Если отчизна тебя не просила

      В бытность свою главой Тяньчуан Чжоу Цзышу долго и упорно, так что от нее шарахались собственные подчинённые и соученики, вбивала в головы новобранцев простую истину: прежде чем что-то сделать или подписать, читай весь договор, и особенно мелкие символы. В них всегда пишут самое важное и неприятное, а если ты, недоумок, не удосужился, то как тебе можно не то что безопасность великой страны, а черепаху в шкатулочке доверить?       — Но глава, — пробовали ей возразить хорошие мальчики второго призыва, которые, как и первые, полегли все, как один, — что же делать, если мы прочитали договор, а наши старшие его не вполне поняли?       Тогда шел снег, и из-за сильных морозов зуб не попадал на зуб, обветривались и синели на ветру, как у покойника, губы, и хотелось домой, к жаровне, пить горячее вино и смотреть на красавиц, а не чихвостить юных недоумков и не стоять на ледяном ветру.       Тем не менее, Чжоу Цзышу была вежлива и ответила, как полагалось человеку ее воспитания и происхождения.       — Если ваши старшие слегка ошибутся, то ваш долг, как хороших подчинённых, тонко им на это намекнуть.       — А если ошибаются старшие офицеры или даже вы?       Чжоу Цзышу удержала все, что вертелось на языке. Новобранца Ся перевели к ним из армии, и юноша, в общем, он был сообразительный и толковый, но с тягой к неуместным вопросам. Она набрала в грудь побольше воздуха и заговорила так твердо и четко, что у опытных интриганов, окажись они на плацу, от страха принялись бы стучать и выламываться зубы.       — Если ошибусь я или кто-то из старших офицеров, то твоя задача, боец, чтить устав, держать рот на замке и блюсти сяо! И молиться, чтобы наша ошибка не стоила слишком дорого! Понял, боец?!       — Так точно! Есть чтить устав!       — Вольно!       И сама же следовала собственному правилу неукоснительно, дотошно выверяя все до последней чёрточки. До подземного дворца и Оружейной, а там некоторые решили за нее, естественно, не удосужившись прочесть все положенные руководства и уточнения. Лао Вэнь как всегда, вот просто как всегда!       В миг, когда на руки Чжоу Цзышу рухнуло безжизненное тело, она сначала застыла от ужаса, а потом в ее несчастной голове зазвучал голос папеньки — великого министра — и его любимая присказка.       Присказка эта страшно раздражала матушку Чжоу Цзышу — женщину блистательную и холодную, да так сильно, что служанкам, стоило госпоже услышать присвистывания мужа, щедро раздавались оплеухи, помощник отца в очередной нелепый раз составлял завещание, а повар мысленно прощался с жизнью.       Звучала присказка так: «Если отчизна тебя не просила, зачем ты рыл яму себе и другому?»       Отец неизменно произносил ее, когда подчинённые или служащие двух соседних ведомств творили полную дичь. Или когда из дворца приходил очередной странный приказ — достать неведомо что непонятно откуда. Чувство юмора у отца Чжоу Цзышу было наимрачнейшее, и всю супружескую жизнь почтенная матушка Чжоу Цзышу пыталась перевоспитать мужа. После двух чарок османтусового великий министр становился необыкновенно ласков и говорил:       — Драгоценная моя, хмельное — верный друг государственного человека. Как же я могу бросить друга? Да ещё в яме, где мы оба страдаем по милости этих недоумков! Присоединяйтесь к нашей теплой беседе, будем страдать вместе и сочинять жалестные стихи государю. Ну, вы их знаете: покинутая! Ик! …И преданная женщина печалится о неверном возлюбленном!       — Сударь, вы пьяны! Подумайте, какой пример вы подаёте нашей дочери! Это неприлично!       — Она сама кому хочешь подаст! Шу-эр, знаешь, какой вопрос должен освоить уважающий себя государственный служащий прежде письменности?       