На память

      Сквозь затянутое серыми облаками бледное небо проглядывались розоватые полосы рассвета, который под конец года стал приходить уж совсем поздно — не раньше девяти. Рассыпающиеся в холодном воздухе снежные хлопья медленно опускались на землю, укрывая бетонный комплекс лёгким белым покрывалом. Наконец-то, зима пришла на поклон и к Зоне-Девятнадцать.Те счастливчики, кому в силу должности пришлось работать на надземных этажах комплекса, а также контрольных, грузовых и охранных постах, на миг оторвались от своих дел, на долю секунды устремив взгляд в небо. После, насладившись моментным успокоением, они вновь понурили головы, в повеселевших мыслях начав строить планы на ближайшие отпускные. Всё же, все мы в Фонде люди, и от простого человеческого желания хорошо отдохнуть не защищён никто.       Да, в Девятнадцатой действительно ещё остались те наивные глупцы, которые не могут оторваться от таких житейских радостей, как атмосферное празднование Рождества и Нового Года в кругу друзей, да возможность прогулять пару-другую дней службы, заменив их компанией хорошего вина да пары приятелей, на это самое вино скинувшихся. Казалось, в конце декабря все просто начисто забывают обо всём том ужасе, что вокруг происходит — начиная кровожадными аномальными ящерами и заканчивая такими же кровожадными начальниками, что ждут годового отчёта точно к сроку, без отговорок — и внезапно, будто в них какой-то рубильник перескочил, начинают получать настоящее удовольствие от жизни, кое, смею напомнить, на территории Фонда является аномалией не меньшей, чем тот легендарный “несуществующий” объект. Вполне возможно, эти вещи как-то связаны…       В любом случае, Айсберг глупцом не был (не считал себя таковым так точно), а потому к праздникам относился так же, как пингвин — к белому медведю. Стоит себе на совершенно параллельной плоскости, лапками лениво шевелит и упорно притворяется, что всё вокруг нормально. Хотя, является ли слово “нормально” пригодным для употребления в ситуации, когда весь годовой объём бумажной работы внезапно накатывает на него со страшной силой, а прелюбезнейшие коллеги настолько согласны помочь, что по итогу он в одного — начальника отдела, он же Гирс, считать не стоит, этот трудоголик знай себе пашет, но только по своим обязанностям — выполняет колоссальный аврал “заполни-перепиши-отправь-исправь-распишись своей кровью-а ещё передай вон то и вот это-ну а вот теперь можешь умереть спокойно минут на пять”...       Скажет ли потом ему кто-нибудь «Ах, доктор Айсберг, какой же ты крутой парень, спасибо, что разобрался с той пятитонной грудой макулатуры которая нам всем и к чертям не сдалась, а и кстати, с Новым Годом тебя, вот, держи, благодарность тебе за все твои труды, пойдём теперь, мы там вечеринку устроили, было бы жалко тебя там не увидеть!»? Да хрена с два. Его вообще не вспомнят. Никогда не помнят.       И, наверно, большей частью именно из-за этого обстоятельства этот ещё молодой исследователь так искренне ненавидит Новый Год и прочие бредовые праздники. Не нужен он тут никому. Как человек, по крайней мере — отчётности-то, понятно дело, только на него и скидывают. Только-только поступив на службу в Девятнадцатой Джулиан вроде ещё пытался разговаривать с людьми, заводить знакомства тут да там — да толку-то, когда за тобой кличка верного пса “того бесчувственного механизированного бревна с величественным Похер-фэйсом”. Хотя и сам Айсберг по характеру не подарок. Вечно ему нужно внимание, вечно он плевать хотел на личные рамки других, да и в целом… Мрачный тип. Подстать окружению. Хорошему Жнецу и подмастерье соответствующий. Правда мелковат немного, по сравнению с тем фонарным столбом, что из себя представляет его начальник, но это давно уже и шуток не вызывает. Одно расстройство, короче.       Оттого в разгар праздничных приготовлений Зоны-Девятнадцать, когда одна часть сотрудников навеселе украшала свои офисы, а вторая — в тех же офисах — утопала в бумажной волоките, Джулиан предпочитал либо брать бессрочный отпуск, забирая всю ту гору требуемой к заполнению документации на дом, либо запираться в кабинете Гирса и пережидать это массовое помешательство там на протяжении n-ного количества недель — ведь оба эти места являются одними из наиболее редко посещаемых в комплексе. На Айсберга забили, Кога боятся.       