и без него есть кому заняться, он чёрт возьми выше этого! Выше, ага блять, вот только мог бы кататься и сигналить недомеркам под кайфом, но в итоге тухнет тут в четырёх стенах. Серые, невзрачные обои, под потолком вздувшиеся от влаги, кое-где почерневшие, давят на манер решётки. А Викмар – заключенный , имеющий ключи от камеры, сидит не предпринимая попыток к побегу. Какая разница, пусто глядеть в окно, где белизна укрыла крышу, впритык стоящего здания, в восемь вечера или в десять? На снег падает свет фонаря. Лампа его светит тусклее, чем пару месяцев назад. Он переводит взгляд с окна на стены, ищет за что зацепиться. Бесполезно. Всё это бесполезно. Лампу заменят, через месяц. Старушка этажом ниже, вечно пишет письма в энергосберегающие организации, отвечающие за освещение городской местности, как только что-то начинает ей докучать. Через месяц, отжившая своё лампа начнёт мигать и тухнуть. И старушка возьмётся за бумагу. Хотел бы Жан, чтобы кто-то и на него написал письмо. Приехала бы бригада, пускай это и глупо, ради одной "лампочки" набирать столько человек, да заменила бы. Жану хватило бы и одного. Можно и не заменять, просто помигать-подрожать вместе, пока снег идёт. Стены гладкие. В потёмках не видно даже рельефность узора на обоях. А потом шкаф. Узкий, простейший, для самого нужного: пара рубашек, плащ повседневный, ещё один плащ, но уже рабочий, брюки чёрные, брюки тёмно-серые, брюки синие со стрелками, пара галстуков и что-то домашнее, бесформенное, покоится на дне. Перед шкафом стул, на спинке которого висит ещё одна рубашка, шарф и ремень. Сил и желания доставать для них вешалку нет. А потом краем глаза он замечает это. Замечает объемное тёмное пятно на шкафу. Сколько лет оно неподвижно там лежит? Года четыре? Четыре с половиной. Жан помнит. Он водрузил гитарный чехол на шкаф, с мыслью, что поиграет, как только ему станет лучше. Лучше не стало. Чехол начинал заглядываться на него в ответ. "Ты оставил меня. Оставил меня тут пылиться, терпеть сырость и расползающееся чёрное пятно по соседству!" Чехол неподвижен. Чёрт бы его побрал. В пару шагов, Жан оказывается у шкафа, игнорируя резь в глазах, от резкой смены положения. Ошмётки пыли пикируют на пол, на что он просто собирает их кончиком носка, запинывая под шкаф. Гитара. Он аккуратно её выуживает, придерживая за гриф. Салонная "Parlor", небольшая и изящная. Теплое оранжевое пятно в центре обрамляется чёрной дымкой, скользящей на заднюю часть корпуса. В памяти вспыхивают ряды разнообразных инструментов: небольшие скрипки, блестящие трубы, вычурные тромбоны, тарелки, ксилофон, ряды гитар... и она. Дорогущая, блестящая от лака и глядящая прямо на него. Беглый разговор с консультантом, подбор чехла, почти половина зарплаты наличными и сутки напролёт игры. Как же он лелеял её, протирал гриф, натягивал нейлоновые струны, часами вслушивался в звук, настраивая инструмент. Спустя годы одинокого лежания без дела в темноте, она, казалось, совсем не злится. Внутри как-то горько стало, словно он предал дорогого человека. Матрас плаксиво скрипнул, под тяжестью веса, но тут же утих, чувствуя, что сейчас не его выход. Пальцы по памяти ведут по струнам, не касаются, лишь скользят в паре миллиметров над ними. Удобнее устраивается выгнутый корпус на коленях, скользя по ткани домашних штанов. Немного поразмыслив, Жан перекидывает ногу на ногу, приподнимая инструмент чуть выше. Задерживает дыхание. Теперь звук. Дребезжание вторгается в тишину помещения. Расстроена. Что