Это я

      Анне снился сон: теплый летний день, большая белая собака держит в зубах ее красный бант, оброненный ею где-то вчера утром, и дружелюбно виляет хвостом. Когда девушка решается побежать за псом, тот убегает, но оборачивается. Глаза налиты кровью, из пасти течет слюна, белые клыки поблескивают на солнце. Ее красный бант оказывается вмиг разорван надвое. И она просыпается.       Ключ в двери совершил два оборота, когда ее сердце готово было выпрыгнуть из груди. «Анна, поможешь мне занести сумку?». «Конечно, мама!». Она вынырнула из кровати, подобрав разметавшиеся по подушке чёрные локоны. «Надо прибраться». «Нет, уже поздно, ложись спать». «Спокойной ночи». «Доброй ночи».       Свет от свечи в соседней комнате погас, но Анна не спешила гасить свою. Платье медленно и неслышно, как кошка, скользнуло на землю. Ее прозрачная кожа, сливаясь со снегом за окном, белела в сумраке комнаты. Быстро просунуть руки в рукава красного хлопкового домашнего платья и лечь в единственное теплое место в доме - нагретое ею. Но перед этим. И Анна достала глубоко из-под кровати книгу.       Заломанную на полях, с пятнами, росчерками карандашом. Книгу о великой любви, какой этой бедной девочке вряд ли удастся испытать. Рука скользнула под платье, нащупывая мягкие волны грудей, ниже - к вздымающемуся животу, еще ниже.

***

      Зик уснул не сразу. В казармах было хорошо натоплено, и он долго ворочался во сне, то засыпая, то просыпаясь от неясного шума за стеной. Белая рубашка прилипла к телу, обнажая треугольник светлых волос на груди, натруженные крепкие руки военного гудели от ежедневных тренировок, грубая кожа иссохлась на тыльных сторонах ладоней и покрылась грубоватыми шершавыми шрамами.        Кто-то неспешно, едва слышно разговаривал в соседнем блоке казармы. Это были мужской и женский голоса. Что-то в их тоне, в тембре их речи пробудило у Зика давно забытое чувство: зависть. Война не только забирала у них, у него свободу, она ежечасно отнимала у него то, что должно быть в жизни каждого: внимание и участие любящих глаз, тепло любимого тела. Но, увы, находились силы лишь на дешевые аналоги: секс за деньги.

***

      Далия яростно сжимала в руке платок, сминая его накрахмаленную гладкость. И шагала, впечатывая подошвы в зимнюю слякоть. Ненависть закипала в ней, вот-вот выльется через край и затопит этот дрянной городишко, эту сраную страну, этих отвратительных людей, вышедших купить газет и посплетничать.       Обманута, преданна. Подруги опять будут злословить. Сколько раз уже такое происходило? Далия понимала, что она не шибко умна, но думала, что уже не попадется в такую ловушку во второй раз. Она чувствовала себя сейчас, как этот платок: измятая, перепачканная и почему-то еще не выброшенная на свалку.       «Я знаю, что ты спал с Софи. Есть, что сказать в оправдание этому?». Это она бросила ему в спину. Вагнер обернулся, стараясь скрыть испуг, развел руками и глядя на нее с примирительной улыбкой, притянул за плечи к себе. «А вот и неправда, докажи». Поддалась было захлестнувшему ее аромату - одеколон, шерстяная ткань, мыло, которым он смывает приставшие к лицу волосы, когда бреется. А потом мерзкий вкрадчивый кто-то голосом матери у нее в голове стал нашептывать ей: «Дешевка», и она оттолкнула его двумя руками, отпрянув. «Нет, Вагнер, это конец. Я не буду терпеть такого отношения. Мне жаль, что я тебе так много позволила. Не ищи со мною встреч».       Развернулась и ушла, самой гордой поступью из тех, что могла себе позволить, на этом скользком льду.

***

      Вечерело так, как это бывает только зимой, когда и закат, и сумерки в едином порыве окрашивают горизонт рыже-синим градиентом.       Анна торопилась: она задержалась на центральной площади на празднике зимнего солнцестояния. Конечно, у нее не было денег, чтобы прокатиться на карусели, но она не сумела отказать себе в странном удовольствии: наблюдать, как другие радуются, как воришка, отхватить кусочек от этого общего пирога веселья. Отовсюду слышный смех подвыпивших горожан, плач детей, которых насильно забирают домой, подгонял ее в спину. Давно пора было торопиться домой - холодало, дорога дальняя, и она была не уверена, что ее прохудившиеся ботинки это выдержат. Но нужно же было хоть чем-то отметить наступившее сегодня девятнадцатилетие.       Пройдя несколько кварталов, Анна услышала чье-то жаркое дыхание за спиной. За нею шла белая пушистая собака, прямо как из ее недавнего сна, но она не боялась. Через проулок щенок отстал, а Анна пошла вперед все быстрее, потому что синий совершил окончательную победу над рыжим в небе и прочно занял свои позиции.       Три звука вырвали ее из потока мыслей: звук бьющегося стекла, мат и скулеж шедшего ей вслед пса. Она машинально обернулась. Тот зализывал маленькую ранку, из которой сочились алые капли. Трое крепких бравых парней в форме элдийских солдат следовали за ней, не сбавляя шага. Анна перешла на бег, зная подсознательно, что именно в этих людях, а не в раненом зверьке позади, таится для нее опасность. Кварталы мелькали, будто их сносило ветром. Не разбирала дороги, слыша лишь топот шести военных ботинок, которые эхом отзывались у нее в теле. Сердце клокотало где-то под подбородком. Страх выпучил мурашки на ее коже, будто шипы для защиты. Наконец, дом. Один, в изоляции, выцветший, как их с матерью маленькая серая жизнь. Вдали, но дом. Если бы мать вернулась, это могло послужить защитой для нее. Только бы она была дома. Дернула дверь - а дом опять ответил тишиной.

***

Сегодняшний вечер был еще холоднее, чем вчерашний. Однако Мартина по заведенному у нее обычаю выбрала путь через красивую главную площадь, украшенную к празднику и уже опустевшую в этот час. Остатки былого веселья портили впечатление, но рождественские огонечки будто подмигивали: «Старушка, полюбуйся на нас». И Мартина повиновалась, замедляя ход.