I wanna be your slave

      Движения изящного тела не всегда плавные. Они скорее резкие: выбивают всякий воздух из лёгких, словно точные удары по жизненно важным органам. Они отточенные до самой крайней степени, когда даже не видя лица человека — впитываешь невероятно мощную энергетику, которой наполнены каждый выпад, каждый шаг, каждый мах. Тело скользит в танце, будто было создано для этого. Микки чувствует ритм музыки каждой клеткой своего тела, и движется в такт, полностью дополняя и придавая треку ещё больше шарма.       Его рыжие волны, которые ещё немного и будут больше похожи на кудри и которые давно следует отстричь, потому что неприлично длинные — почти до плеч доросли, следуют за каждым движением головы, развиваясь из-за длины и объёма. Его пальцы в некоторых движениях словно облапывают своё же тело, хотя хореография не предполагает настолько яркого выражения сексуальности. Его бёдра всегда танцуют что-то намного более эротичное, чем есть на самом деле. Вряд ли он контролирует это, когда на сцене полностью отдаётся музыке и танцу, пуская в зал какую-то нереальную энергию даже кавером на не самую сложную песню, а не оригинальной хореографией. Но в данный момент он определённо специально. Специально гнётся чуть сильнее, показывая свою прекрасную растяжку, а задницу выставляет куда сильнее, чем следовало бы.       Потому что, очевидно, замечает пристальный взгляд голубых, иногда отчётливо отливающих сиреневым, глаз. Взгляд пронзительный и совершенно не пытающийся скрыться за каким-то вымышленным делом. Не пытающийся иногда поглядывать на экран графического планшета, делая вид, что чем-то сильно занят. Наоборот. Жадно впитывает каждое движение Микки, безошибочно читает каждый его жест нацеленный на то, чтобы привлечь ещё больше внимания.       Феликс уже давно ничего не скрывает: ни пожирающий взгляд вперемешку с прищуром, которым почти раздевает Микки, ни усмешку. Вообще-то никогда и ни от кого не скрывал — это не в его характере — за исключением одного прекрасного исключения, которое в данном вопросе и играло ключевую роль. Исключение, на которое самому Микки, кажется, почти с самого начала было всё равно, судя по тому как он на выступлениях крутил бёдрами перед всеми подряд (хотя изначально то и вправду было неосознанно). Но не нравилось это почему-то только Феликсу, а не тому прекрасному исключению, которому Микки посвящал свои танцы. Эгоистичные желания Феликса, чтобы всё это было исключительно для него, овладевали им каждый чёртов раз, когда он заставал Микки за танцами. Не только на выступлениях, которые, надо сказать, Феликс посещал в тайне. Всегда. Только не потому, что его не приглашали, а потому, что это всё ещё не в его характере.       И где они теперь.       Стилус в пальцах крутит, как раньше, надеясь избавиться от наваждения, которое уже не ново, уже почти привычно, потому что Микки перед зеркалом в комнате танцует часто, а после выписки стал ещё чаще, чтобы вернуть себя в форму (Феликс никогда не скажет, что ему нравятся округлившиеся из-за отсутствия тренировок бёдра парня). Нужно избавиться от всех посторонних мыслей, потому что дедлайны поджимают, а у него всё ещё висят несколько незаконченных проектов, но… Просто смотреть и крутить стилус никогда не помогало успокоиться, знаете?       Микки знает. Отлично знает как привлечь Феликса, чтобы тот не мог отвести от него взгляд. Правда, в последнее время начал сомневаться (удивительно, что его явно завышенную самооценку что-то смогло надломить, но после того, что он прошёл, даже закономерно), а потому иногда поглядывает на Феликса в отражение зеркала, чтобы убедиться, что на него смотрят.       Феликс считает эту неуверенность просто паранойей на пустом месте, потому что Микки всё ещё выглядит шикарно — люди после снятия с наркотиков вообще-то не выглядят так, — но профессионально делает вид, что не видит эти неуверенные взгляды.       Не они его волнуют.              Полупрозрачная чёрная майка, через которую отлично видны крепкие мышцы на спине, которые Микки не потерял за время пребывания на реабилитации (и то только потому, что ему были дозволены отжимания благодаря его чрезмерной болтовне и нескончаемому нытью, тогда как обычно физические нагрузки вне плана запрещены), и спортивные штаны, подчёркивающие талию и оголяющие щиколотки, — вот что на самом деле волнует Феликса.              