же, впереди ещё три часа, которые он мог бы потратить на ловлю малолетних наркоманов. Пальцы ложатся на колки. Итак, первая струна... Его пальцы напоминают кровавое месиво. Особо не церемонясь, он разрывает пластырь – слишком большой, чтобы перевязать лишь одну фалангу. Ночью с руками всё вроде было нормально. По крайней мере, Жан точно не чувствовал, будто трогал ад, ложась спать. Гитара, в лучах рассветного солнца, словно подмигивает ему, провожая на работу. За вечером подкралась ночь, а он всё щипал пятую струну. Когда часы пискнули сигнал отбоя, он только вспомнил базовые аккорды и наигрывал что-то простенькое. Когда уличный фонарь мигнул, погружая комнату в абсолютную тьму, на пару мгновений, Жан наконец отвлекся от наигрывания неспешной, тоскливой мелодии. Заныло запястье. Слишком долго держал руку на грифе неправильно. Карандаш, которым Викмар набросал пару слов о свежем деле, задрожал, съезжая в кривую полупрозрачную линию. – Старческий тремор? – прошествовал, с видом удавшегося комика, Дюбуа к кофемашине. Золотое правило копа: не реагируй на провокации детей, пьяниц и Гарри Дюбуа. Как можно заметить, последний успешно сочетает в себе оба пункта. Сочетал, ещё пару месяцев назад. Теперь, вместо спирта, он функционирует, видимо, на кофеине. – Потеряйся. – Незамедлительно рявкнул Викмар, с ещё большим усилием давя на карандаш. – Полегче, Да Винчи, – он кивнул в лист, на строчку, что уже напоминала корявенький узор вместо письма. А затем прищурился, в миг стерев с лица идиотскую улыбочку – не говори только, что к твоему медикаментозному коктейлю прибавился ещё и Ал-гуль! – последнюю фразу он ради чего-то драматично прошептал. Жану хотелось домой. Ладно. Не домой. Просто подальше от Гарри. Общение с ним утомляет. – Нет, Гарри, будь добр, съеби поскорее. Пожав плечами, тот только клацнул по устройству, запуская процесс. Обернулся. Просканировал его ещё раз взглядом, добрался и до заклеенных пальцев. Задумчиво сюрпнул немного жидкости из чашки, бедром припал к чьему-то столу. О Господь всеебущий. Только блять не это. – Серьезно, гитара? У тебя есть гитара и ты молчал? Не реагировать. Не реагировать. Не реагировать. Входная дверь отворилась, впуская внутрь поток холодного ветра, с блестящими вкраплениями застывшей воды. Лейтенант Кицураги, скользнувший следом за Жюдит, кивнул напарнику, смахивая снег с плеча. Блять. Блять. Блять. – Ким! Жюдит! Блять. – Помните, вчера обсуждалось, чем разнообразить завтрашние посиделки? – под посиделками он, вероятнее всего, имеет ввиду собрание, направленное на улучшение отношений в коллективе. Бесполезная практика, которая, к сожалению, являлась обязательным для посещения мероприятием. – Так вот, у Жана оказывается есть гитара! Чёртов ебаный Дюбуа. Ким хмыкнул, совсем не переменившись в лице. Ещё теплится надежда, что выкрики Гарри пройдут мимо чужих ушей. – Офицер. – Раздалось откуда-то у вешалки, где сейчас Жюдит оставила пальто. – Ваши руки. Викмар задержал воздух в лёгких – притормозил. Лишь бы не съязвить, только не ей. Что-то безмерно тёплое, почти горячее, тлеющее, грело изнутри, стоило коллеге заговорить с ним. Моментально становилось всё равно на окружающую обстановку; на Гарри, лакающего кофе языком, на манер кота; на лейтенанта Кицураги, который хоть и кашлянул в кулак, осуждающе, но затем расплылся в глупой улыбке, глядя на этот цирк; на кучу бумажной волокиты, половина из которой – скука, не заслуживающая внимания. Только она. Жюдит, на волосах которой ещё блестели