2
31 декабря 2021 г., 06:00
Раньше
По-моему, массовая культура недооценивает хороших девочек. Они считаются занятными только в паре с плохими мальчиками или в процессе порчи характера, когда съезжают с катушек и пускаются во все тяжкие. Вероника – интереснейший человек и при этом типичная хорошая девочка: из благополучной семьи, всегда слушалась родителей (пока те были живы), прилежно училась, старалась избегать неприятностей. Я тоже не наживаю проблемы намеренно, но всё-таки мы с ней очень разные. И, тем не менее, подружились. Вероника умна, и я нечасто чувствую нашу разницу в возрасте; хотя когда-то взяла её под крыло именно потому, что она была маленькой. Понятие «сиротский приют» нынче используется редко, ему предпочитают заумные термины а-ля «центр помощи детям», да суть не меняется. Я в таких «центрах» жила чуть ли не с рождения, никогда не знала родителей и до сих пор понятия не имею, кто они. Родители Вероники погибли в аварии, когда ей было семь лет, других близких родственников не имелось, и она тоже оказалась в «центре». Перепуганная, растерянная, но отчаянно храбрящаяся, готовая драться даже с теми, кто в три раза больше неё. Это мне понравилось. Первое, что нас объединило, это любовь к чтению; правда, мы читали разные книги, и это объяснялось не только возрастным разрывом. Наши вкусы не похожи до сих пор, хотя мы давно сравнялись по уровню развития. Если Веронику прежде всего интересовали и интересуют сюжет, образы героев, язык повествования, то у меня больше любопытства всегда вызывало само восприятие текста. Ситуации, характеры, события, диалоги, описания я пропускала через себя и интуитивно, почти инстинктивно анализировала. Хотелось понять, какие слова, в каких комбинациях и при каких обстоятельствах сильнее всего действуют на человека. Изначально этим человеком был читатель - я сама. Я вовсе не собиралась ставить эксперименты на ком-то ещё, но иногда подумывала: меня впечатлило то-то и то-то, а на Джима это не подействовало бы, ему надо сказать совсем по-другому. А для миссис Грант, нашей директрисы, не сгодится ни тот, ни другой подход, нужна совсем иная тактика. Джим (официально - Джеймс) был не воспитанником центра, а полной противоположностью среднестатистическому воспитаннику – парень из полной и отлично обеспеченной семьи, обожаемый и опекаемый родителями. Родители однажды решили, что их чадам полезно пообщаться с детьми, которым повезло меньше, и стали регулярно привозить в наш центр своих отпрысков, а заодно подарки для сироток. Эти люди казались нам небожителями, сошедшими на землю, дабы озарить светом наши серые жизни. Одним летним вечером я, Джим, Вероника, Стелла и ещё несколько девчонок и парней сидели на скамейках во дворе перед зданием центра. Мне недавно исполнилось пятнадцать, Стелле было семнадцать, примерно в том же возрастном диапазоне находились остальные наши ребята, кроме Вероники. Она, восьмилетка, попала сюда лишь за компанию со мной. Джим уже отметил двадцатипятилетие и навещал нас частично по привычке, частично потому, что имел виды на барбиподобную Стеллу. Я не была паинькой, но пока во многом оставалась достаточно несведущей. А моя подруга Стелла уже была опытной львицей. По крайней мере, стремилась себя таковой показать, и я ей искренне верила. Сейчас-то я понимаю, что друзья наподобие Стеллы успешно заменяют врагов, а тогда не сомневалась, что у нас с ней неподдельная, светлая и крепкая дружба на веки вечные. Стелла самоутверждалась за мой счёт, я это смутно осознавала, но когда обида подходила к критической отметке, Стелла словно чувствовала и моментально менялась, становилась сердечной, понимающей и весёлой, до следующего сеанса самоутверждения. Наверное, весёлость