От Миши кругом голова

Андрей шагал по лабиринту из фаланг многоэтажек. Приглушенная ночь щурилась звездами, удивляясь Князеву, в такой час шаркающему по улице, будто вспоминавшему молодость, когда такие прогулки были обычным делом. Да, он вспоминал. Пустота сбоку обнимала, там не было привычной фигуры, прыгучей походкой спешащей, размашисто машущей руками в порыве мысли, все не выходившей, будто пытаешься слепить снеговика из рыхлого снега. Впереди вспыхнула золотым сигарета, и Адрея сбила радость, только через несколько секунд он понял, что это не Миша, которого он обычно узнавал по прыгающему красному пятну, приближающемуся к нему, это не может быть Миша, уже не может... Князь пронесся мимо мужчины, давшему ему мимолетную надежду, мигом проткнутую острой реальностью. В горле вырос холм, щекотался, будто пророс травой, мерно колышущийся на ветру, а глаза закололо, как тот свитер Горшка. Дым окутал его, выжигая рецепторы носа и принося с шелестящим грубым запахом воспоминания. Лопатки ударились о твердую стену, а Миха, затянувшись, плотно и  неосторожно вжимался губами в его губы, так же резко отрывал их, что казалось, их приклеевшиеся рты затрещат, как ткань, претерпевающая четвертование — так сливались они в касаниях. Пощечина ледяного ветра столкнула Андрея из шатких грез, но безнадежно остывшее сердце было намного холоднее, будто достигло абсолютного нуля. Все вокруг напоминало о Горшке, под ногами сотни раз затоптанные следы, когда-то горячие и свежие, тяжесть его ботинок, неровная, разболтанная поступь. Не приспособлены эти улицы к лишь одной паре ног, память отвергает, как природа мутировавшее существо, неправильное, неудобное. "Пиво всегда было таким мерзким, или это так без твоего голоса, грубого, словно кашель, но разгоряченного? Черные окна посреди плюющих светом, как беззубый проем в твоем рту. Густая чернота и вкрапления звезд, как твои волосы, напудренные снегом. Ты теперь так же далеко, как звезды..." "Там-там" выдохнул сквозившим ветром, напоминая вздох помирающего старика. Андрей медленно и опасливо продвигался, ломая позвонки мусору, который от этого обреченно хрустел. Неправильная, инородная пустота. Он потянулся к телефону и включил фонарик, загребающий пространство, обнажающий грубую разоренность. Только рисунки на стенах остались от того переполненного жизнью здания, от их второго дома. Тишина протыкала барабанные перепонки и сердце. Когда-то вечно дрожащие струны не останавливались здесь, а теперь было слышно, как крошится потолок, не сумевший справится с горем. Памятник ускользнувшим дням, рассыпающаяся мумия... Князев прижался ладонью к надписям Миши, пытаясь впитать остывший нажим его руки, резвость кисти, выводящей буквы, рассеявшийся запах кожи, отнять у холодного бетона скупые остатки. Он царапал спены, пытаясь отскрести въевшуюся краску, чтобы забрать с собой, выловить остатки Михи, будто пытаешься смести тонкую линюю оставшейся пыли, прилипающей к полу и убегающий под совок, но шелест постронних движений перекрывал легкие взмахи маркера Горшка. Кто-то прижимал сюда девицу, сдирая с нее короткую юбку, кто-то цеплялся за бетон, пытаясь не упасть в угаре, а кто-то, будучи прибитым к ней в драке, вытирал плюющуюся из носа кровь. "Пол помнит твою небритую щеку, которой ты прислонялся к нему, обдолбанный вконец, твои заплетающиеся пальцы, когда ты пытался встать. Моя поддатливая кожа все еще  не остыла от нажима твоих рук..." И снова веселой, разноцветной гирляндой замигали воспоминания, выкрики насыщенных цветов превращали все в пеструю мазню. Остались лишь сокровища памяти, аляпистые лоскутки. Мелькающие руки, бьющие закипевший воздух, толпа, обнимающая со всех сторон, как одеяло, и ощущение принадлежности, безопасности. Миша прыгает на сцене, и мокрые волосы, когда-то торчащие во все стороны, будто потягивающиеся, налипли на