На память

      — До завтра, сэр. Доброй ночи.       Ког продолжил идти по коридору офисных помещений, проигнорировав слова своего ассистента. Может, и не совсем вежливо, но Гирс на своих ошибках учится. Меньше слов, больше работы — примерно таким был его образ жизни последние несколько лет. Но безмолвное существование никогда не было для него тягостным. Привык уже, за столько-то лет одиночества.       Бледная серая плитка на полу. Глухая кабина лифта на границе меж корпусов. Малоосвещённый проход к жилым блокам. Бесконечный коридор дверей, табличек и гудящих белых ламп. Ещё не комендантский час, но в павильоне уже довольно темно. Поиск нужного ключа занимает чуть больше времени, чем обычно. Возвращаться не очень-то и хочется, но больше идти толком и некуда.       Наконец, дверь беззвучно открылась.       Скромная комнатушка, ничего лишнего — Гирс не из тех людей, что любят копить дома всякий хлам. Скучное место для скучной личности. По сути, если выкинуть из помещения все рабочие материалы и прочие ненужные в повседневной жизни бумаги — кроме мебели здесь ничего, собственно, и не останется. Ну, почти ничего. Дальний шкаф, верхняя полка, за стопкой запасных зимних вещей, почтовая коробка, от времени, правда, потрепалась. Гирс предпочитал не хранить личные вещи напоказ, оттого и такие меры. К тому же, иногда проще просто не вспоминать, убрать окостеневшие останки прошлого в тёмный угол, да и продолжить работать.       Да не сегодня. Так бывает, какая-то мутная дымка между тобой и миром вокруг. Слова размыты, едва достигают сознания, вокруг всё темнеет, теряется в угольно-чёрном тумане. Будто какая-то часть механизма в мозгу перестала работать. Забавно, учитывая, что обладатель этого самого мозга является одной из тех немногих шестерней Фонда, что избежали смертельной коррозии, пусть и за своеобразную плату. В любом случае, это ощущение не пройдёт, если не заставить себя вспомнить что-то из того, что ранее было заброшено в подвал повреждённого разума, оставлено меж двух проржавевших труб. Иногда оно уходит после длительного сна, но всё же чаще оно этот самый сон забирает.       Оттого Гирс сейчас и расположился с этим гробовым ящиком на полу, не торопясь откинув крышку. Изучив туманным взглядом содержимое, он вытащил на поверхность несколько конвертов, в которых хранились побледневшие фотокарточки с давних времён, сам Ког уже и не помнит, как звали людей, на этих снимках запечатлённых.       Но не фотографии и прочие сентиментальные безделушки сейчас его интересовали. На дне коробки, прикрытый вышедшими из пользования документами, лежал голубой шарф. Он не выглядел новым, но и заметных пятен крови тоже не наблюдалось. Что, кстати, несколько нервировало Гирса, ввиду того, каким именно образом он этот шарф заполучил.       Ведь, перед тем как Айсберг прострелил себе голову, он этот шарф — по сути, единственную вещь, которой он дорожил и которую держал при себе постоянно — с себя снял, и оставил его в другом конце кабинета, будто не желая марать его в крови. По крайней мере, когда Гирс вошёл в комнату, ткань была на расстоянии нескольких метров от самого тела. Это вызывало своего рода диссонанс в его голове тогда, да и сейчас вызывает.       С чего бы в последние минуты жизни отказываться от того, что давало тебе уют на протяжении предыдущих нескольких лет? От того тепла, того дружеского символа? А может, в этом самом символе всё и дело? Пытался ли Джулиан таким образом показать, что отказывается от своей человечности? Что вся вина лежит на Коге? Что Айсбергу было бы проще без всего этого? Что, не будь Гирса рядом, парень бы остался в живых?       Сам Гирс ответов не знал, пусть в своё время и много гадал по этому поводу, потому сейчас он лишь бережно сжимал шерстяную ткань, будто физический контакт с обломками былого хорошего приносил ему покой. В какой-то мере это действительно было так — та мутная дымка уже не ощущалась столь враждебной или неприятной, с ней можно было спокойно жить. Так бывает.       Попутно с этим учёный поразмыслил о таком интересном свойстве шерсти, как прочность. Говорят, некоторые виды шерсти настолько прочны, что могут выдержать вес взрослого мужчины в течение нескольких часов. Конечно, Гирс не планировал следовать примеру своего бывшего ассистента и кончать жизнь самоубийством, а даже если бы и планировал, то вряд ли бы выбрал какой-либо иной путь помимо пули. Всё же, петля — не самое лучшее решение. Выстрадать несколько минут подготовки, и ещё более долгие минуты удушения лишь ради того, чтобы потом получить статус висельника…       К тому же, Ког ещё нужен здесь. Не конкретному человеку, а просто Организации как таковой. Просто как хорошая и важная деталь в механизме, что ещё не утратила своей пользы. Звучит неприятно, но и с этим доктор Гирс уже давно смирился.       Как смирился и с тем, что былого уже не вернуть, а оставаться в прошлом вечно практически невозможно, потому он на скорую руку упаковал все вещи обратно в коробку и положил ту на прежнее, положенное ей место. После привёл в порядок разбросанные по письменному столу бумаги и взглянул на часы.       Было довольно поздно — уже начался комендантский час, пусть его существование в Зоне-Девятнадцать и было чистой формальностью. Потому мужчина улёгся в кровать, уставившись в побеленные потолочные плиты. Жёсткий матрас — других в Фондовских запасах днём с огнём не сыщешь — поприветствовал его лёгким холодом, щекочущим кожу, напоминая о ещё не прошедшей долгой зиме. Темнота комнаты уже давно перестала быть ужасающей, пусть её присутствие — то жуткого ощущение, когда ты понимаешь, что ты никогда не один, и стены за тобой наблюдают — ещё ощущалось.       Гирс медленно закрыл глаза, полагая, что завтрашним днём дымка уйдёт, и его сознание вновь будет способно к работе в привычном режиме. Это было единственным, что могло иметь хоть какое-то значение в Фондовских стенах. Но это пройдёт, когда-нибудь. Так бывает.       И всё же теперь ему заснуть было несколько сложнее.