Мик повторяет один и тот же танец вот уже третий раз, останавливаясь только чтобы немного перевести дыхание, вытереть выступивший пот, попить немного воды и повторить отдельно несколько кусочков, прежде чем снова начать сначала. Феликс думает, что ещё немного и он сам запомнит все движения.       — Сколько можно повторять одно и то же? — Всё же говорит Феликс, откладывая в сторону планшет вместе со стилусом. Очевидно, что поработать сегодня не выйдет.       Микки через часы ставит музыку на паузу и оборачивается. Ему нужно несколько секунд, чтобы перевести дыхание (что он тоже ненавидит, потому что раньше такой одышки не было), и только после начинает говорить.       — Думаешь, без постоянного повторения можно достичь совершенства? — он подходит ближе, стаскивая со стола повязку и надевая её на голову, потому что волосы уже достали липнуть к вспотевшим лицу и шее.       Феликс хмыкает. Ну да, не знает. Как же. Кто как не он знает скольких трудов стоит достижение хоть какого-то результата. Он художник, как-никак. Но тут всё немного иначе. В случае с Микки всегда всё иначе. С ним никогда не как со всеми.       — Ты и так совершенство.       Теперь уже Микки закатывает глаза, совершенно не впечатлённый комплиментом. Последнее время всегда так. Иногда даже доходит до «не ври», но с этим они уже вроде как решили проблему.       — С каких пор ты стал таким сентиментальным?       — С тех самых, как ты наел свои чудесные ляшки.       Да он смеётся. Знает же, что Мик ненавидит это. Ляшки и всё что напоминает ему о том, через что ему пришлось пройти по собственной тупости.       — Нахуй иди, а?       Игривое настроение быстро уходит: он хочет плюнуть на всё и пойти съесть пару десятков пирожных или шоколадок, когда Феликс снова открывает рот:       — Ты вообще что-то можешь придумать сам, а не повторять чужое?       Не важно про слова Микки он говорил, про танец или вообще про что-то своё, но это работает. Задевает. Всегда задевало.       — Сомневаешься в моих способностях? — Микки и сам сейчас во многом сомневается, но ни в этом. — Давай, включай любую песню. Будет тебе фристайл.       Феликс усмехается.       — На слабо берёшься, как пятиклассник.       — Да иди ты-       — Алиса, включи I wanna be your slave — Måneskin.       Микки замирает, пока чёртова умная колонка запускает песню и пока до него доходит смысл заказанной Феликсом песни.       — Алиса, поставь повтор одной композиции.       Мик снова вздрагивает, а вот Феликса явно забавляет вся эта ситуация.       — Ну что, слабо? Испугался, белка?       Прозвище такое глупое, но прицепилось к Микки уже очень давно. Феликс скалится в только ему свойственной манере и на спинку дивана откидывается, словно он тут хозяин всего мира. Хотя, тем кто видит его впервые и вправду может так показаться. Ярко-красные волосы, которые уже успели отрасти и требуют окрашивания и стрижки, выглядят как что-то божественное, хотя раньше Мику нравилось больше, до того, как причёска стала бобом с удлиненными передними прядями, когда это был просто пожар до самых лопаток. Но так ему нравится тоже. Ему вообще всё нравится в Феликсе, как бы сопливо это ни звучало.       Вместо какого-то ответа на очередную подначку Феликса Микки просто подходит ближе к нему и, дождавшись повторного начала песни, начинает двигаться. И, о боги, лучше бы Феликс молчал. Про слабо, про танцы, про всё.       То, что казалось ему чертовски сексуальным ещё несколько минут назад в мгновение оказывается просто детскими танцами. То, что творит Микки теперь, — вот что действительно сексуально, возбуждающе, нереально.       Он каким-то невообразимым способом двигается в такт песне, гнётся, проводит руками по своей груди, бёдрам, волосам и не отрываясь смотрит в глаза Феликса. Когда Микки говорил, что пойдёт зарабатывать в стрип-клуб, он определённо не шутил. У него бы великолепно получилось. Хорошо, что Феликс тогда не допустил этого. Такое должен видеть только он.       Мик с каждым движением становится ближе и, вот чёрт, одними губами произносит строчки из песни.       «…I wanna be your slave…»       Не все, потому что эта песня подходит скорее Феликсу, но тот факт, что Микки повторяет именно те, что подходят ему, сносит Феликсу крышу. И эта полуулыбка на лице рыжего… Феликс сделал такую огромную ошибку при выборе песни.       «…I wanna be a good boy…»       Это не правда. Микки не хочет быть хорошим. Его руки скользят по бёдрами, оглаживают ягодицы, пальцы забираются под и так прозрачную майку, прикасаясь к животу и груди, — совсем мимолётно, по ходу танца, но Феликс цепляется за каждое касание, словно это его руки.       «…Because I'm the devil       Who's searching for redemption…»       Микки на самом деле дьявол. Или ведьма похоти. Это не имеет особого значения, когда он двигается так, когда даже его аура соблазняет, не говоря уже о теле, лице, губах…       «…I'm a motherfucking monster       Who's searching for redemption…»       Без сомнений грёбанный монстр, потому что Феликса хватает только на половину песни. На это невозможно смотреть не касаясь. Невозможно наблюдать со стороны. Ничего невозможно, когда перед тобой так танцует этот маленький чёрт. Феликс тянет парня за руку на себя, легко усаживая на своих коленях, но только усугубляет всё. Микки прямо на ухо шепчет, повторяя слова песни, лишь немного их исправляя.       Это немного — крайняя точка терпения Феликса.       — I wanna be your slave. You wanna be my master.       Горячее дыхание обжигает не только ухо, но и всего Феликса.       Кажется, Микки всё ещё не всегда понимает какое влияние имеет.       Феликс за волосы оттаскивает от своего уха Мика и тянет его на себя, целуя. Это грубо, но он знает границы, знает, как нравится парню, и знает, когда нужно остановиться. Поцелуй тоже грубый: Феликс кусает чужие губы, переплетает их языки и не даёт ни единого шанса на любую инициативу. Словно хочет сожрать, чтоб точно никому больше не достался.       Микки прикрывает глаза, потому что, да, чёрт возьми, ему это нравится и как же этого не хватало, потому что после выписки Феликс не позволял себе такого, чтобы случайно не встриггерить парня, даже когда он умолял. Но теперь… Мик едва не стонет от одного только поцелуя. Прижимается ближе, ёрзает, старается не забывать дышать, когда Феликс на секунду отстраняется.       — I wanna touch your body, so fucking electric, — в самые губы говорит, и у Микки не всё хорошо с английским, но Феликс уверен, что его понимают.       Он точно знает эту песню и точно знает её перевод (о Боги, вероятно, любой кто сидит в тиктоке знает). И то, как следующим движением он задирает свою майку, оголяя живот и грудь, только лишний раз подтверждает это.       Феликс усмехается и снова впутывает Микки в жадный поцелуй. Сам приспускает с его талии спортивные штаны, чтобы погладить бока и выступающие рёбра, чтобы сжать их достаточно сильно, и чтобы вырвать тихий стон из губ Мика. Не отрывая рук от горячего худощавого тела, доходит пальцами до края майки и снова шепчет:       — Я сниму с тебя майку, — не вопрос, а предупреждение, и Микки так вздрагивает, что Феликс на секунду думает, что это было слишком, что тот ещё не готов, но глаза полные желания говорят об обратном, так что он продолжает, — А потом ты встанешь и снимешь с себя штаны так, чтобы я не сомневался в том, чего ты хочешь.       Микки подчиняется. Выгибается, стараясь периметр прикосновений их тел увеличить, пока Феликс стягивает с него майку. А когда та оказывается на полу, то следом сползает с чужих колен, намереваясь выполнить приказ.       — Нет. Не на полу.       От одного голоса Феликса у Мика дрожь по всему телу. То ли это интонация, то ли слова, то ли сам голос делает это с ним, но он снова подчиняется, на трясущихся конечностях возвращаясь на чужие колени.       Только теперь он понимает чего на самом деле так страстно желает.       Он животом ложится на колени Феликса, и когда штаны оказываются на полу рядом с майкой, Мик полностью обнажённый. Стоит коленями на диване, животом и грудью прижимается к чужим коленям, а руки упираются в мягкую обивку. Весь его, Феликса.       Буквально.       Удар по заднице получается звонким. Звук смешивается со стоном Микки, у которого едва колени в стороны не разъезжаются. Шкаф купе с огромным зеркалом делает всё только хуже, потому что в него Феликс отлично видит выражение лица рыжего. Он шлёпает ещё раз, немного сильнее, и Мик только стонет ещё громче и выгибается. Бёдрами двигает так, словно всё что угодно готов принять прямо сейчас. Феликс мнёт его ягодицы и позволяет себе бесконечно проводить языком по пересохшим губам.       — Ты хочешь ещё? — Заставлять Микки говорить сейчас — настоящее испытание, и то, как много времени ему нужно, чтобы набрать достаточно воздуха в лёгкие для такой короткой фразы, по-настоящему доставляет.       — Да.       О, в таких вещах Феликс никогда не отказывает. Шлёпает так, что самому ладонь становится немного больно, а на ягодицах Микки точно останется след от руки, но оно того стоит. Микки стонет: громко, протяжно, почти срываясь на крик. Колени действительно разводит, будто приглашая, а голову запрокидывает, распахивая рот, чтобы точно не задохнуться.       Феликс не сдерживает свой порыв. Он кладёт два пальца в рот Микки, и когда тот начинает, как заведённый, сосать их и прямо насаживаться, его терпение улетучивается.       Им обоим уже плевать на включенную музыку — её никто не замечает, плевать на то, что это диван, на котором обычно спит их очень консервативный друг, плевать, что потом гарантированно придётся чистить этот самый диван. Не важно. Сейчас Феликс раскладывает Микки на спине: такого открытого, требовательного и бесконечно желающего ощутить внутри себя один конкретный член как можно скорее.       Феликс искренне рад, что озаботился покупкой смазки и презервативов, и что додумался распихать их по всей квартире (зная Микки, разумеется). И также рад, что в последнее время их секс достаточно регулярный, чтобы не пришлось тратить на растяжку какое-то огромное количество времени, которого у них сейчас нет.       — Вот так, хороший мальчик. Ты отлично справляешься, — говорит Феликс, нависая над Микки, когда тот принимает в себя уже три пальца.       Мик едва не хнычет. Феликс знает его, как облупленного, и не только каждым грубоватым движением, но и каждым словом, которые своим контрастом убивают ещё сильнее, делает только хуже. Знает, как на него действуют приказы, как он реагирует на похвалу и… Микки готов кончить в тот самый момент, когда Феликс снова повторяет ему, что он хороший.       Едва ли ему это позволяют.              Только когда уже сам Феликс, а не его пальцы, оказывается полностью внутри, Мик понимает, как сильно ему была нужна эта грубость, которую они обходили стороной вот уже несколько месяцев. Это сильно отличается от просто нежного секса. Здесь он, почему-то, чувствует себя по-настоящему нужным.       Когда длинные сильные пальцы сжимают его бёдра, когда Феликс толкается так глубоко, что весь воздух выбивает из лёгких, когда кусает его до синяков, — всё это делает Микки необъяснимо счастливым. И он стонет, отдаваясь этим ощущениям, не сдерживаясь ни на децибел.       Феликс любит его стоны, любит ощущение его кожи под своими руками, любит его всего, даже если не говорит прямым текстом. Он сделал ему предложение бумажным кольцом, которое сам скрутил с помощью салфетки из KFC, разве это уже ни о многом говорит?       Микки и не нужны никакие признания. Ему достаточно всего этого. Ему достаточно того, что Феликс уже для него сделал и что продолжает делать. Ему достаточно знать, что его точно никогда бросят. Не кинут на пороге потрёпанной жизнью однушки в хрущёвке накаченного чёрт знает чем. Он в безопасности. Ему никто не сможет навредить. Его защищают.              Только потому, что он полностью уверен в этих словах, только потому, что он доверят Феликсу, как никому другому, он позволяет обращаться с ним грубо. Потому что им обоим это нравится.       И когда Мик сам кладёт одну из ладоней Феликса себе на шею, оба понимают, что теперь всё окончательно хорошо. Что нет больше никаких страхов, что Микки больше не будет пугаться от чёртового дверного звонка, что это всё в прошлом.       Феликс потакает. Совсем слабо, с опаской, но сжимает чужое горло. Этого достаточно, чтобы вырвать из Микки остатки рассудка и буквально заставить кончить, и самому последовать за ним после ещё нескольких глубоких толчков.       Они оба — грёбанные монстры. Их отношения — просто сущий ад, если смотреть со стороны.       «I wanna be your slave. You wanna be my master».       Но они погрязли друг в друге.