подтаявшие снежинки, словно россыпь бриллиантов, плавно подошла к его столу. Если бы грация имела физическую оболочку, Жан однозначно знал бы, кто подойдёт на эту роль лучше остальных. – Жёсткие струны. Заигрался. – На выдохе произносит Жан, явно растянув паузу. Поднимает руки чуть выше, пару раз выпрямляет и сгибает пальцы, словно демонстрируя масштаб катастрофы. В тёмных глазах напротив плескается беспокойство. Но Мино лишь молча кивнула, поджав губы. Всегда так, ненавязчиво кидая взгляды, она напоминала вазу, до краёв заполненную невысказанными мыслями. "Тебе бы быть порешительнее, Жюди" – думала какая-то его часть, пока вторая заливалась горьким смехом: "Ей-то? Чем ты лучше? Сделай уже хоть шаг в её сторону!" И он всё смотрел в её лицо, не в силах найти что-то более заслуживающее внимания. И оставался на месте неподвижно, не в силах сделать "шаг" к ней, словно та была солнцем, а он Икар, что отлично свою судьбу знал. И постепенно стиралась дверь, а за ней и заснеженный мир, вешалка с вымокшим пальто, кофемашина, силуэты Гарри и лейтенанта Кицураги, пока всё вообще не смазалось. В висках затянуло. Лимит любования превышен. – Решено! – Выкрикивает Дюбуа, стукнув дном кружки о столешницу, при попытке её поставить. – Завтра зажжем, – нелепые подергивания бровью – а сейчас за дело! – До свидания. – Скомканно бросает лейтенант Кицураги, позволяя небрежно тащить себя под локоть. Мино кивает им в след, затем в последний раз скользит по его повреждённым пальцам взглядом, и направляется к столу. Сдержанна, как и всегда. Его нисколечко не цепляют отчёты, прогулки по скользким гудящим улицам, очередной несчастный, с проколотым в ходе поножовщины брюхом, сухие комментарии то ли дворника, то ли управляющего соседнего дома. Дорога в участок, дорога домой, яркие вывески, отцветшие вывески, голые деревья, фонарь, встречающий его уставшим миганием. Шарф на спинку стула – с него капает, брюки в шкаф, плащ... плащ можно оставить в прихожей. Дом. Жан опускается на край кровати, скользит пальцами по вискам, всё дальше, пока не зарывается в волосы. Тишину нарушает только слабо закрученный кран на кухне. Капли бьются о кружку, оставленную в раковине с вечера. Мино... С её этим взглядом. Въелась в подкорку, и всё никак не согнать приятный образ. Её руки, кожа прозрачная, а под ней венки сплетаются в сеточку причудливую Жан бы вечность провёл, держа её руки в своих, глядя бесконечно нежно. На пальцы, не слишком длинные, с короткострижеными ногтями. На пальцы, ни на одном из которых теперь нет посеревшего от времени кольца. Увидев это впервые, земля под ним просела опасно, а в груди заныло, защипало. Он не набрался смелости спросить, зато у Гарри её было с лихвой. "Поздравляю, Жюди, нахуй козла!" Та лишь улыбнулась, искренне, мимолётно, а в глазах, за пеленой гордости необъятным океаном стояла печаль. Сколько она так? Что за человек был с нею рядом? Может... есть возможность? Возможность лечь на её плечи грузом, который она пытается сбросить? Дать женщине в руки искрящийся, шипящий, умирающий ящик, набитый проводами и мусором. Обожжется, поранится. Незачем задумывать. А потом она произнесла, и в глазах её океан печали отступил: "Нахуй. Есть и лучше". Лучше. Может ли? Может ли стать лучше? Может... 