Чжоу Цзышу отложила куклу. Грустный и пьяный отец совсем не пугал, потому что часто в таком состоянии читал стихи или рассказывал что-то интересное о поэзии и дальних странах.       — Но я пока не служу при дворе.       — Истинная дочь своей матери! — отец раскатисто рассмеялся. — Запомни, Шу-эр, если твои подчинённые начнут творить гуй ведает что, сделай лицо пострашнее и скажи: «Хорошо. А теперь на трёх листах, черепашье ты отродье…»       — Милый мой супруг, — матушка говорила так, будто собиралась снова приложить батюшку статуэткой из храма предков, — прошу, не выражайтесь при Шу-эр…       — Шу-эр, не слушай матушку! Сделай лицо построже и спроси: «Черепашье отродье, ты зачем вырыл другому яму? Тебя что, об этом просили?!» И все сразу же начнут бегать, как вошь по солдатским штанам. Для острастки можно стукнуть лентяев поленом и рявкнуть: «Дежурный, почему мусор на плацу?!» Ты, главное, лицо держи, как на приеме у дяди. Только не вздумай сомневаться в себе, иначе все сразу поймут!       Этого воспоминания хватило Чжоу Цзышу, чтобы успокоиться, отпинать стенку, набраться наглости и пойти скандалить к судьям Диюй.       — Либо вы возвращаете мою женщину, — заявила она аж уронившему корону-мянь Янь-вану, — либо я устраиваю ревизию за последние сто… а лучше двести лет.       — Милая барышня, а ничего, что вы и ваша возлюбленная, мягко скажем, великие грешницы? Скромнее надо быть, скромнее, здесь вам не тут!       Чжоу Цзышу не стала отпираться.       Да, она грешница, да, ещё какая!       Все выборы в своей жизни она совершила добровольно и с открытыми глазами.       Больше того, вздумай какой-нибудь недоумок ее пожалеть, Чжоу Цзышу разорвала бы его конями.       — Янь-ван совершенно прав. Я и грешница, и преступница, и очень плохая женщина. Никакого стыда и моральных ограничений у меня нет. На вашем месте я бы уже задумалась. Янь-ван, неужели вы хотите, чтобы я разобрала ваш дворец по кирпичику? Или мне вам спеть? Я ведь нарочно не попаду ни в одну ноту. Вы сами не рады будете. Но… мы всегда можем договориться. Отдайте мне лао Вэнь. Немедленно!       Десять дворцов надолго ее запомнили, и наверняка тамошние служащие решили, кем будут пугать в ближайшие сто лет собственных детей.       Но главное, лао Вэнь была жива. Чжоу Цзышу сжимала ее ладонь и пыталась дышать спокойно. Она обязана была держать себя в руках.       Ничего не вышло. Едва лао Вэнь открыла глаза, как в носу предательски захлюпало, горло сжалось, а уж когда эта кошмарная женщина улыбнулась и заговорила, Чжоу Цзышу простила ей все.       Ладно, почти все.       — Я оказалась настолько плохой, что меня вышвырнули обратно?       — Нет, это я способна докопаться до нефритового императора.       Поцелуи и объятия были тогда самой естественной вещью на свете, как и все остальное, тем более что Чжоу Цзышу, наконец, перестала чувствовать себя то ли ни на что неспособным трупом, то ли деревом.        Но вот к тому, что у бессмертия множество неприятных сторон, ни она, ни лао Вэнь оказались не готовы.       Сколько людей, сколько выдающихся мастеров во всем себе отказывали, совершали немыслимые аскезы — и ради чего? Ни тебе выпивки, ни тебе радостей чревоугодия…. А, вот ещё что: ты навсегда, если не начинаешь нарушать правила направо и налево, замираешь в том возрасте, где, так сказать, достигла совершенства тела и духа.       И твое тело, и все его возможности, и все ограничения остаются с тобой. Тебе некуда деться от себя, и твой Диюй навечно с тобой.       Ещё ты переживешь всех, кого любила… ах да, Чжоу Цзышу и так. Но при мысли, что лет через пятьдесят ей придется положить Чэнлина в гроб, она была готова скрежетать зубами.       И, наконец, головная боль. Головная боль тоже никуда не делась.       