От Миши кругом голова

Плечо больно упиралось в пол. На лице Андрея прорезалась голубая щелочка: он пытался отодрать веки, но брови словно прижимали их, так больно было открывать глаза. Где-то во лбу словно перекатывался раскаленный стальной шарик, в итоге разместился за глазом, будто кто-то пытался его выдавить. Князев чувствовал шершавость в горле — там скребло и тянуло. Долбаный луч солнца ворвался в темноту и распластался на полу. Посмотришь — глаза высасывает. Но хотелось, потому что там лежал Миха. Лопатки будто готовы были раскрошиться от такого давления. Пыль на полу подсвечивалась от лучей-ревизоров, скурпулезно ощупывающих дешевый гостиничный номер. Где-то вдалеке бликовала полая, обескровленная бутылка, в обиде звонко грустящая из-за своей пустоты. Вчера они весело провели время... Андрей смотрел на ритмичные подъемы грудной клетки Горшка, будто подсчитывая частоту его дыхания. Он прислонил ладонь, и та словно дрейфовала на волнах. Нащупал большим пальцем ноги торчащую щиколотку, скользнул правее, утонув в небольшом углублении, потом поехал вверх. Твердость ноги переходила в упругость икр, и его стопа промяла плоть. Плоскость коленной чашечки, как островок, где можно перекантоваться, прежде чем следующим заходом нырнуть в мягкую ляжку. "Почему Миха в трусах? Когда успел раздеться?" Андрей уперся взглядом в складку на трусах. Пальцы, как в судороге, забарабанили по ноге Горшенева, будто он потерял контроль над нервами, ему перекрыли путь, и, ощутив свободу, те устроили слэм. Стопа крадучись поползла выше, пока не уткнулась в твердое препядствие, устроилась там, переминаясь. Брови Михи настолько сблизились, что готовы были столкнуться на переносице, и Князев словно налился бронзой, но тот разгладил лицо, затяжно захрапев. "Что я, блять, делаю?" Горшок звонко глотал, сверлил растопыренную руку тупым взглядом, а потом двигал ею вверх-вниз, рубя воздух, отчего та в глазах его собутыльника распадалась на несколько, обрастала дополнительными пальцами, походя на радиоктивного паука, и Андрею казалось, что эта ладонь сейчас в порыве Мишиной горячности расплющится у него на лице. — Понимаешь, да? Е-мое! И ты понимаешь, да, вот Кропоткин доказывал, он же... Е-мое, вот ты читаешь, да, вот все же понятным языком! Идеализм, да, но... И ведь народ он любил, народ, ты понимаешь? Это главное! Или даже Махно, е-мое, а эти большевики его предали, но он, понимаешь, такой человек! Народ — это главное! — Миша походил на ученика на уроке литературы, который пытается подглядеть стишок в ладони, но не может разобрать своих корявых букв, запинается и мнется. Только вот как Князь ни пытался, не мог выловить на голой поверхности его руки букв, а тот все махал ею. Оскверненные бутылки, лишенные своих внутренностей, стояли рядом, стесняясь своей наготы. Твердая стена казалась воздушной пастелью, поддатливой, как хлебный мякиш. — Подрочи мне,  Дюх. — эта просьба снова материализовала устойчивость мира. — Что? — У меня пальцы путаются, е-мое, даже ширинку расстегнуть не могу, а хочется, е-мое! — Подрочить? — Князев будто пробовал на вкус предложение друга, словно мог в натянутом, тесном молчании выловить слова, такие желанные, но неприлично-непринужденные.  Он подмел языком отвердевшие губы, представляя, как лапает Миху и как эти губы берут в кольцо его член. Как в его фантазиях, вот только вытолкнутая пьяным мозгом просьба не была с двойным дном: в турах непросто кого-то подцепить, да и времени нет, вот Горшку и нужно удовлетворить потребности. Плавающий взгляд гладил неловко размякшее тело друга. Твердые торчащие пряди, пропитанные жестким лаком, стоявшие, как его член, футболка "Misfits", коричневые кожаные брюки, натянутые ремнем, как корсетом, и Михины неповоротливые пальцы, словно подмороженные, непослушные, как глядящие во все стороны волосы. В своей беспомощности Горшенев походил на перевернутого на спину жука, бессмысленно колеблющего воздух тощими ножками, вся сила была выжжена водкой, но Андрея заводило. Князев быстро, словно боялся не успеть, обронить момент, ловко от резвого хода крови распрямил кольцо ремня и стянул брюки. Он окутал ладонью член Миши, туго сжал, и лежачий вытолкнул из прожженого дымом горла стон, непривычно и постыдно звонкий, заплывшая и обмякшая мимика постройнела, стала упругой, а в глазах появился отсвет удивления и желания. "Подрочи мне, Дюх"... нет, он так просто не отступит. Раскаленная ладонь, влажные движения, пылающий горячим дыханием, марширующим по члену и сочетающийся с приятным тугим сжатием рот. Узкое горло ловило естество Михи, он языком ощупывал его, кружил, будто машина в поисках парковочного места, и Горшок, сморенный спиртом, не сумел растянуть удовольствие, измазав лицо Андрея. Обессилевшая рука зацепилась за его щеки, направляя глаза цвета пыльного неба в его, признающиеся в ясности сознания Миши, но она сорвалась, мазнув по лицу, втирая белую жидкость — сон, сдерживаемый обязанностью послать сообщение о понимании происходившего, влился в панка, и Князев был обречен гадать, что значил этот взгляд, потому что утром Миха ничем не выдал, что помнил о произошедшем, что чувствовал перекатывающуюся ногу на своем паху, тщательно похоронив все во сне.