19:49 Гитара, стоящая в углу, глядит на него, зазывающе бликуя струнами в свете фонаря. Вот же блять. "Завтра зажжём" Какое же всё ебаное. Жюди. Ебаное, но авось и выйдет что-то путёвое. На манер змеи, линяющей, Викмар осторожно отклеивает пластыри. Выглядит получше. На большом пальце отпечаталась струна, но если дотронуться, уже не болит. Если выбрать что-то легонькое, двух-трёх аккордное, получится задействовать не слишком много струн. Глупое желание впечатлить даму своими достижениями закопошилось где-то внутри. Ещё более глупое желание подойти к черте, мысленно проведённой самим Жаном, закопошилось в ответ первому. Выпендриться так, чтобы перекрыть основной посыл, умно. Умно для пятнадцатилетки, не умеющего излагать мысли через рот словами. Словами... Он хоть помнит как петь? Голос хриплый, не дотягивает до желаемого звучания. Он пробует басить, от стен отскакивает, вибрирует в воздухе. Прочистив горло пробует снова. Что-то среднее, дребезжащее на конце фразы, с придыханием получает хорошо, лучше чем было. Приемлемо. С этим можно работать. К моменту, когда фонарная лампа затухает, из комнаты уже не льются аккорды, так, щипки по струнам и тихий шёпот, на грани слышимого. Гитара отзывается на малейшее движение, подхватывает слово, вплетается в фразу. К моменту, когда фонарная лампа зажигается вновь, Викмар моет чашку, закручивая старый кран до упора, а на кончике языка пляшет тихое, тайное: "Только любовь, что бы это ни значило, в настигающей тьме". Нос зачесался. Шоколадные конфеты с какой-то фруктово-приторной начинкой. Кто-то задел ботинком стакан с ручками, переставленный со столешницы на пол, те мгновенно раскатились, пользуясь моментом всеобщего веселья. Пальцы наконец выпустили гриф, в который Жан вцепился, стоило всему начаться. Пара ручек, те, что были поближе, теперь его – сунул в карман. И ходить по полу теперь безопаснее, особенно наблюдая за Дюбуа, выплясывающим и без музыки под чужой свист и гомон. До плеча дотронулись, он не вздрогнул, словно был готов. Шея запротестовала, но всё же постарался, изогнулся кое-как, к фигуре, чья ладонь невесомо разгладила складочку на рубашке. Жюди. Снова с улицы, снова с её взглядом, в котором он грелся хоть вечность, пока не сгорел бы насмерть. – Сыграете нам? – Сыграете мне. Потому что за полупьяными выкриками, радио и уличным шумом никто и не услышит, что тут бренчит, забившись в угол. – Сыграю. – В самом деле, сыграет, приподнимая гитару, настраивая ту перед песней. На Мино тёмное платье с круглым воротом. Жан в платьях не разбирается, но ей ужасно идёт. Рукава-фонарики кончаются тугими манжетами на запястьях, из-за чего руки её кажутся ещё хрупче, чем обычно. Как глупо, наверное, это ведь простые руки, простой полицейской, что держит оружие так же крепко, как и любой другой офицер, что щелкает холодными обручами вокруг уже чужих рук. Она присаживается на стул напротив, сложив небольшую сумку на колени. За ней невиданное веселье и полное осознание, что игра будет посвящена лишь ей. За пару мгновений в голове пустеет. Крутить колки уже незачем – гитара готова. Он ведет по струнам, словно моля о помощи, и струны звучат. Звучат как что-то нужное, в меру интимное, что-то, о чём бы он не смел заикнуться, соберись вокруг него толпа. Мир замирает, только гитара, и его тихий голос, для одного-единственного человека в этом балаганчике. "Ты – свет, а я кое-как то ли тлею, а то ли дымлю Вас всех изругав Я все равно всех вас люблю Мне так легко сочинять Потому как проиграно всё Некуда, некуда больше мельчать Всё твоё..." И если б он мог отвлечься от столь милого сердцу лица напротив, если б мог вслушаться в что-то кроме гитарного перебора и собственного голоса, уловил бы, как стихли крики и как потянулись