Если отчизна тебя не просила

      У мастера Цинь Хуайчжана, как и у отца Чжоу Цзышу, тоже была любимая присловица, и надо же такому случиться, она тоже раздражала тётушку Би.       Звучала она так: «Каждому времени свое место. Зима посреди лета ужасна, и горе осени, что решила, что может процвести весной. Цзышу, подай-ка мне ножницы».       Они работали в саду, беля яблони и сливы. Учитель Чжоу Цзышу всем своим воспитанникам и воспитанницам старался привить любовь к работе на свежем воздухе и садоводству. До того как они уехали… до того, как она сбежала, в поместье были огромный сад, за которым учитель, многочисленные дядюшки и тётушки заботливо ухаживали, говоря: «Это наш дом, нам здесь жить, растить вас и лечь в эту землю. А разве человек не должен стремиться облагородить ту землю, к которой принадлежит?»       Юная и бестолковая дева Чжоу слушала свою новую семью, развесив уши. Она всеми силами старалась помогать старшим, потому что больше всего дочка великого министра ненавидела две вещи: бояться и быть бесполезной. Уход за растениями неплохо прочищал голову, а сил на то, чтобы переживать за родителей и висеть в непроговоренной, но давящей неясности, оставалось мало.       В свой первый год в Четырех Сезонах она загорела до черноты, и не задумывалась, а с чего ее улыбчивый и доброжелательный наставник так легко меняет лица?       Нет, она, конечно, спросила.       — Так надо, Цзышу, — ответил Учитель, — я объясню тебе через десять лет.       Но через десять лет Чжоу Цзышу поставила всему старшему поколению школы Четырех Сезонов поминальные таблички из персикового дерева, а ещё через год со всеми потрохами продала себя двоюродному брату. Ей было не до вопросов, тем более, искусство наставника работало безупречно.       А вот после своего первого большого провала она задумалась всерьез.       Почему учитель с такой лёгкостью разорвал все отношения с Пятиозерьем?       Почему все старшее поколенье ее школы умерло за месяц, а в живых остался лишь брат тёти Би — превосходный мечник, но посредственный мастер и никакой политик?       Почему в школы Четырех Сезонов набирали одних сирот? Чжоу Цзышу оказалась самой знатной среди своих соучеников и, за исключением Цзюсяо, единственная росла в семье.       Почему? И ни одного ответа.       С таким количеством загадок следовало разобраться, но поручать дело, которое могло пошатнуть непререкаемое уважение к наставнику и главе школы, кому-то из шиди или шимэй представлялось Чжоу Цзышу до крайности недальновидным.       — Дуань Пэнцзюй, у меня есть поручение к тебе. Несколько лет назад в Цзянху умер один человек. Я хочу знать все о нем. Но ещё больше я хочу знать об обстоятельствах его смерти. Я даю тебе шесть месяцев. Вытащи все, что можешь.       — Будет исполнено, глава.       Правда была ожидаемой и нет. Чжоу Цзышу уже несколько лет возглавляла Тяньчуан и знала, что Хэлянь И очень, очень сильно не одобряет искусство смены лиц.       — Не пойми меня неправильно, мэймэй, но в моих глазах это покушение на власть родителей, богов и государя. Даже если подобное совершается из благих целей. Есть в этом нечто… противоестественное.       — Эта подданная просит прощения. Но искусство смены лиц не раз и на два спасло жизнь моим людям и вам, государь. Оно — лишь средство. Горьким миндалем можно вылечить заражение крови, а можно — и убить.       — Ты верно все говоришь, но, мэймэй, больше не упоминай о вашем тайном искусстве в отчётах мне.       Чжоу Цзышу так и поступила и, когда Пэнцзюй вернулся с задания, со все большим удивлением и негодованием читала толстенный отчёт.       — Нет! Не может быть!       Дуань Пэнцзюй поработал на совесть.       Согласно его донесению, мастер Цинь Хуайчжан возник будто из ниоткуда, основал школу Четырех Сезонов, пользовался покровительством отца Чжоу Цзышу, и с его помощью женился на дочери знаменитых вышивальщиков из Лояна. Он быстро завоевал уважение в Цзянху, а потом, через несколько лет, самым грубым, оскорбительным образом разорвал все отношения с Пятиозерьем, назвав Гао Чуна и Чжао Цзина парочкой людоедов. Скандал тогда вышел на все Цзянху, но с учителем никто не посмел связаться.       Во-первых, он слыл превосходным мечником.       Во-вторых, отравителем и колдуном.       В действительности же мастер Цинь Хуайчжан и его соученики и соученицы занимались тем, что торговали сведениями и тайнами. Заказчиками их были и обычные люди, и знать, и целые государства. Дела учитель Чжоу Цзышу вел безукоризненно, а свою честность сделал оружием. Больше всего в жизни он ценил четыре вещи: дружбу, деньги, хорошее вино и свободу, что не мешало ему быть образцовым мужем и отцом.       По всему выходило, что наставник перешёл дорогу кому-то очень могущественному и злопамятному, но ни одной зацепки в бумагах Дуань Пэнцзюй не нашёл.       — И отчего же они все умерли?       Чжоу Цзышу подозревала, что не услышит ничего хорошего.       Дуань Пэнцзюй опустился на колени.       — Этот слуга совершил непростительное и вскрыл могилу. Глава, мы можете и имеете право убить меня, но прежде я умоляю выслушать.       — Говори.       — Это золотой корень, глава.       От удивления Чжоу Цзышу прокусила собственную щеку.       — Что?! Не неси чепухи! Золотой корень безвреден для человека. Его прописывают от старческого слабоумия!       — Для человека — да. Но ваш мастер, глава, не был человеком. Всех, кто мог об этом знать, я убил или отрезал язык, не переживайте. Ваша репутация и репутация Тяньчуан останется безупречной. Все возможные бумаги я тоже на всякий случай уничтожил. Никто из ваших врагов не посмеет использовать это знание против вас.       Что же, это было, по меньшей мере разумно и дальновидно.       — А кем, гуй тебя побери?!       Сама того не ожидая, Чжоу Цзышу рассвирепела на ровном месте. Дуань Пэнцзюй поклонился ей ещё ниже.       — Нелюдью, глава. Как и его соученицы и соученики. Их… клан вашего мастера изгнали из родных земель и обрекли на мучительную смерть, но он не только не погиб, но и поступил на государственную службу, нашел покровителя в лице вашего отца и весьма преуспел. Глава, ваш мастер был великий че... прошу прощения, виноват. Этот недостойный, когда вырастет, хочет быть не хуже.       Бывший служащий министерства налогов, Дуань Пэнцзюй превосходно умел две вещи: хорошо шутить и улавливать настроение начальства. Чжоу Цзышу рассмеялась.       Хоть сто раз нелюдь, а ее учитель был человеком намного больше, чем иные люди.       — Среди переписки вашего учителя я нашел послание от министра Чжоу. «Доверяю ее тебе». Глава, ваш отец превосходно разбирался в людях и жил ради страны и народа. Он бы не доверил вас дурному человеку.       — Ты хорошо поработал. Ступай.       Оставшись одна, Чжоу Цзышу вспомнила, как попала в поместье Четырех Сезонов.       Ей только исполнилось семь, и мать поговаривала о том, чтобы пригласить наставника по музыке и истории, отец с ней соглашался. Чжоу Цзышу с нетерпением ждала встречи.       Она любила и умела учиться, а ещё лучше умела слушаться.       И когда мать разбудила ее посреди ночи и сказала:       — Быстро одевайся! — она, конечно, послушалась, и вместе с матушкой выскользнула сквозь черный вход и села в лодку.       — А куда мы плывём?       — Не задавай вопросов.       Через четыре дня, все время меняя лодки и лошадей, они приехали в поместье Четырех Сезонов, где опять что-то цвело и зеленело.       Их встретил улыбчивый хозяин усадьбы, с которым всегда сдержанная и строгая матушка поздоровалась сердечно и приветливо. Чжоу Цзышу он с первого взгляда не понравился.       Во-первых, мастер Цинь Хуайчжан вел себя слишком ребячливо. Во-вторых, что это за взрослый мужчина без бороды?       — Шу-эр, вот твой учитель. Отныне он тебе второй отец. Слушайся его и повинуйся ему во всем, как мне или отцу.       — Как прикажет матушка.       Матушка уехала в тот же день, а этот ребячливый и несерьёзный человек взял ее за руку, сел на колени и подарил игрушечного тигра.       — Цинь-эр надеется, что вы будете добрыми друзьями. Пойдем, я покажу тебе наш дом и представлю всем дядюшкам и тетушкам. У тебя, Цзышу, большая семья.       Чжоу Цзышу ходила, удивлялась всему и… боялась.       Во-первых, в этом огромном доме не было столько правил, сколько у них или во дворце.       Во-вторых, ее не ругали и не наказывали за ошибки, разбитое и сломанное, а подбадривали и старались все объяснить и вот это-то и пугало до ужаса.       В-третьих, от неё не требовали покорности и послушания, а учили всему, как бы шутя и играя.       — Мне не нужно, чтобы меня боялись и ненавидели, — говорил учитель на ее законное возмущение, — мне нужно, чтобы меня видели и уважали.       Тогда-то Чжоу Цзышу и решила, что родители ошиблись, а она попала к отменным сумасшедшим.       Через полтора года в поместье приехала тетушка Би со своим громким голосом, вышивальным станком, набором сковородок и привычкой ругаться на всё Цзянху, и Чжоу Цзышу вздохнула с облегчением: хоть один взрослый человек, можно жить.       Тогда-то мастер Цинь Хуайчжан и начал набирать в свое поместье учеников и учениц, вернее, как он говорил, племянников и племянниц, потому что каждому сироте или вчерашней бродяжке он давал новое имя и говорил:       — Ли Ань, подойди ко мне. Отныне эта женщина — твоя наставница и мать. Люби ее, уважай ее, будь хорошим человеком и забудь прошлое.       — Ли Ань повинуется.       Так у Чжоу Цзышу появилась седьмая сестра, страшная вредина, насмешница и большая умница, побирушка, взятая учителем с городского кладбища.       Но это было потом.       Почти полтора года Чжоу Цзышу жила одна и вникала под руководством наставника, как надо становится не-собой и как разные травы действуют на человека. Родителям она писала раз в неделю и отчаянно скучала.       Матушка и отец отвечали редко, но неизменно спрашивали ее о прочитанных книгах, о том, что происходит в ее жизни. Чжоу Цзышу зачеркивала палочки и просила небо, чтобы увидеть родителей ещё хоть разок.       На двести восемьдесят четвертой палочке ее разбудила тетушка Цзян:       — Вставай скорее, Цзышу, к тебе приехали.       — Отстаньте, я спать хочу.       — Хорошо. Я так и передам твоим родителям.       — Что-о?!       Чжоу Цзышу в три движения оделась и побежала к воротам.       По дороге она вспомнила, что матушка и отец не одобряют беготни и заставила себя идти спокойнее.       — Ты подросла, Шу-эр. Не вымахай с это дерево, не то не найдешь приличного жениха.       — Простите, отец.       Матушка и отец выглядели бледными и усталыми, будто давно не высыпались, но с любопытством выслушали её рассказ об учебе, а в обед…       В обед ей протянули корзинку, на дне которой блестел черный влажный нос и любопытные глаза.       — Его зовут Иго, — царственно сказала матушка, — вы обязательно подружитесь. Тебе нужен друг, а ему — хозяйка!       Чжоу Цзышу в прошлом году и впрямь отчаянно просила у родителей собаку, но ей отказывали всякий раз, а тут не мелкая дворцовая блохоловка — а целый Иго!       — Это мне?! Спасибо!       — Манеры, Шу-эр! Ты принцесса или побирушка! Мне за тебя стыдно! Не девочка, а отымалка, кто тебя замуж возьмёт?       — Простите, матушка!       Чжоу Цзышу чувствовала себя страшно виноватой и прилагала все усилия, чтобы не расстроиться, как вдруг на помощь ей пришел бестолковый и несерьёзный учитель:       — А зачем моей девочке замуж? Что там хорошего?       — Мастер Цинь!       — Госпожа Чжоу, в этом доме свинячат все. Я больше того скажу, даже вашему высочеству в нём можно свинячить и ничего вам за это не будет.       — Что? Вы с ума сошли!       — Ну, мой друг назвал же вас своей супругой, хоть вы и чистюля. Не переживайте так, жизнь все устраивает сама и наилучшим образом. Главное — доверять ее течению и уметь плавать.       Родители провели в поместье почти четыре дня. Матушка сказала, что отец болен и не стоит ему докучать, отец с ней спорил и слушал бесконечные жалобы и тяжбы поселян и купцов друг к другу.       — Хорошо учись, Шу-эр, — сказал отец перед отъездом, — пиши разборчиво, а не впопыхах.       — Я так и сделаю. Отец, а мы скоро увидимся?       — Не знаю. У нас с твоей матерью много дел. Пиши нам раз в неделю.       — Не позорь нас, — сухо кивнула на прощание мать, — будь достойна своего имени и положения. Прощай!       Они уехали, а Чжоу Цзышу пошла учить Иго ходить по следу.       Ещё через три месяца в поместье Четырех Сезонов приехали люди в черных одеждах и объявили: великий министр Чжоу скончался от болезни и супруга последовала за ним.       Они, эти люди в черно-синем, держались с безупречной учтивостью, но их вид, их повадки и голос внушали страх.       — Мы просим молодую госпожу Чжоу поехать с нами. Таков приказ вашего дяди и государя.       Обычно послушная, Чжоу Цзышу сжалась от ужаса.       Она никак не могла осознать, что отца и матери больше нет.       Подросший Иго тыкался носом ей в щиколотку. Он не понимал, с чего хозяйка вся окаменела и растерянно ворчал.       Увезти ее не дал учитель.       — У государя есть дело до моей дочери и ученицы? — спросил он почти с матушкиной ледяной вежливостью.       Люди в черно-синем попятились, такая сила исходила от высокой фигуры в белом. Сила и что-то ещё, чему Чжоу Цзышу не могла найти название.       — Дочери?!       — По договору с великим министром Чжоу моя ученица теперь считается моей дочерью. Я уже год как ее удочерил. И я не понимаю, что маленькой девочке делать при дворе государя?       — Мастер Цинь, вы ведёте себя…       — Как почитаю нужным. Ваш государь обо всем знает. А теперь покиньте мой дом, — Учитель положил руку на рукоять метлы, и стало понятно, что с него станется пусть старушку в дело. — Мне бы не хотелось давать своей девочке урок ближнего боя и его последствий прежде времени.       Люди в черно-синем убрались с вежливыми поклонами.       — Пойдем домой, — Чжоу Цзышу взяли за руку, — тебе нужно поплакать.       — Не нужно, — возмутилась восьмилетняя Чжоу Цзышу, — матушка говорит, что неприлично плакать при посторонних.       — Я не посторонний, Цзышу.       Учитель порывисто опустился на колени и обнял её.       — Я очень любил и уважал твоих родителей. Они очень хотели тебя защитить. Теперь защищать тебя и заботиться о тебе буду я. Обещаю, я никогда тебя не оставлю.       — Никогда?       — Никогда-никогда. Не сердись на них.       — Я и не сержусь, — яростно выпалила она, поражённая и этой чушью, и тем, как легко учитель прочитал то, что она, послушная и почтительная дочь, всеми силами пыталась в себе забить и задушить.       Ее обняли ещё крепче.       — Ох, Цзышу, мне ты можешь не лгать. Я-то знаю, что дети легко простят родителям жестокость и бессердечие, но они ни за что не простят им их смерти. Цзышу, смерть — это навсегда.       И Чжоу Цзышу разревелась, уткнувшись в плечо наставнику, но не как принцесса, а как восьмилетняя девочка, на которую свалилось это ужасное навсегда. Она поняла тогда не умом, а чувствами, что мать никогда больше не устроит ей нагоняй, а отец — не напишет и не поправит в письмах нарочитые ошибки.       Учитель гладил ее по волосам:       — Вот так, все правильно. Я с тобой, и я никогда тебя не брошу.       — Правда?       — Правда. Даю тебе слово.       Жаль, что мастер Цинь Хуайчжан так и не сдержал своего обещания. И ничего, совсем ничего не рассказывал Чжоу Цзышу ни о родителях, ни о том, с чего началась их школа, и кто вообще додумался до искусства смены лиц.       Вопросы у Чжоу Цзышу множились, а ответов все не было, и на месте знания о себе, о своей семье… двух своих семьях у Чжоу Цзышу выросла не то глазная опухоль, не то бездонная дыра.       — Твоя задача, Цзышу, — говорил мастер Цинь Хуайчжан своей первой ученице, — хорошо учиться, осваивать наше ремесло и сводить Ли Ань в пещеры покупаться. Сил нет смотреть, как вы цапаетесь.       Чжоу Цзышу чуть не подскочила от обиды и возмущения.       На подземные озера ее соученики и соученицы бегали целоваться тайком от старших и играть в тучку и дождик.       — Учитель, так нельзя! Это отвратительно и противоестественно!       — Скажи это гусыням и лебедицам! Ну и лицемерку я вырастил! Цзышу, в таких вещах нет ничего постыдного, если обе стороны хотят одного и того же. Вам по шестнадцать, когда ещё творить глупости? Иди. Я обязательно тебе расскажу, но не сейчас.       Учитель не успел. В тот же вечер ему и всем остальным взрослым сделалось худо от золотого вина.       Чжоу Цзышу думала, что это отравление, с кем не бывает, но когда тетушка Цзян выплюнула свои лёгкие, стало ясно, что дело серьезное.       Цинь Хуайчжан умирал мучительно и страшно, но даже перед лицом смерти он ничего не рассказал ни ей, ни Цзюсяо.       Стоя у разрытых могил и закрытых гробов (смерть до жути обезобразила тела прежде красивых мужчин и женщин, так что даже Цзюсяо не узнал отца), Чжоу Цзышу с ужасом понимала, что взрослая и старшая теперь она. Потому что дядюшка Би мало что понимал в жизни, кроме своей чести и пути меча. Ответственность за всех, за благополучие Четырех Сезонов давила на плечи и была до тошноты отвратительна.       Похороны и разговор с представителями королевской власти и с главами других школ она помнила плохо. Кажется, она что-то убедительно солгала про холеру и про то, что старшие под страхом порки дисциплинарным кнутом запретили ученикам ухаживать за собой, спасибо поддержавшим ее Цзюсяо и Ли Ань.       И чиновники от министерства, и главы других школ предпочли ей поверить. Все эти хитрые лисы полагали, и правильно полагали, бестолковую и доверчивую девчонку легкой добычей. Не прошло и месяца с похорон, как Чжоу Цзышу попытались очень грубо обдурить с долговой распиской покойного учителя. Она быстро поняла, что честным путем дело не выиграть, хотя все доказательства лежали в бумагах.       Нет, нашелся человек, сочувствовавший почти сотне недорослей, правда, в качестве платы за свои услуги он попросил самые ценные тома из библиотеки поместья Четырех Сезонов.       Чжоу Цзышу без колебаний заплатила эту цену.       Глава школы Тайных Троп защитил молодую хозяйку Четырех Сезонов в суде, и предвкушал уже, что окунается с головой в запретное искусство, как умер, подавившись вином и тем вызвав пожар. Бесценные книги сгорели вместе с ним.       Ушлый лис не ведал, что глупенькая девчонка приказала снять список со всех книг. И уж точно представить не мог, что эта фарфоровая статуэточка сменит обличие и убьет его.       Чжоу Цзышу помнила последний наказ учителя: ни одна книга из библиотеки Четырех Сезонов не должна попасть не в те руки.       Тогда ей удалось победить, но сколько ещё ее ждало горьких поражений?       Она с яростью отстирывала пятна жирной гари на одежде и сказала себе, что поступила так из крайней необходимости, и больше не совершит подобной ошибки.       Что здесь скажешь, это оказалась ещё одна из множества разбитых иллюзий.       Два года Чжоу Цзышу варилась в клубке интриг, дрязг и лжи. С ужасом она поняла, что ничегошеньки не знает о жизни, а по закону и правилам кроме неё не поступал никто. И что без могущественного покровителя школа Четырёх Сезонов умрёт       Не выдержав тяжести ошибок, своей глупости и слепоты, Чжоу Цзышу сбежала в столицу, где попалась на крючок дорогого старшего брата.       А как же она могла не заглотить наживку, если Хэлянь И был так добр, просвещен, воплощал лучшие качества истинного государя и предложили ей не только служить их стране, но и такие соблазнительные готовые ответы?       Слепцу ведь довольно и малости, и отблеска света. Покажи ему огонек — и он вообразит, что видит солнце!       Уже будучи взрослой женщиной и главой Тяньчуан, Чжоу Цзышу узнала, что за ней прислали служащих министерства исполнения наказаний. Хэлянь И сказал, что это произошло из-за отсутствия свободных рук и бушевавшей в столице чумы.       Тогда она поверила.       Теперь, почти свалившись в костлявые объятия смерти, Чжоу Цзышу понимала, что скорее всего, дядя велел ее умертвить, но ничего не смог сделать против собственных законов, и что, возможно, эти люди убивали всех слуг в доме ее родителей, потому что им приказали, а лишние свидетели тайной казни министра не должны были остаться в живых.       Родители сделали все, чтобы Чжоу Цзышу выжила, а она…       Сопоставив все части головоломки, она чувствовала дикое отвращение к себе. Говорят, самые страшные надсмотрщики и палачи выходят из бывших рабов и почти забитых до смерти. Они помнят, как с ними поступили и очень хотят отомстить.       Какая насмешка судьбы: дочь убитых и казнённых людей, сама того не ведая, стала убийцей и палачом.       Чжоу Цзышу радовало только одно: ни мать, ни отец, ни мастер Цинь Хуайчжан, ни его добрая и шумная жена не дожили до создания Тяньчуан, и до того, как их воспитанница и дочь развернулась в полную силу.       Как бы она их всех разочаровала.       Незнание — не оправдание. Теперь Чжоу Цзышу смотрела на многие свои поступки, на казнь семьи пятого брата совсем, совсем иначе.       — Тётя, а почему у тебя меч в крови?       Сделанного не изменишь, убитых не вернёшь. А ведь она говорила этому дураку: разведись с женой, пожалей хотя бы ребенка, не заставляй меня становится детоубийцей!       Но пятому брату собственная правота всегда была важнее людей.       Как и Ли Ань.       Чжоу Цзышу сделала все, чтобы его домашние умерли быстро и безболезненно, а после напилась до полной неспособности говорить. Все, лишь бы не падать в омут самоненависти и бессилия.       Она выполняла приказ. Она придумала себе три тысячи правил и ритуалов. Она соблюдала устав.       Никто её не заставлял, не принуждал, не опаивал дурманом. Все в своей жизни Чжоу Цзышу сотворила добровольно и вот этими руками. Например, затянула петлю на шее пятого брата.       Пятый брат, если уж на то пошло, сам был во всем вино… Не больше, чем остальные, кто хотел жить без занесенного над шеей топора.       Не больше, чем она сама.       Спасло это ее от собственного кладбища, от желания убить себя, причинив по пути к могиле как можно больше страданий?       Ничуть. Правила и устав не работали, оковы на ее руках распались, а деваться некуда от себя, от страха соскользнуть в привычное взаимное мучительство и пожирание… все внутри смерзалось, как перед ударом кнута.       Только не опять, только не снова!       Радовало одно: они с лао Вэнь достаточно плохие люди и заслуживали друг друга от и до. Честного и влюбленного юношу или хорошую девушку Чжоу Цзышу бы сломала, ведь она… ведь иначе она любить своих близких не умела.       Но страх был отвратителен. Бессилие было и того отвратительнее. Разговоры со всеми своими делами и мертвецами, что набросились на неё после возвращения с горы Чанмин, и вовсе напоминали допрос в пыточной.       Вдобавок тело Чжоу Цзышу вспомнило, каково это — испытывать желание и быть живым. Эй, хозяйка, ты можешь и дальше водить беседы с братскими могилами, а я хочу себе радостей и удовольствия. Ну ещё и вот эту, в виноградных листьях и бабочках, благо она не против.       Чжоу Цзышу злилась и медитировала. Нет, подумать только, она, взрослая женщина, бывшая глава тайной службы — и так потерять лицо!       Еще и лао Вэнь постоянно дразнилась, и совсем не облегчала Чжоу Цзышу жизнь.       Вернее, так: Чжоу Цзышу нравились и объятия, и все остальное, и от того, чтобы устроить неприличие прямо во дворце, ее спасли остатки хорошего воспитания и врождённое чувство благопристойности, но…       Но при мысли, что придется открываться и не держать все в себе, а показывать живое и больное, внутри вспыхивала ярость.       «Хорошо, — говорила себе Чжоу Цзышу, — воспринимай это как упражнение. У тебя, что, есть личные чувства к верёвке? К уравнению? К лицевой маскировке?»       Чжоу Цзышу не желала разговаривать со своим прошлым. Все равно ничего нового она от себя не услышит.       Она просто устала бояться.       Обязанной на сто ближайших перерождений — ничто, ничто в мире не сможет возместить, когда один человек отдает за другого самое ценное — собственную жизнь — тоже. Каким бы плохим человеком Чжоу Цзышу не была, свои долги она всегда платила собой. Нет, лао Вэнь ей ни слова не сказала и никуда не торопила, будто забыв свои прежние настойчивость, намеки и бесстыдство, но… Чжоу Цзышу было достаточно того, что о существовании невидимых часов с долгом знает она сама.       Как все сдержанные и замкнутые люди, Чжоу Цзышу была очень решительной. И едва они вышли за ворота Долины Призраков, как сказала себе: «Да к гуям все».       Потому она и затащила лао Вэнь на подземное озеро: думала, что там все случится само, даром, что луна светила красивая и полная, и вокруг не сновали с длинными ушами ни придворные, ни признаки.       Лао Вэнь поначалу и не возражала, и как будто обрадовалась, и Чжоу Цзышу увлеклась поцелуем (так бывает: делаешь что-то крайне неприятное, злишься, а потом обнаруживаешь, что удовольствие можно найти даже в раздражающей глупости, а очередная стена взята наполовину, просто продолжай делать свою работу), потянулась к чужому поясу и… чуть не взвыла от боли от укуса и получив по рукам.       Зубы у Вэнь Кэсин были очень, очень острые. Губа у Чжоу Цзышу кровоточила,       Лао Вэнь смотрела на неё со смесью гнева, обиды и ужаса.       — Цзецзе, это что творится?       — Разве не того ты хочешь?       — Нет. То есть да! Поставим вопрос иначе: что ты сейчас творишь!       — Ничего!       Весь пыл Чжоу Цзышу будто смыло ледяной водой.       Так бывает: ты стоишь на морозе и ещё вполне жив, и борешься, но тебя раздели до исподнего, и поняв, что ничего от тебя не добьёшься, ни огонь, ни дыба тебя не берут, тебя, правильно, выволакивают на лютый холод, и начинают обливать водой и бить палками, уже не ради правды, а из тупой ярости на неуступчивость.       Не проходит и четырех часов, как живой человек превращается в ледяную статую.       Через сутки статую можно разбить.       Четвертый брат Чжоу Цзышу погиб именно так. Прежде чем убить, его рвали собаками и скормили воронам глаза.       Она… она тогда не успела из-за разыгравшейся метели, а после, найдя останки, пришла в такую ярость, что велела мелким ситом прочесать все приграничье и найти его убийц.       