лоб, щекотали глаза, лишь слегка поворачивались вбок от очередных ломаных движений, как неповоротливая, тучная женщина в автобусе лишь немного наклоняется, когда он останавливается. Полосатая рубашка распласталась на полу, как содранная кожа. Эпизод обрывается, и начинается новая сцена, как во сне. Здание вытряхнуло их на улицу, за которой следила луна, мерцая влажным жирным блеском, высматривая их опасливые касания. На открытом пространстве их зацепившиеся пальцы распутывались, прижимались к бедрам, припадая обратно к телам, как сбежавший из дома подросток, потеряв надежду вырваться, возвращается. Разъединенные ладони лизал тоскливый холод, и они перебегали от угла к углу, слишком забитые жмущими чувствами, чтобы долго идти просто рядом. Под косыми взглядами грязных словечек на стенах Горшок выхватывал его губы. Застенчивая темнота испуганно пряталя их запрещенные касания. Свет от фонаря тянулся к их потаенному месту, желая подглядеть, но обжигался густым мраком. Это было их место. За слоем реальности, между страницами книги, в своем пространстве, в секретном кармашке могли сделать передышку от пластмассовых чувств. Миша впечатывал свой нос в шею Андрея, высасывая его запах, не желая, чтобы кто-то тоже его почувствовал, наедаясь им и успокаивая рецепторы после грубого дыма. Прислонялся так сильно, будто собрирался пройти насквозь, проткнуть тугую пленку кожи и воссоединиться с чем-то, находящимся за телесной частью. Выдох в прижавшиеся губы, и они снова бегут, потому что могут. Счастливые, пьяные, продуваемые ветром, тянувшим Андрея за волосы, будто пытаясь утащить за собой, но крепкая, плотно обхватывающая рука Горшенева не позволила бы этому случиться. И снова поймал его губы, успевшие остыть, и снова бежали... Мороз скреб по нагой полоске кожи, по просвету между ботинком и задравшимися джинсами, но было так пофиг. Реальность раскрошилась, превратилась в прах, сморщенный, сгорбленный сухофрукт, лишенный сока. "Такие выпуклые воспоминания, что я почти тебя вижу". Князев аккуратно, словно детектив, плутал по собранным, вырванным воспоминаниям, пытаясь не заляпать, не наследить, не сбить их стройный ход. Миша отпечатался на всех местах, на всем Питере, нет, на все мире, и все кричало о нем. Душа заморозилась, только тело движется во времени, безвозвратно старея. Андрей давно споткнулся в бешеном темпе прошлого. Медленно пережевывал чувства, как горячее блюдо, смотрел с разных углов, словно на призму. Не заштопать эту дыру, потому что остались лишь огрызки от ткани жизни, их не сшить. На балконе. Закат растекался, словно акварель по бумаге. Сверху такой разбавленный, арбузный пигмент набирал сочности, становясь книзу бардовым, утекая дальше в черноту города. Миха воткнул сигарету, зажал между пальцами, прислонил ладонь ко рту Князя, и холодная рука была приятна в зябкой прохладе вечера, потому что его. Шершавые, мазолистые кончики грубо прижимались к сливочной щеке. Втянул. Поцелуй сквозь дым, оплетающий, отгараживающий их приблизившиеся лица, их прижатые губы. Горшок размазывал поцелуи на шее, щеке, язык лавой тек, разъедая мягкую чувствительную кожу, гладя мурашки от ощупывающего ветра, сдувающего душащий чад. Его руку растормошила вибрация телефона — зарядка садится. Прочь из выпотрошенного здания, оболочки, как тесто пельменя с вынутым кружочком мяса без его обитателей, музыки, без жизни... Издевательски-белый снег. Он такой же, как когда они плескались в нем, толкали в сугробы друг друга, чтобы невзначай повалиться за компанию. Так головокружительно близко, что задыхаешься под ударами ветра. Бледные снежинки таяли на ресницах Миши, отчего те слипались, будто так же тесно обнимались, как они, убегая от всюду сующегося солнца. Ботинки набиты, и стопы сжимает холод, но какая разница? Расплывчатая сутулая фигура провожает Андрея. Она снова обретет четкость во сне.