к углу коллеги. Как в лихорадочном бреду, сквозь собственную дрожь, с непривычки, он старается унять жар, ползущий от разворошенного кострища, в который превратилась его душа, под ласковой улыбкой Мино. Улыбкой, что точно адресована ему. Улыбкой, которая была так легка, что сцеловать её – точно коснуться губами лепестка лилии. "... Я просто люблю вас всех Мне не нужно смелеть Тому, кто любит Вообще нету смысла смелеть". Когда последний выдох слетел с губ, когда слова кончились, а перебирать струны уже не требовалось, иллюзорная стена, которой Жан оградил их уголок от остального помещения, наконец треснула. Их захлестнуло тишиной. Никто не смел шелохнуться больше, чем требовалось. Все просто глядели кто куда: друг на друга, в пол, на гитару. Жан тоже глядел, украдкой, на Жюдит, у которой от улыбки собирались морщинки в уголках глаз. Будь его гордость за себя материальной, она бы утянула его вниз, проломив пол второго и первого этажей. Самое настоящее признание (пускай и уровня пятнадцатилетки) завуалированное, но всё же ясное как день. Всё это того стоило. Стоило мычать ноты, проворачивая колки, то натягивая, то ослабляя струны, стоило раскопать в нижнем ящике комода нотную грамоту и базовые советы к пению, стоило ломать голову, вспоминать, что он там играл в первые месяцы после покупки. Первым нарушил тишину, естественно, Гарри. Издав рыдание раненой белуги, он протиснулся вперёд, с чётким намерением загрести Жана в объятья. Какой кошмар. Голоса на фоне возобновились, скрипнул пол, сдвинулся стул, застучали туфли и каблуки, радио выкрутили на всю. Звон стекла о стекло, он в кругу с гитарой, рядом кто-то щёлкает пальцами, справа подсказывают аккорды, где-то у дверей чей-то голос подхватывает окончания фраз, фальшиво завывая. За окном, прикрытым жалюзи, перестал идти снег. Его гитара путешествует в чужие руки, сам он незаметно, по стеночке, крадётся к балкону. Нужно подышать. Ночной город не так уж и плох. В окнах напротив чернота, зато за этим зданием стоит другое, в нём ресторан, вроде. Может гостиница? Не суть важно. В рестотинице людно, Жан не видит, составляет картинку по памяти. Высокие потолки, светильники, красные тяжелые скатерти. До смешного огромные блюда и небольшие десерты на них. Скрипит балконная дверь. Жюдит, с плащом на плечах, аккуратно её прикрывает, и шагает ближе. Сразу веет теплом. Жан жмурится, собирается с мыслями и по кусочкам. Сейчас не так мрачно. Мысли молчат, видимо, он выжал себя настолько, что сил на негатив не осталось. Взгляд бегает по черни в окнах, словно старается заглянуть сквозь здание. В ресторан-гостиницу. Мысленно он уже там, заказал столик на двоих, затем, чтобы сидеть и маленькой ложечкой копаться в крохотном десерте. Мино тоже смотрит куда-то в том направлении. Ей нравятся крохотные десерты? Предложить ей сходить в ресторан? В этот? По плечам бежит дрожь. – Холодно? Он не додумался накинуть хоть что-то. И стоять на морозном воздухе так долго он тоже не думал. Холодно. – Пустяки. Предложить ей сходить в ресторан есть крохотные десерты. – А тебе? Что за абсурд, на ней же чёртов плащ! Господь, разуй глаза, а лучше запусти, наконец, мыслительный процесс! – Нет, тут хорошо. Хорошо потому что тихо? Или... хорошо рядом с тобой? Надо предложить ей сходить в ресторан есть крохотные десерты. На счёт три. Ресторан, ты, она, крохотные десерты. – Жюди? Ресторан. Она поворачивает голову и губы её снова трогает та очаровательная улыбка, которой она одаривает его весь день. С её плеча