Чжоу Цзышу схватилась за виски и постаралась ровно дышать. Не помогло.       Слабость, тошнота и пульсирующий в висках стук нахлынул на нее волной, да такой плотной, что она не заметила, как ей в плечо угодил снежок.       — Не хочешь поиграть?       Лао Вэнь, счастливица, была в прекрасном расположении духа. Она совсем оправилась и с каждым днём всё больше напоминала снежную фею.       — Не сегодня.       — Жаль. Посмотри, какая погода!       Лао Вэнь махнула рукой, указывая на пламенеющее закатное солнце, но глаза, и что важнее, чувства Чжоу Цзышу говорили иное.       — Это временно. Скоро начнется буря, лучше бы нам вернуться.       Она старалась говорить ровно и спокойно, но видно, в голос или в жесты все равно пролез отзвук мучившей ее боли. Лао Вэнь с беспокойством посмотрела на нее.       — А-Сюй, тебе плохо?       — Переживу. Вернёмся домой.       К ночи за стенами дворца разыгрался настоящий буран, а Чжоу Цзышу тихо мечтала повеситься.       В былые дни по ней можно было сверять календарь и предсказывать погоду, но, по счастью, она давно знала, что можно сделать с собственной головой. Горячая ванна не раз и не два спасала ее, выручила и сегодня.       Вот только меньше всего она ждала найти в своей спальне одну неугомонную женщину. И не одну, а с подогретым вином.       — Что толку от бессмертия, — Лао Вэнь смотрела на нее очень, очень одобрительно, — если ты не получаешь от жизни по меньшей мере половину удовольствий?       — Думаю, старший Е над нами посмеялся, а мы и поверили.       — Вполне в его духе. Цзецзе, иди ко мне. Пить одной так паршиво...       — Лао Вэнь, это вообще-то моя комната.       — А я, стало быть, гнусный захватчик?! Злюка.       — Я тебя ни в чем не обвиняю.       — Но подумала! Тебе помочь причесаться?       Чжоу Цзышу села, откинув голову. Она ждала неизбежных приставаний и стихов, лао Вэнь с тех пор, как поправилась, не давала ей прохода, но… к ее разочарованию, лао Вэнь изображала образцовую горничную и всего лишь помогла причесаться, распутывая прядь за прядью.       — Лао Вэнь не заболела?       — Лао Вэнь не тянет лапы к женщинам, у которых раскалывается голова. Я, в отличие от мужчин, знаю, что это не враньё. Или ты хочешь иного?       Чжоу Цзышу не удержалась и стукнула свое чудовище по голове подушкой. И пусть думает, что хочет.       Ожидаемо, лао Вэнь надулась и, как всегда, полезла обниматься, как недоласканный ребенок. Чжоу Цзышу погладила ее по голове.       — Ради всех богов, А-Сюй, не надо мне уступать, если не хочешь.       — Кто сказал, что не хочу?       — Твое тело, — лао Вэнь села у нее за спиной и принялась разминать плечи так споро, что Чжоу Цзышу чуть не взвыла от боли. — Ты всякий раз напрягаешься так, будто ждёшь от меня насилия или подвоха. Зря. Мне такое не по душе. Да и что за удовольствие, навязываться женщине, которая тебя терпеть не может, когда вокруг столько согл…       Чжоу Цзышу чуть ее не придушила.       — Как есть, злюка!       — Ты знала, с кем связалась, не жалуйся. Лао Вэнь, дело не в тебе.       — А в чём?       — В том, что я просто не люблю это занятие, гуй побери!       Лао Вэнь вытаращилась на нее, как волк на стаю собак в овечьих шкурах и выпалила:       — Почему?!       — Потому!       — Нет, вы посмотрите на неё! Ты меня хочешь?       — Хочу.       — Но не любишь, как ты изволила выразиться, «это занятие». И что нам делать?       — Не знаю!       Эти слова она почти выкрикнула. Три раза глубоко вздохнула и ответила притихшей лао Вэнь в манере, от которой тихонько выли ее подчинённые:       — Если бы я захотела оскорбить своих предков ещё больше, то непременно бы пошла работать в ивовые беседки.       — Не смешно.       — Почему? Теорию я знаю, относиться к себе как к вещи — умею, остальное нарабатывается опытом. Ты мной недовольна?       Говоря по-хорошему, их обеих занесло куда-то не туда, и притормозить бы, но Чжоу Цзышу наступили на больное.       Она сама и наступила.       Лао Вэнь ощетинилась, как дикобраз.       — Представь себе, да.       — Хорошо, чем? На меня никто не жаловался.       Дурацкий, бессмысленный разговор. Чжоу Цзышу за него стыдно… да нет, ей страшно. Страшно так, что сводило руки.       То был страх улитки, вдруг потерявшей панцирь. Страх женщины, которой сказали, что лотосовые туфельки можно не носить, а годы и годы страданий, желания быть добродетельной и хорошей — все оказалось зря.       Штука в том, что Чжоу Цзышу иначе не умела. Она много лет прожила с ненавистью к самой себе и порой мечтала рассадить себе голову за все совершенное. Не стоило лао Вэнь ее спасать.       Она так ушла в себя, что не сразу заметила, как лицо ее лао Вэнь пошло пятнами. Да неужели кому-то неловко?!       — Только не хватайся за меч.       — Я и не собиралась, — ответила Чжоу Цзышу колюче и холодно.       Не для того она пришла скандалить в Диюй, чтобы прибить вот эту за первой же большой ссорой. А так порой хотелось!       — С твоим выражением лица, А-Сюй, только головы сносить. Я тебя обнимаю, я тебя целую… ты не со мной.       Больше всего в этой жизни Чжоу Цзышу ненавидела оправдываться. Вот и теперь она ответила быстрее, чем подумала:       — Найди того, кто будет с тобой. Я не возражаю.       Получить оплеуху за подобную бестактность было более, чем справедливо. Лао Вэнь с ужасом смотрела на свои руки.       — Разве я сказала, что мне нужны другие? Разве я на тебя нападаю, что ты так защищаешься?       — Иногда люди просто не подходят друг другу.       Даже если оба влюблены по уши и никто здесь не виноват.       — Не в этом случае, — Лицо у лао Вэнь бесконечно виноватое. — Сейчас ты больше со мной, чем когда-либо раньше. Я не желаю выпрашивать и навязываться.       Вот и поговорили.       — Ты и не выпрашиваешь. — Чжоу Цзышу уже привычно обняла ее. — Видишь ли… Соблазнение — это часть службы.       — Приятная ее часть.       Чжоу Цзышу сбросила со своего колена наглую руку.       — Нет. Если утром ты перерезаешь мужчине или женщине, с которыми спала накануне, горло — нет. Их смерть, гнев и горе оседают в тебе и остаются в тебе. От этого не избавишься и ты проживаешь это вместе с ними. Лао Вэнь, я не хочу так. Но я иначе не умею. Прости. Со временем не воспринимаешь это настолько лично, но…       Обманный маневр и ее уронили на подушки, не пытаясь, впрочем, развязать завязки нижних одеяний, только спросили очень грустно:       — А ты иначе хоть раз пробовала?       — По большой любви — избави боги!       Худшее, что сделала в своей жизни Чжоу Цзышу — она делала именно что из большой любви. Спасибо, этого вина она выпила достаточно.       — Зачем по большой любви, когда можно так?       — Как «так»?       Легкомысленная улыбка на лице лао Вэнь сменилась недоумением:       — А-Сюй, только не говори, что ты никогда…       — Замолчи!       Чжоу Цзышу с ужасом поняла, что краснеет.       Она попыталась заползти под одеяла и накрыться подушкой, но и подушку, и одеяло у нее мало того, что безжалостно отобрали, так ещё принялись щекотать без всякой жалости.       — Нет, вы поглядите на нее! Взрослая женщина, глава усадьбы Четырех Сезонов и хозяйка дома кровавых лепесточков, что, двух слов связать не может?!       — Отвяжись!       Разговор не складывался. Умереть друг за друга, спуститься в Диюй и устроить непотребный скандал тамошним чиновникам оказалось куда проще, чем говорить и открываться. Вэнь Кэсин, такова уж была ее гнусная натура, влезла к ней под одеяло, прильнула горячей грудью и спросила грустно:       — Скажи, тебе, что, настолько не везло с мужчинами? Да и с женщинами то…       Чжоу Цзышу чуть не прибила ее на месте.       — Нет!       — Что «нет»? А-Сюй, конечно, очаровательно смущается, но я правда не понимаю, в чем дело! Я не люблю, когда тебе плохо! И терпеть не могу, делать плохо тебе. Ни слова о том, что я делала! Иначе мы опять наговорим друг другу гадостей и расстроимся.       Чжоу Цзышу вздохнула. Разговоры чувствах она тихо ненавидела, но ее ужасный, не взрослый, совершенно невыносимый кошмар попыталась разобраться.       С грациозностью слона, увидевшего мышь, но что есть — то есть.       — Дело не в нелюбви. Точнее, не только в ней.       — Хорошо, в чём?       Лао Вэнь приподнялась на локтях и пристально посмотрела ей в глаза.       — В границах допустимого. Когда ты или я что-то делаем, наша граница и наше допустимое проходят по нашему телу. От этого не денешься никуда, и…       — Постой, постой! И одно дело — человека просто и честно убить, а совсем другое — пустить в себя и внутрь себя?! Выходит, что моя А-Сюй терпеть не может насилия? Или ты так сильно любишь меня, — в глазах лао Вэнь сверкнуло понимание, — что не хочешь тащить в постель со мной все это, но боишься сорваться в привычное?! А-Сюй, я не фарфоровая принцесса!       — Я вижу!       — Нет, правда! Или ты сомневаешься, что я могу дать в глаз или тебя придушить?! Кстати…       — Нет.       — Что «нет»?       — Не выношу такие игры.       Спасибо, нет. Слишком хорошо Чжоу Цзышу помнила, какого это: душить людей, или помогать красавице надевать петлю из белого шелка, а после смотреть, как ломается подъязычная кость и бьётся в предсмертной агонии тело. И слишком хорошо помнила, как однажды чуть не придушили её саму, к слову, совершенно справедливо и за дело.       Брат ее любовницы честно служил своей стране и жаждал закопать убийцу сестры. Не его вина, что глава Тяньчуан оказалась сильнее, быстрее и злее. Вырвавшись из того подвала, где осталось четверо ее последних братьев, а ей самой под конец пришлось ползти по смеси битого фарфора и стекла, она не просто убила своего врага, нет. Чжоу Цзышу тогда заживо его освежевала и приволокла к трону своего государя снятую одним куском кожу. Его величество долго ходил зелёный.       — Мэймэй, это уж слишком!       А убивать детей пятого брата ему показалось не слишком?       Чжоу Цзышу посмотрела на подножие трона:       — Слуга просит у его величества прощения. Слуга хотела лишь показать, что искупила свою ошибку.       — Какую ошибку?!       — Слуга допустила, что ее подчинённых, жизни которых принадлежат вашему величеству и нашей стране, посмело забрать это ничтожество. Ничтожество вообразило, что может играть со мной и в меня. Слуга оказалась злее и сделала чучело из него.       — Сколько эта падаль воровала государственные секреты?       — Около года.       — Это долго, Цзышу. Вот что, прикажи засолить и задубить все, что осталось от этого молодчика, и отошли его королю. Неслыханное оскорбление: его шпионы убивают моих разведчиков!       — Слуга принимает приказ.       В тот день Чжоу Цзышу напилась до бесчувствия и первый раз задумалась о том, пора платить по всем своим счетам и достала, пока только достала гвозди.       Лао Вэнь рядом с ней дёрнулась, как на холоде.       — Либо с тобой случилась отменная дрянь, либо ты ее сотворила. Цзецзе, прости меня. Я совсем не подумала о тебе. И о том, что могли сделать с тобой.       Вот только не надо ее жалеть! Чжоу Цзышу пихнула свою занозу от души.       — Меня никто не насиловал. Я — другое дело.       