Вот и получается выбор: абсолютное одиночество или компания человека, который по уровню социализации может быть сравним разве что с престарелым дубом (и то, дуб хотя бы листьями шумит).       Конечно, в этом году он мечтал уехать в тот прибрежный городок, тут неподалёку есть такое хорошее местечко, погода зимой там приятная. Айсберг ведь на самом деле любит зиму. Наконец-то в офисе достаточно холодно, чтобы он чувствовал себя относительно комфортно (ну, если только какой-нибудь мерзлячий сосед по этажу не включит обогреватель, тогда, простите, только убивать). Хотя за пределами комплекса ещё лучше. Вот только начальник парня достаточно убедительно настоял на том, чтобы его ассистент остался работать и на новогодних выходных — в этом месяце нагрузка несоразмерно огромная в связи с поставленной руководством задачей, оцифровкой старой, можно даже сказать, древней документации.       …И сидит теперь Айсберг в блекло-серых стенах Гирсова офиса, и, в вероломных мыслях своих сокрушаясь на всё и вся в его поле зрения, твёрдой рукой заполняет девственно чистые бумажные листы, в неаккуратных чернильных строчках изъясняясь о том, что всем известно и так. И таращится он на свой письменный стол — несомненно, поражавший лежащую на нём пыль красотой полысевшего дуба, ну или из чего там нынче столы делают — после чего переводит взгляд на часы и, ужаснувшись столь неспешному течению времени, решился посмотреть на рабочее место своего руководителя, которое, из-за масштабов выделенного этим двоим помещения, было прямо напротив, столы приставлены вплотную.       Гирс в это время как раз пытался отсортировать по нескольким стопкам уже заполненные пачки документов. Монотонными, сторонний наблюдатель бы подумал даже, механическими движениями перебирая листы и папки, секундным анализом отделяя уже обработанные порождения массового бухгалтеризма от тех, кому этой участи и потом также не избежать. И, признаться, Айсберг даже малость завидовал тому, с каким упорством этот парень изо дня в день долбил ту громадную кипу макулатуры, что скопилась в архивном хранилище за год, чтобы в последний месяц вырваться оттуда с кровожадным рёвом. Ведь, что удивительно, доктор Гирс не проявлял и малейших признаков недовольства или беспокойства, когда два дня назад к ним в офис заглянул явно подвыпивший Кондраки, который, помимо того что обложил Айсберга матом за сломанную кофемашину в комнате отдыха (вообще-то всему виной был Джеральд!), так ещё и оставил у порога их кабинета ещё так килограммов пять всяких отчётов, отчётов и… отчётов, как бы говоря:«Ну всё, я бухать, а вы пахайте дальше, скот».       Нет, начальнику отдела было просто похер. Похер на всё и всегда, да его самая кличка на этом основана. И так-то да, старик очевидно был довольно вымотан происходящим вокруг безумством — это можно было превосходно понять, взглянув пристальней ему в глаза. Но он, в отличие от своего ассистента, успешно с этим справлялся.       — Доктор Айсберг, с вами всё в порядке?       Столь внезапное нарушение повисшего в комнате кладбищенского молчания заставило Айсберга одёрнуться, из-за чего он чуть не разлил полную банку охлаждённого кофе на только что дописанный лично им “магнум опус” — номенклатуру с полным перечнем проведённых им и его начальником за этот год экспериментов, причём достаточно детально изъяснённым, согласно всем возможным нормативам. Ну, не на сам документ, а на ноутбук, естественно, где этот самый документ был отпечатан в уже врезавшемся в глаза шрифте Times New Roman. Если бы в Фонде все номенклатуры составлялись и хранились в бумажном виде, парень бы давно от такой жизни повесился. Как мышь в морозилке. Цвет волос у него для этого самый что ни на есть подходящий.       Так вот, услышав столь резкий в его понимании звук (а ещё очень редкий, учитывая то, насколько неразговорчивым являлся его руководитель), Джулиан начал судорожно озираться по сторонам, пока наконец не понял, что вот уже прошёл десяток минут как он уставился в стенку, прервав свой несомненно интересный диалог, точнее, монолог, точнее, ругань, про “всех тех мудаков что придумали всю эту документацию”, что, несомненно, не осталось без внимания его старшего коллеги.       — А, я, а… Да, я в норме. Наверно. Сэр.       Так бывает. Будто какой-то мутный фильтр поставлен между твоим разумом и окружающей действительностью, будто процессор в мозгу ломается и отказывается воспринимать какую-либо поступающую информацию. Так бывает, с Айсбергом в последнее время чуть чаще нормы, но это тоже своего рода норма. Он не мог отказаться от своих чувств и мыслей и попросту утонуть в работе, как тот же Ког — какая-то внутренняя совесть (читай — эгоизм) ему не позволит. Но вот так вот, периодически сбегать от реальности, уводя своё сознание в туманные туннели ничто, представлялось ему вполне неплохим вариантом решения настигающих его проблем. Одиночество, пустота внутри, вечный стресс от переработок, ненависть к собственной жизни и искреннее желание поскорее это всё прекратить… Да какие из этого проблемы, если их можно просто игнорировать?       В любом случае, растерявшись от вопроса своего начальника, Айсберг вновь перевёл взгляд на часы, заодно прикидывая, какой ещё объём работы ему нужно выполнить, чтобы этот несомненно прекрасный день наконец-то закончился.       — Слушайте, Гирс, я тут подумал…       Тот лишь слегка поднял голову, продолжив вбивать какие-то мало кому необходимые данные в разрешёченные поля электронной таблицы.       — Может, под новогодние праздники время здесь… замедляется или становится в своего рода цикл? Аномалия какая-нибудь… Не слышали ничего об этом?       — Полагаю, что нет. По какой причине вы решили, что такая аномалия вообще существует?       На этом моменте Айсберг слегка смутился, ведь та дымка в его голове продолжала спутывать мысли в единую сеть, словно армия мелких паучков, из-за чего ему было необходимо некоторое время, чтобы наконец составить слова в предложения. Благо, глоток холодного кофе — единственного напитка, что составлял рацион парня последние недели три — вернул часть вложенных им усилий, позволив нормально соображать.       — Я начал заполнять эту номенклатуру в три, и только-только закончил. Судя по этим часам, да и по всем часам в этом комплексе, как я понимаю, это заняло всего пятнадцать минут. Вот только у нас нет номенклатур, которые было бы физически возможно написать за это время. Да и сил я затратил именно что на пять часов. И вот какого чёрта?...       — Смею предположить, что вы просто переутомились, что, с учётом объёмов выданной работы, было вполне ожидаемо, — проговорил Гирс несколько отвлечённо, в то же время бросая взгляд на часы, которые действительно показывали три часа и пятнадцать минут дневного времени, и на Айсберга, который действительно выглядел как человек, отпахавший последние часов двенадцать за столом. Снова уставился на циферблат на стене.       Простояв так некоторое время, руководитель тихо, будто со сна, произнёс:       — Можете напомнить, Айсберг, какое сегодня число?       Этот вопрос временно выбил ассистента из колеи, заставив его надолго задуматься, ведь он и не знал, что сказать. Кажется, понятие времени и пространства окончательно затерялось в этой дымке разума, затмевая всё вокруг мутной пеленой.       «Если есть дым, значит, где-то должен быть огонь…» — неторопливо подумал Айсберг, после чего, наконец опомнившись, решил заглянуть в календарь на своём ноутбуке. Посмотрел. Поморгал. Нахмурился. И затем кинулся проверять ежедневник, вечно провожаем пристальным взглядом своего начальника.       — Тридцать первое, однако. Но разве сегодня пятница? Вчера вроде только суббота была…       Двое мужчин посмотрели друг другу в глаза, как могут переглядываться два проблемных человека, осознавших, что вот именно в этот раз они попали по крупному, и без значимых неприятностей им из этой ситуации уже не выйти. Ну или просто как два в конец заколебавшихся работяги, которым объявили, что работать им осталось всего-то вечность. Гирс начал складывать часть отсортированных им документов в сумку, попутно переведя свой компьютер в режим бездействия.       — Уже уходите? — пробормотал Айсберг, до сих пор ошарашенный выявленной им правдой. Никто не может не быть счастлив от мысли о том, что этот волшебный час — восемь вечера, когда можно будет наконец-то расходиться по домам — наступит в его понимании лет эдак через сотню-другую. Потому он вздохнул и опустил голову на крышку стола, расположившись посреди груды исписанных бумаг.       Конечно, спать на рабочем месте, ещё и в присутствии начальника, не представлялось замечательной задумкой, но Айсбергу уже было всё равно, ведь свои новогодние планы он всё равно уже выполнить не сможет. Не то чтобы у него были действительно какие-то грандиозные замыслы на этот счёт — как и было сказано раньше, праздники он никогда не любил и проводил их не особо то и ярко — так, по мелочи: взорвать пару петард, напиться в одиночестве да и лечь спать. На большее сил у него никогда не было.       Услышав, как Гирс продолжил собирать бумаги, сославшись на плохое самочувствие, и попутно достал что-то из верхнего ящика стола, ассистент начал мысленно проклинать своего начальника за столь скорый побег со службы, как он сам решил назвать этот поступок.       Ему действительно не хотелось оставаться одному в этой неконтролируемой петле времени, из раза в раз повторяя одну и ту же процедуру заполнения бумаг, постепенно теряя рассудок и растворяясь в серых стенах этого маленького офиса, что, казалось, начинали крениться друг к другу где-то под потолком, сопровождая своё движение гулом ослепительно белой люминесцентной лампы, что под этим потолком висела. Да, Айсберга часто в шутку называли безумцем в честь всех тех взрывных экспериментов, что он порой устраивал на полигоне. Но он никогда не хотел по-настоящему становится таковым. Он просто хотел дожить до января. Просто дожить, и уже плевать, в каком состоянии он до туда доберётся.       Кажется, в какой-то момент Джулиан не выдержал давления, что на него оказывал извечный белый шум где-то в уголках его сознания, и просто уснул. По крайней мере, ему действительно хотелось, чтобы он перестал мыслить о гнетущем грядущем, уснул то бишь, и таким образом просуществовал до конца этого грёбаного рабочего дня.       Очнулся он лишь тогда, когда его окликнул по имени доктор Гирс, который, как показалось Айсбергу, уже давно должен был покинуть кабинет. Но нет, он всё ещё был здесь и в тот момент, когда его ассистент наконец поднял своё бренное туловище с кипы документов, он как раз аккуратным движением положил на стол небольшой свёрток. В ответ на недоумённый взгляд младшего исследователя руководитель сдержанно объяснился:       — Это вам, доктор Айсберг. Подумал, будет неуважением не выдать вам должную награду за всю проделанную работу, — после чего, чуть задумавшись, добавил. — С Новым годом.       Джулиан уставил взгляд в одну точку и пробыл так в пространстве некоторое время, пока его мозг пытался обработать только что произнесённую фразу и понять, кто или что он такое, и вообще, “а чё здесь происходит”. После, чуть оживившись, мельком глянул на Гирса — тот продолжал стоять на месте, видимо, в ожидании ответной реакции от парня, в голове которого на данный момент было нечто среднее между синим экраном смерти и пустошами Тихих Холмов.       Ещё чуть прогрузив своё сознание обратно в реальность, ассистент осмотрел свёрток, всё то время лежавший у него на столе. Упаковка была достаточно простая, из однотонной бумаги, но проглядывалась аккуратность, с которой этот подарок заворачивали, пусть также было видно и то, что времени на тщательное оформление не хватало. В целом было ясно, что Гирс о своём намерении не шутил, хотя Айсберг и без того более-менее понимал, что его начальник к подобным шуткам не способен.       — Так… по какому поводу?...— начал было ассистент, но, осознав, что ответ на его вопрос, по сути, уже прозвучал, осёкся. — А, ну… Вы точно уверены, что это не какая-то ошибка или…       Парень тут же заткнулся, поняв, что он и так уже произнёс достаточно. Говорить, что Ког в чём-то ошибается — так же бредово, как и утверждать, что доктор Брайт — адекватен и всегда трезв, словно монах-отшельник. Впрочем, в мыслях своих Айсберг всё ещё был убеждён, что всё вокруг неправильно. Было это вызвано тем, что последние дни перед наступлением следующего года он провёл словно в бреду, застряв между колёсами колесницы времени, или тем, что Гирс никогда не относился к тому типу людей, что мог бы дарить что-то за “просто так”, а Айсберг — к тем, кто подобным подаркам был бы рад — неясно.       «Ну, предположим…» — решил Джулиан, вновь прикасаясь к свёртку. Вскрывая упаковку, Айсберг чувствовал себя… нет, не счастливым от того факта, что о нём кто-то вспомнил. Неловко, скорее, от мыслей о том, что кто-то вечно занятой и серьёзный как его начальник обеспокоился кем-то мелочным как его отстранённый ассистент. И ещё чутка нервничал, потому что дружелюбный Гирс это такая же аномалия, как и рабочее время в предпраздничный период, и парень начинал уже подозревать, что всё здесь не просто так.       Нет, где-то в пыльном углу его больного сознания, где хранилась та малая доля хороших до-Фондовских воспоминаний, было это детское чувство… ожидания чего-то хорошего, если назвать это так. Какой-то тёплый лучик, что пытался проникнуть в холодное от фондовской мерзлоты тело. Но Айсберг детей не любил, и себя в том “прекрасном” возрасте — тоже, потому отпихнул это чувство куда подальше. «Наивность — наиболее очевидный эквивалент глупости.» — примерно так звучало одно из наиболее любимых им выражений, почёрпнутых из той немногой литературы, что этот человек читал ещё юношей.       Что до самого дарителя, то Ког продолжал наблюдать (что, несомненно, лишь поддерживало раздражение, поселившееся в голове его ассистента), будто пытаясь убедиться, что всё было сделано правильно, и ничто не пойдёт как-либо “не так”. Но его, до того напряжённое и усталое, выражение лица чуть смягчилось в тот момент, когда из под надорванной — парень никогда не славился аккуратностью — обёртки показалось содержимое подарка.       Айсберг вначале подумал, что “да ну нет, он точно в чём-то здесь ошибся”. Под слоем бумаги лежал голубой шарф, довольно приятного, как отметил сам исследователь, небесного оттенка. Взяв его в руки, он также убедился и в том, что этот шарф был настоящим — шерстяным — и действительно грел, в отличие “от того маскарадного ширпотреба, что нынче делают”, как выражался сам Айсберг.       Очнулся с целью посмотреть на своего руководителя ассистент лишь тогда, когда этот несомненно приятный на ощупь кусок ткани уже был обернут вокруг его шеи, что, в сочетании со слоями остальной одежды — лабораторного халата и свитеров — превращало Джулиана Айсберга в эдакого “человека-термоса”. Будь парень менее худым, мог бы сойти за довольно симпатичного пингвина-альбиноса, с его ростом то было бы в самый раз. Кажется, он и сам уже начал умиляться представленной им картинке — по крайней мере, та неловкая ухмылка создавала именно такое впечатление. Было трудно сдержаться, уткнувшись носом в обретшее физическую форму тепло, недостаток которого с годами ощущался всё острее.       Парень смутился ещё сильнее, наконец вспомнив про человека, это тепло ему давшее. Гирс оставался практически неподвижен, лишь едва заметно склонив голову набок, будто пытаясь показать, что он действительно проявляет интерес. Учитывая вечно-строгие черты, каменной маской застывшие на его лице, это выглядело весьма подделано и нелепо. Айсберг, конечно, пытался первые секунды три распознать точную эмоцию, которую сейчас мог ему выказывать начальник — благо, за годы совместной работы он чутка к этому приучился — но в этот раз это слабо получалось, может, от нервного напряжения и общего идиотизма ситуации.       Подумав, что, наверно, Гирс ещё ожидает от своего ассистента ответа по поводу происходящего, Джулиан несколько растерялся — из-за слишком краткого периода, прошедшего между испытанным по работе стрессом и не совсем чтобы уютной радостью от факта “вау, тебя кто-то помнит!” вычленить какую-то конкретную эмоцию было достаточно трудно.       Но, так как Айсберг уже открыл рот, произнести хоть что-нибудь ему всё же пришлось:       — Ах, эм… Мило, да. То есть… Спасибо, да. Сэр. Я… должен что-нибудь?...       — Это подарок.       — А, и верно… Спасибо, правда, — парень отчаянно пытался тянуть разговор, прекрасно понимая, что тот уже давно зашёл в тупик. Ему всё ещё казалось что-то неправильным. То ли то, что Гирс внезапно решил проявить заботу о своём очевидно перерабатывающем в течение долгого срока и в то же время абсолютно одиноком ассистенте, то ли то, что этот самый ассистент не сказать чтобы чувствовал себя хорошо по поводу того, чтобы быть втянутым в подобного рода праздничные мероприятия, то ли то, что этот самый ассистент, в его собственном понимании, не сказать чтобы толком заслуживал каких-то наград помимо формальной заработной платы.       В любом случае, его душу грызли некоторые сомнения, и он не собирался отпускать своего начальника, не получив хотя бы какие-то ответы, пусть парень толком и не понимал, какие вопросы задавать.       — Получается, вы уходите, да?... Так-то это ничего, с бумагами тут вроде немного осталось, я и один справлюсь, наверно…       — Вообще, — прервал Гирс этот жалобный монолог, вновь бросив взгляд на часы, где стрелка циферблата понемногу, по минуте в полчаса, двигалась к шести вечера, — я так полагаю, никто не станет возражать, если вы уйдёте со службы часом раньше. При условии, если ваш годовой отчёт к тому моменту будет приведён в порядок, конечно.       С этими словами доктор подобрал со стола свою сумку с документами и, перебросив лямку через плечо, направился к выходу, видимо, посчитав это решение достаточным поводом для завершения той неловкой беседы.       — Постойте, сэр. Пожалуйста…       Айсберг осёкся, когда Гирс действительно повернулся и посмотрел на него, уже взявшись за рукоятку двери. Ему действительно хотелось поговорить, спросить, по какой причине Ког внезапно совершил такой жест милосердия, какие он совершал в течение этого дня — была то жалость, нежелание выкидывать хорошую вещь, или искреннее желание стать другом, на что парень втайне надеялся, пусть и считал надежду бесполезным чувством. Ему просто хотелось понять, какова его роль, что он должен сделать, как реагировать, кто он в целом такой и почему Гирс резко стал человечней в его присутствии.       Но он не смог. Трудно совладать с собой под тяжёлым взглядом человека, который вполне способен отправить тебя на смерть единственной произнесённой фразой. Человека, которого нельзя толком прочитать, и уж тем более, понять. К тому же, накопившаяся к вечеру усталость уже остудила голосовые связки, сделала язык неповоротливым, а сознание — размытым, к здоровой умственной деятельности не способным.       — Гирс, я… Спасибо. За всё. И с Новым годом, вроде того.       Тот лишь кивнул и покинул кабинет, напоследок ещё раз взглянув на Айсберга, который продолжал периодически зарываться лицом в новенький шарф, пытаясь совладать с непривычными для него эмоциями.       Ассистент тем временем окинул взглядом две стопки бумаг, что забыто лежали на полу, около ножки стола, как бы оставленные “на потом”. Ну вот, теперь это “потом” наступило, что не давало Айсбергу достаточную долю оптимизма, чтобы приняться за работу. Взглянув вновь на настенные часы и поняв, что чем скорее он закончит, тем скорее он окажется у себя дома, где его уже заждались коньяк и постель, он самую малость приободрился.       Так что переложив документы на стол и запустив ноутбук, что тут же начал отображать вечно режущий глаза шрифт Times New Roman, он поплотнее закутался в голубой шарф, держа в голове мысль о том, что хотя бы в этот раз о нём кто-то всё же вспомнил, из жалости или нет, уже не так важно. Заодно сделал себе пометку выяснить, в каком месяце день рождения его начальника. Надо же человека как-то отблагодарить. Не то чтобы он не был один прямо сейчас, когда ему предстоит заполнить адову кучу таблиц и перечней, но парень честно пытался держаться позитивной стороны своего проблемного разума.       А ведь материала для заполнения действительно было много — годовая отчётность, как никак. И Айсберг не сказать чтобы представлял себе возможным то, что он сможет закончить всё это до полуночи. Он и без того уже был вымотан, смятён и просто хотел это всё прекратить.       И всё же теперь ему работалось чуточку легче.