соскальзывает плащ. Во рту сухо, мысли отказываются идти ровно. Ты, она. – Хочешь... Крохотные десерты. – Поцеловаться? Повторяю, кро... Тормози, поцеловаться? – Поцеловаться? – Жан умудряется дважды споткнуться в одном слове. И ему некуда деть руки. Поэтому он хватается за перила так, будто ноги ему откажут прямо, блять, сейчас. И это недалеко от правды. Жюдит делает какое-то неопределённое движение рукой и улыбка её становится какой-то кривой, ломанной. Викмар вглядывается в её лицо, но она снова отворачивается к зданию, будто в темноте окон есть что-то более важное. Он видит только блики в её глазах. В помещении кто-то подвесил диско шар на потолок. – Не угадала. – Всё с той же горькой улыбкой шепчет она. Галстук сдавливает шею. Он просто не может найти что ответить. "Конечно я хочу поцеловаться, ты наполняешь мою жизнь светом просто существуя". Не пошевелиться. Сейчас она постоит с пару секунд, подтянет прилично сползший плащ, забежит внутрь, а этот разговор раствориться. Она вздрогнула, переводя взгляд на плечо. А за ней вздрогнул и Жан, шагая запредельно близко, поддевая собравшуюся в сгибе локтя ткань. Смахнув редкие снежинки, он всё смотрел то на неё, то на её покрасневшие от холода руки, которая она сцепила в замке. – Крохотные десерты. – Выдохнул он первое, что пришло в голову. Лишь бы удержать её на месте, лишь бы продлить этот отвратительно неловкий диалог. Жюдит моргнула, неосознанно нахмурилась, пока Жан до корней волос покрывался красными пятнами. – Крохотные десерты? – Свидание. – Почти перебил он её. Говорить длинными фразами было рискованно – язык потяжелел и еле двигался. Лицо напротив словно засияло, и Жан, словно ребёнок, повторяющий всё за взрослыми, не мог не выдать что-то вроде улыбки в ответ. А потом кто-то из них шагнул ближе, короткое замыкание, аккуратным движением заправленная за ухо прядь волос, холодные небольшие ладони, скользящие с его шеи на плечо. Викмар бы вернулся на часик назад, хлопнул бы себя по плечу, потому что да. Да, губы Мино взаправду нежные, нежнее лилий, хризантем, маков и любых других цветов. И он не помнит, когда вообще в последний раз целовался, поэтому наверняка выходит просто ужасно, и щетина точно колется, но отпустить Жюди сейчас ещё хуже, чем отпустить её пять минут назад. Кажется, кто-то притащил ещё одно радио, потому что среди голосов теперь звучит сопрано, а в ответ ему раздаётся какой-то вой под ритмичный стук барабанов. Викмар прячет лицо в изгибе женской шеи, спиной чувствует поглаживания. Тлеющие угли внутри искрятся, искры бегут по сухой траве и всё горит, лицо горит тоже, может даже и от холода. Он так много хочет ей сказать, но сейчас точно не может, а она, будто понимая, стоит на морозе, позволяя чужим рукам лечь на талию. И когда-то, точно не сегодня, но может на свидании, в ресторане, Жан наконец ей скажет, как ему нравится её улыбка, и какой у неё приятный смех, и про платья с манжетами и про рубашки с вышивкой на кармашке. Расскажет, как легко с Жюди говорить о всяком, как спокойно засыпать, зная, зачем ты проснёшься и ради кого соберёшься на работу.

***

Гарри кинул на Кима взгляд полный ужаса. Только что лопнула струна. Хлопнув глазами оба уставились в направлении балкона, где покачивались, в каком-то своём ритме, две нечёткие фигуры. Кицураги спокойно выдохнул, лишь когда Жан и Жюди проскользнули сквозь всю толпу и исчезли за входной дверью. Послышался рёв мотокареты. У них ровно сутки на замену струны, пока Ромео не вспомнил о гитаре.