Насиловать, если на то пошло, можно по-разному. Вот только в осознании себя на месте того, у кого петля или кнут, нет ни удовольствия, ни радости, ни свободы. И когда к тебе вдруг, просто так, за неведомо какие заслуги (их не было и быть не могло) сваливается на голову большая любовь и другой живой человек, мучительно понимаешь одно: ты очень не хочешь обратно, в круг взаимной неравной привязанности и взаимной же ненависти, но иначе не умеешь.       Насилие — это всегда обоюдная игра, а ты оказывалась на месте того, кого едят ровно потому, что ела людей по долгу службы. Да и кто мог тебе хоть что-то противопоставить? Кто, страшно сказать, мог тебе сопротивляться?       Дураков не было.       Чжоу Цзышу отвернулась.       Вэнь Кэсин, невыносимая женщина, не сдержалась и крайне непристойно хрюкнула, уткнувшись ей в плечо.       — Да-да, конечно, я так тебе и поверила. Цзецзе, я никогда и ни за что не буду выпрашивать у тебя больше, чем ты дашь мне по доброй воле. Но это приятно, правда. Особенно если ты не пытаешься никого убить, а, я не знаю, просто развлекаешься. Тебе же нравится со мной разговаривать?       — Обычно болтаешь ты.       — А ты ворчишь, как старая бабка!       — Ты имеешь что-то против старых бабок? Стыдись!       — Имею! Имею, если это вредная старая черепаха, которой не дал был бы даже мальчишка Скорпион! Нет, послушай, я не удивлюсь, что его великая любовь сбежала и вышла замуж, точнее, женилась! Особенно, если его жена была хотя бы вполовину также красива, как… не пинайся!       Чжоу Цзышу не удержалась. С ее точки зрения лао Вэнь несла пошлый вздор и заслуживала того, чтобы ее оттаскали за ухо.       Слово за слово, на постели вспыхнула шутливая драка. Подушки и перья летали по комнате, Чжоу Цзышу отплевывалась от пуха, и как-то само собой получилось, что Вэнь Кэсин уронила ее на ворох одеял, поцеловала так, что внизу живота сделалось жарко и томно до невозможности. Чжоу Цзышу потянулась к завязкам ее верхних одеяний и получила легонький удар по пальцам.       — Цзецзе, а давай не так?       — Не так — это как?       Вэнь Кэсин фыркнула и горячо зашептала ей в самое ухо:       — Чтобы хорошо поесть — надо проголодаться. Ты даже с мальчиками не обжималась по углам в свое время.       — Мне было чем заняться, — ответила Чжоу Цзышу с величайшим достоинством и скинула нахальную руку, полезшую за вырез нижнего халата.       Лао Вэнь посмотрела на неё глазами обиженного щенка и только что не заскулила. Мол, госпожа моя, за что ты со мной так?       В эти игры можно играть вдвоем. Пусть привыкает.       Вэнь Кэсин и не думала угомониться и начала заход с другого бока как бы случайно. Чжоу Цзышу стукнула ее по рукам.       — Знаешь, мне немного жаль твоих братьев и сестричек. Видеть каждый день перед глазами достояние страны и не сметь хотя бы потрогать — вот уж мучение и страдание. Две такие барышни чахнут без любви и внимания!       О боги! Одних лопаток этой женщине оказалось мало. Чжоу Цзышу не знала, смеяться ей или отвесить подзатыльник.       — Лао Вэнь, прекрати!       — Я не могу, я всего лишь слабая женщина, а перед моими глазами и руками — такой соблазн. А-Сюй, будь же добра к несчастной влюбленной!       — Что, ты предлагаешь, сделать вид, что мы друг друга не знаем?       — Зачем? Просто не торопиться, — лао Вэнь распласталась на ней, как утопленница на озерном дельфине, — ты больше не собираешься умирать, я — тем более. Если будет слишком сильно — останавливаемся. Как тебе такое, А-Сюй?       Сама не понимая, как, Чжоу Цзышу согласилась и кивнула. То есть, как сказал бы её почтенный папенька, полезла рыть яму себе и другому.       Лао Вэнь разулыбалась.       — Не пройдет и двух недель, как ты сдашься.       — Две недели? Ты плохо обо мне думаешь? Месяц — самое меньшее.       Лао Вэнь уставилась на неё с деланным оскорблением.       Справедливости ради, они обе понятия не имели, во что ввязываются.