Надо ли говорить, что с ними она поступила точно также?       Это было дело чести.       Как бы глава Тяньчуан не ругалась со своими соучениками, решившими, что у них есть право обсуждать приказы вышестоящих, все следовало зарубить на носу: они принадлежат ей.       И государь, и она жестоко отомстят за их смерть.       Тогда-то они первый раз вышли на Скорпионов.       Видно, лао Вэнь что-то такое поняла, что взяла её за руку:       — Цзецзе, я очень люблю тебя. Но я хочу любить и обнимать тебя, а не все твое кладбище и всех твоих мертвецов. Давай ты мне сейчас расскажешь, что, где и почему. Обещаю, я не попытаюсь тебя придушить, хотя очень хочется.       — Ну, спасибо.       Пришлось Чжоу Цзышу рассказывать (вышло в высшей мере по-дурацки) и про четвертого брата, и про долг, и про стену, и про все остальное. К концу Чжоу Цзышу охрипла.       Вэнь Кэсин сидела с таким выражением лица, что становилось понятно: ей очень, очень хочется выпить. Или сбежать к красивым куртизанкам слушать музыку. А можно то и другое сразу.       Чжоу Цзышу тяжело вздохнула.       Не стоило лао Вэнь жертвовать своей жизнью, а ей самой… ей самой не стоило оставаться в живых.       — Вот так засмотришься на красивые лопатки, захочешь всего лишь весело провести время, и а там такое, — лао Вэнь сидела самым несчастным видом, — цзецзе, мне первый раз в жизни кого-то жалко.       — Рада за тебя.       — Ты опять кусаешься! А-Сюй, я на тебя очень зла. Мне очень жаль, что все вышло так, ты этого не заслужила, и только попробуй мне возразить!       Из одной только вредности Чжоу Цзышу начертила на земле иероглиф «нет». Лао Вэнь закатила глаза и выпалила в ярости:       — Женщина! Я тебя однажды придушу! Забудь слова «должна» и «надо»! Не корми собой мертвецов!       Уж кто бы говорил, кто бы говорил!       — Я не кормлю!       — Кормишь! Ты, как Лун Сяо, вбила себе в голову глупость и положила ради неё толпу народа! Учись уже говорить «да» и «хочу»! Ты ведёшь себя так, словно я стою с ножом у горла, а ты должна мне денег! Мне не нужно, чтобы ты себя насиловала и отдавала долг из под палки!       Это стало последней каплей.       Чжоу Цзышу молча встала и зашагала к поместью Четырех Сезонов.       Внутри неё была все та же ледяная и сияющая пустота.       Что же, что же, видимо отдать свою жизнь и спуститься скандалить в Диюй оказалось проще, чем терпеть рядом с собой чужой ад и невыносимость. Не стоило даже и начинать.       Чтобы хоть куда-то деть вспыхнувшую злость и обиду, Чжоу Цзышу схватились за меч и со всей отпущенной сил принялась бить по попавшемуся раскидистому дубу, пока бедное дерево совсем не осталось без ветвей и сучьев.       Этого хватило, чтобы продышаться, со стыдом посмотреть на дело рук своих и пойти дальше.       Если так подумать… если так подумать, совесть — это вид дурной болезни, только нравственной. Стоит тебе ее подхватить, как становишься резко непригоден в жизни и бесполезен в службе, а что ещё хуже, начинаешь мучать себя и задавать дурацкие, бесполезные вопросы, на которые нет и не может быть ответа. Но и жить без неё — невыносимо.       Через два часа, когда восточный край неба робко порозовел, Чжоу Цзышу осознала, что глотает слёзы и не может сказать себе, зачем ей идти в поместье Четырех Сезонов.       Но так уж была устроена Чжоу Цзышу, что если ее слали куда подальше важные и дорогие ей люди, она слушалась беспрекословно. Ей сказали идти к своим мертвецам — Чжоу Цзышу и пошла.       Один единственный раз в жизни она посмела возразить, и как посмела! Для Хэлянь И это закончилось храмовым именем, для страны — регентом, который всю жизнь от власти бегал, и не хотел ничего решать, а хотел обниматься со своим шаманом и гладить котиков.       Не самая плохая жизнь, если подумать.       К воротам поместья она дошагала только к следующей ночи и с большим удивлением увидела четыре очень грустных черно-синих морды под маскировочными платками.       — Вы что здесь забыли?! — грозно спросила она у посетителей из Тяньчуан. Те бухнулись перед ней на колени, принялись расшибать лоб поклонами, умоляли не гнать и сказали, что по повелению главы и регента они прибыли учиться.       — Старший ученик Чжан сказал, что вас нет, вы вышли замуж, то есть женились, а он искусством маскировки не владеет! Мы стоим, вас ждём.       — Если мы вернёмся, нам старший Дуань голову оторвёт!       — А после скажет, что так и было!       — Деньги-то заплачены!       — И отчизна очень просит!       — Отечество в опасности!       Чжоу Цзышу, пока эта четверка недоумков говорила, чувствовала, что внутри лавиной несётся гнев, да так быстро, что она не успела удержать себя за шкирку.       — Какие ещё деньги?! — рявкнула она так, что с ближайшего дерева облетела листва, а каменные стражи усадьбы присели.       Старший из четверки протянул ей письмо.       Три письма.       Господин регент, дражайший двоюродный братец, в самых изысканных выражениях желал ей доброго здоровья и просил взять в обучение трёх многообещающих дурней и одну девицу, потому что совсем без искусства изменения лиц государство и тайная служба обойтись не могли.       