меня притягивала больше всего. Благодаря Стелле я поняла: люди многое могут тебе простить за хорошее чувство юмора. Многое, но не всё. Впрочем, чихнём на перлы моей житейской мудрости и вернёмся к тёплому, раннему июньскому вечеру. К нашей компании подошёл младший брат Джима. Брат был курсантом военной академии. Видный парень, а уж когда надевал форму, девчонки давились слюной. Он-то как раз продолжал приезжать по неподдельной душевной доброте. Стелла из кожи вон лезла, чтоб статный курсант обратил на неё побольше внимания. А он чаще разговаривал со мной, потому что я его умиляла. Он стал расспрашивать, думаю ли я уже о будущей профессии. Стелла надулась и небрежно фыркнула: - Пока у Мэдж задача номер один не думать о профессии, а наконец найти себе хоть какого-нибудь парня. Сказала она это как бы в шутку, чтоб после оправдаться: «Я же несерьёзно, по-доброму. Почему ты обиделась?» Только добротой тут и не пахло. По моим щекам разлилась горячая краснота, захотелось плакать. Сейчас я плюю на чужое мнение не теоретически, а по-настоящему. Но в пятнадцать лет это очень, очень сложно, пускай и убеждаешь себя, что нисколько не волнуешься из-за того, что о тебе подумают другие. Особенно парни. Своим вопросом подружка меня припечатала, как клеймом позора. Тут ещё влез Джим, который безошибочно чувствовал, что она порадуется, если он меня добьёт. И этот, дьявол его дери, гений решил подыграть вопреки ревности. - Я бы не строил больших планов - какой парень позарится на такое недоразумение? – Он брезгливо кивнул на меня. Вот до чего доводит неумеренная родительская опека. Человеку двадцать пять лет, а ум – как у пятнадцатилетнего. Обиднее всего была не жестокая ухмылка Джима, не подленькая полуулыбка Стеллы, не растерянность Вероники, не смешинка во взглядах других ребят, а жалость в глазах молодого курсанта. Вдруг меня переклинило. Начисто расхотелось плакать. Захотелось отомстить. А стоило всё-таки расплакаться. Живописно, надрывно, беззащитно, чтоб у курсанта дрогнуло сердце. Он бы увёл меня, может, даже приобнял, принялся успокаивать, позже проводил до комнаты. Стелла лопнула бы от зависти! И Джиму могло позже достаться на орехи. Но в пятнадцать лет у меня не было опыта по части подобных отношений и интриг. Говорят, чем темнее у женщины глаза и волосы, тем больше в ней ведьмовского. Чушь редкая. Но мне подумалось, что я потяну образ предсказательницы. Пусть глаза у меня не карие, а зелёные, зато волосы почти чёрные, длинные, и если ненароком уронить пару прядок на лицо, должно получиться эффектно. Я поднялась, подошла к смеющемуся Джиму, наклонилась и пристально посмотрела ему в глаза. Его это не впечатлило, однако адекватное время смеха закончилось, и он смолк. Я выдержала небольшую паузу и негромко, но очень чётко проговорила: - Ты умрёшь в машине. Сгоришь заживо. Попадёшь в аварию, а ремень безопасности заест. Будешь дёргаться, кричать – сначала от страха, потом от боли. О, как же ты будешь кричать. Когда-нибудь чувствовал запах горящей синтетики, сожжённых волос и сожжённой кожи? Почувствуешь. – Последнее слово я сказала с такой уверенностью, что самой стало жутко. Еле-еле сохранив непрошибаемый вид, я выпрямилась и под всеобщее молчание величественно удалилась в сад, уведя с собой Веронику. Со Стеллой мы тогда не поссорились. Поссорились, когда я отбила у неё парня. Нет, это был не Джим, Джиму так ничего и не перепало. Джим погиб спустя три года. В автомобильной аварии. Вылетел через лобовое стекло и угодил головой точно в фонарный столб. Потому что не пристегнулся ремнём безопасности. Кстати, полное имя Джима – Уильям Джеймс Рокстон. Его младшего брата звали, да и до сих пор зовут Джон.