Хань Ин был не менее вежлив и просил ее вернуться, пусть и не на должность главы, то хотя бы наставника молодежи. «Место госпоже Вэнь мы тоже найдём».       Дуань Пэнцзюй выразился куда определённее: «Глава Чжоу, эти четверо отбросов глупы, как свиньи, плохо воспитаны и отвратительно обучены. Вы можете сделать с ними все, что пожелаете, в том числе и забить до смерти, если вас это обрадует. Глава Хань плакать не будет, да и я, признаться, тоже. Однако господин регент велел мне обставить все самым благопристойным образом, да и вдруг из этой мусорной кучи выйдет толк. В былые времена глава Чжоу и крысу могла заставить пройти по волоску, натянутому над горящей пропастью или озером с кислотой. Вложите этому позору разведки немножко ума. Хоть через задние ворота. Они это заслужили»       По-тря-саю-ще. Какая наглость.       Эта троица из регента, Хань Ина, бывшего сборщика налогов, что же, села ей на шею и ножки свесила?       Чжоу Цзышу с лязгом вытащила Байи из ножен.       — Большая дорога, — указала она властным жестом на север, — там! Чтобы я никого из Тяньчуан здесь не видела и не слышала! У вас есть треть палочки, прежде чем я снесу ваши пустые головы! Никакой больше государственной службы!       Четверо недоумков сбежали, теряя на ходу шляпы и штаны. В настоящем бою их бы убили раз двадцать.       Нет, подумать только, стоило два с лишним года как выйти в отставку, а твои преемники уже развалили половину, если не все!       — Наставница, — из-за ворот робко выскребся Чэнлин, — я им с самого начала сказал, что вы не станете учить людей из Тяньчуан, но они меня не слушали и чуть не пошли к вашей горе.       — Правильно сделал. В следующий раз возьми арбалет — и стреляй без предупреждения.       — Обязательно. Наставница, а вы хотите что-нибудь?       Петлю из белого шёлка или чашу с ядом, но ведь ребенок расстроится.       — Чистую одежду и ванную.       — А где тетушка Вэнь? Вы опять повздорили?       А глаза честные-честные, наивные-наивные, и не скажешь, что за такой доверчивой мордочкой скрывается умение вертеть окружающими и бездна коварства, правда, пока детского.       Чжоу Цзышу с удовольствием ущипнула ученика за щёку.       — Твоя тетушка и святого доведет. Я ничего не хочу об этом слышать! Не пройдет и двух дней, как у нас кто-то примется выть на болотах.       — Но у нас же нет болота!       — Можно подумать, тётушке Вэнь это когда-то мешало.       Вэнь Кэсин считала, что по одному ее взгляду болото с трясиной и утками должно образоваться само.       Ужин, к слову, весьма сносный, Чэнлин догадался подать сам.       Чжоу Цзышу замечательно отдохнула и высыпалась, а утром узнала, что Чэнлин, недоросль Цао Вэйнин и Гу Сян набрали в школу при поместье толпу сирот. И теперь учили их читать, писать, есть палочками, считать и созидать.       У глуповатого и медлительного Чэнлина оказались превосходные способности к математике и механике, а благодаря книгам из библиотеки Четырех Сезонов и павильона Драконьей Бездны он не только мог учиться сам, но и учил Гу Сян.       — Лучше бы я осталась в Долине, — бухтела названная сестра лао Вэнь, проверяя задачки у всей чумазой толпы девчонок и мальчишек, — там столько считать не приходилось! Чахоточница, а как там тётушка Ло?       — Царствует. Стойте, как вы как решаете эту задачу?!       — Как положено!       — Вы все делаете неправильно! Кто вам вообще показал эту чушь?       — Ты и показала, — бесцеремонно ответила Гу Сян и показала язык, — сначала наговорила одно, а теперь что, другое получается?!       — Поговори мне ещё. Я не могла так напутать с расчетом пороха. Бери бумаги, бери кисть и пиши. И по-человечески, а не как курица лапой!       — Бе-бе-бе!       Гу Сян вновь показала язык, но за новые расчёты села безропотно. С большим смущением Чжоу Цзышу признала, что да, здесь не ошибка.       Она совершенно не учла того, что происходит вокруг, а порох сыреет.       Новую тему по сложению ей пришлось объяснять детям на яблоках. Вчерашние сироты и беспризорники совсем не понимали вещей умозрительных, но зато живо схватывали там, где дело касалось вещей понятных и земных.       Мастеру Цинь Хуайчжану они бы понравились. Особенно их привычка носится по всему поместью и свинячить.       «Дети должны быть детьми, Цзышу. Ты слишком взрослая, но маленькая внутри».       Но смотреть на них, живых и довольных, было радостно. Выводку, что ходил за Чэнлином по пятам, как утята за уткой, пока для счастья хватало самого малого. Того, что им уделяют внимание, учат делать домики для птиц и запускают змеев.       — Тяжело было с ними? — спросила она Цао Вэйнина. Тот кивнул.       — Очень. Сейчас они хоть оттаяли, а когда сяо Чэнлин притащил сюда первых мальчишек-карманников с улицы, они же были как звереныши. Старший ещё поумнее, а младший… он попытался обокрасть Гу Сян и убить меня, так сяо Чэнлин так испугался за нас, что дал им пощечину, а потом сам не верил тому, что сделал.       Вот же неженка! Чжоу Цзышу бы за такое влепила бы поперек спины линейкой до полусмерти, а потом на хлеб, на воду, и в заточение на неделю самое мень…       Стойте. Однажды она уже поступила именно так и что из этого вышло?       Чэнлин, конечно, дурень, неженка и бестолочь, но на дворе что, война?       Эти дети — не соученики Чжоу Цзышу и не служащие Тяньчуан, которых надо было принуждать к покорности и послушанию, чередуя поощрения и страх наказания.       Да разве мастер Цинь Хуайчжан не вложил в неё много терпения и любви?       Вложил. Но иногда терпения и любви недостаточно.       Иногда не то что любви, преданности слишком мало.       Может, и хорошо, что Чэнлин умеет признавать свои ошибки.       У Чжоу Цзышу перехватило дыхание.       — Мне… мне нужно на наше кладбище. Если меня будут искать — я там.       Она шла между рядами могил. Мастер Цинь Хуайчжан и Цзюсяо лежали на самом почетном месте. Памятники и таблички остальным, ее дядьям, теткам, соученикам и соученицам были намного скромнее. У могилы Ли Ань Чжоу Цзышу задержалась подольше.       — Ты оказалась права. Я никудышная глава, и все вы погибли ни за что. Я не сумела удержать того, что мне было дано. Но знаешь, я все же нашла твоего убийцу. Нелепо, но нашла. Я выполнила свое обещание. Выполни теперь и ты свое.       «Если ты подашь в отставку и пошлешь своего драгоценного братца ко всем гуям, то так и знай: в следующей жизни я перерожусь соловьём и буду за все хорошее орать тебе над ухом. Особенно если тебе вздумается поиграть в тучку и дождик. Вот только сестрица Цзышу этого не сделает. Кишка у неё тонка для такого. Сразу видно: наша принцесса сроду не жила на улице!»       Чжоу Цзышу пошла дальше.       Могиле наставника и тётушки Би она поклонилась дважды.       — Вся эта история… и моих родителей, и ваша, и моя… вся эта история, учитель, с самого начала была чередой заблуждений, недоверия и страшных ошибок. За вашу ошибку расплатилась я, за мою — восемьдесят один человек… Нет, больше. Много больше. На этом кладбище лишь малая часть. Вы не хотели такого, я не хотела такого. Но иногда «не хотеть» — слишком мало. Иногда надо что-то делать. Например, заканчивать истории. Я не знаю, что сказать больше, кроме: «За мной не занимать».       — Хорошее окончание, цзецзе. Мне нравится.       Чжоу Цзышу обернулась. Лао Вэнь стояла перед ней не безупречно одетая, как обычно, а взмыленная, запыхавшаяся, страшно недовольная и с запылившимися до серо-мышиного цвета волосами.       На Чжоу Цзышу она накинулась, как коршун.       — Ты ужасная женщина, А-Сюй! Я говорила тебе совсем другое, а ты меня чем услышала?       — Ушами.       — Ещё и невыносимая. Ладно, я тоже хороша.       — Лао Вэнь мне ничего не должна.       — Забудь это слово! Просто забудь! Мастер Цинь, я много лет была плохой ученицей и прогуливала уроки, и вообще вела себя плохо, но дайте уже ей по голове! Ну пожалуйста! Я год обещаю никого не убивать!       На нос Вэнь Кэсин сел здоровый комар и показательно укусил ее за самый кончик, который тут же разнесло, как у ведьмы из страшных сказок. Чжоу Цзышу пришлось бросаться и утешать.       Терпеть боль Вэнь Кэсин не умела и верещала, как маленькая, наверняка перепугав всех кладбищенских духов.       — Гад и негодяй!       — Негодяйка, — привычно поправила ее Чжоу Цзышу, — лао Вэнь, кусаются самки.       — Готова поспорить, это твоя седьмая сестрица прислала мне подарочек.       — За что?       — Да за Лю Цяньцао.       — Ты о чём?       — О том. Было мне шестнадцать и была я злая, вредная дура.       Слово за слово, Чжоу Цзышу пришлось слушать потрясающую историю о ссылке Вэнь Кэсин в птичник на полгода. Под конец у нее не осталось приличных слов.       — Моя шицзе, — только и смогла она сказать, — очень добрый и великодушный человек. Я бы и за меньшее убила!       — Я знаю. Но комар все равно кусачий! А-Сюй, а тебя почему не трогают?       — Яд гвоздей. После него становишься холодным и не вполне живым.       Ты как бы зависаешь между двумя мирами. И даже передача чужой ци, видимо, не в силах исправить это до конца.       Лао Вэнь обняла ее и прижала к груди.       Между прочим, отличной груди, может, если бы Чжоу Цзышу видела такое на службе каждый день, она, как знать, сотворила бы меньше глупостей.       Прекрасное, как ни крути, ублажает взор и украшает жизнь.       — Я думала, моя А-Сюй не умеет говорить «хочу», а оказалось, что её не научили жить. Знаешь, цзецзе, мертвячка — отличная пара сумасшедшему привидению. Бу! А-Сюй, у тебя сейчас такой взгляд… ты о чем думаешь?       — О тебе, — честно ответила Чжоу Цзышу и изложила свои соображения. — Сложись жизнь чуть иначе, ты бы тоже последовала за мной. Как и все они.       Вэнь Кэсин только что не взлетела от возмущения.       — Это что, мне пришлось бы каждый день вставать в несусветную рань, терпеть дурь его паршивого величества и всех остальных, смотреть, как на тебя пялятся мальчишки и девчонки из дворца, штопать недоумков, а самое главное — считать и писать тысячи ли отчётов, быть образцовым лейтенантом и все, лишь бы ты, бессовестная тихоня, могла заглянуть мне в вырез!       — А что только заглянуть? Или внутри фальшивка, ну, как мое прежнее лицо? Знаешь, некоторые женщины, у которых фигура дрянь, так и делают… — спросила Чжоу Цзышу как будто невинно и получила новый взрыв праведного негодования:       — Это у меня фальшивка? Это у меня фигура дрянь?! А ну пошли проверять, или я тебя заставлю извиниться! Пинками!       Чжоу Цзышу подумала — и согласилась.       Гнусный соловей орал под её окном всю ночь.