Лифт

Двери лифта закрываются за На Ын и Хосоком, вынуждая обоих прекратить разговор, рассредоточиваясь по кабине лифта, чтобы не мешать другим людям, находящимся внутри. И почему их здесь так много в такое время? Лифт не забит, но достаточно плотно заполнен, что действительно странно для половины первого ночи. На Ын быстрым взглядом пробегается по жильцам дома, где они с парнем снимают квартиру уже больше полугода, и, поджав губы, подвигается ближе к стене лифта, сутуля плечи, чтобы не касаться странного типа с двенадцатого этажа. Ему лет тридцать, наверное, На Ын в таких вещах никогда не была сильна, одет во все черное, со странной прической и взглядом, от которого по коже брюнетки каждый раз бегут мурашки. Девушка не могла сказать, чем именно мужчина с двенадцатого этажа ее напрягает, но было в нем что-то, что заставляло ее считать его определенно неприятным типом. Может быть, все дело было в его странной ухмылке или том, как он мерзко облизывал губы каждый раз, когда осматривал ее с ног до головы? Нет, не только ее, других девушек тоже. На Ын не раз становилась тому свидетелем и предпочитала рядом с этим мужчиной не находиться. В какой-то мере он ее даже пугал. На Ын редко встречала его, когда была одна. Обычно рядом с ней всегда есть Хосок, так что бояться ей нечего, но даже если так, внутри все холодеет, когда сосед на нее смотрит. Становится так неуютно… Брюнетка задерживает дыхание и поднимает взгляд на счетчик этажей, молясь, чтобы цифры сменяли друг друга быстрее. Этот день был поистине ужасен, так что она просто надеялась на то, что он закончится как можно быстрее. — Добрый вечер, — жилец с двенадцатого, словно специально над ней издеваясь, наклоняется вперед, намереваясь заглянуть в лицо сжавшейся брюнетке. Его дыхание ей противно, а вместо того, чтобы скривиться, На Ын старается не выражать эмоций, ведь так воспитана. Дается это с трудом немалым, особенно если учесть ее подорванное эмоциональное состояние. — Добрый. — Почему возвращаетесь домой так поздно? Такой странный вопрос… На Ын правда должна отвечать? — Дела были, — девушка вежливо улыбается и пытается отвернуться, показывая, что разговор окончен, но мужчина в черном не отстает от нее с расспросами. — Что за дела? — Вам какая разница? — напряженный голос Хосока, доносящийся из другого угла лифта странным образом заставляет На Ын расслабиться еще до того, как парень протискивается в ее сторону. Блондин хмурым взглядом окидывает странного типа, явно неприятного его девушке, и останавливается рядом с ней, наполовину закрывая ее своим телом. — Устроили тут толкучку… — бурчит кто-то из глубины кабины, пока Чон сверлит сердитым взглядом жильца квартиры 1204, не моргая. — До кнопки не мог дотянуться, извините, — ничуть не раскаиваясь в том, что причинил другим неудобства, оправдывается блондин, не сводя взгляда с мужчины в черном. Тот как-то съеживается под взглядом дерзкого наглеца и, опускает голову, прочищая горло. Лифт застывает со звуком, который Хосока сейчас очень бесит, и раскрывает двери, позволяя нескольким людям покинуть кабину и направиться по домам. Отлично, они уже на шестом этаже, осталось совсем немного… Людей становится меньше, а те, что остались, распределяются по пространству почти равномерно, чувствуя себя теперь немного комфортнее, чем в консервной банке. Хосок, однако, не шевелится, продолжая с неприязнью смотреть на человека, который в этот момент бесил его больше всего на свете. Чон Хосок парень веселый и очень улыбчивый. Он почти всегда светится счастьем и много смеется. Он из тех, синонимом для которых служат слова вроде «доброжелательный» или «мягкосердечный», «милый» и «вежливый». Хосок именно из таких людей, но сейчас ему не до улыбок и вежливости, потому что настроение у него крайне паршивое и без тесного лифта и дурацких подкатов какого-то придурка к его девушке. Хосок зол, очень зол. А еще он устал за сегодня, ему очень хочется домой. И если придурок из квартиры 1204 сейчас не отойдет от На Ын, все его эмоции просто выльются через край. Девушка наполовину вжата в угол лифта, прячась за спиной блондина, нервно сжимающего челюсти. Приходится приложить усилия, чтобы протиснуть руку между их телами и коснуться пальцами чужих пальцев, тут же их сжавших на удивление брюнетке. Она думала, Хо ее оттолкнет… — Вы кнопку так и не нажали. — Вы так внимательны и заботливы, — сдержано улыбается Чон. — Конечно, мы же соседи! Пара с шестнадцатого этажа совсем скоро остается в кабине лифта одна. Хосок пылающим взглядом смотрит наружу, когда двери закрываются на двенадцатом, и только потом немного расслабляется, позволяя себе отпустить девичьи пальцы. — Спасибо… — произносит она тихо, нажимая на кнопку с номером их этажа, чтобы лифт снова пришел в движение. — За такое ты не должна меня благодарить, — отрезает Чон сухо, намеренно не глядя на свою девушку, от холода в его голосе сжавшуюся в одну маленькую точку. Хосок всегда говорит одно и то же. Она не должна благодарить его за мелочи, которые он делать обязан. На Ын так не считает, однако. Ведь Хосок не должен вступаться за нее все время, не должен закрывать собой каждый раз, когда ей некомфортно. Но он делает это, а она каждый раз благодарна. Было бы странно, если бы Ын воспринимала подобные вещи как должное. Девушке, кажется, что это неправильно. Поэтому каждый раз, когда Хосок делает для нее что-то, она чувствует благодарность. Даже спустя четыре года их отношений. Даже в моменты, когда они в ссоре. — Но я благодарна, потому что мне было некомфортно из-за него. — Поэтому ты должна была встать рядом со мной! Чон не выдерживает и повышает голос, бросая в На Ын осуждающий взгляд, взгляд полный непонимания и даже обиды. А он правда не понимает, зачем девушка пошла в другой угол лифта, если могла просто встать рядом с ним и не испытывать дискомфорта. Чтобы еще больше его разозлить, вероятно? На Ын вовсе не хотела злить парня, напротив, хотела дать ему пространство, поэтому и пошла в другую сторону. Ей казалось, встань она рядом — Хосок напрягся бы еще больше. Ведь еще по пути в подъезд пара в очередной раз поругалась. — Там не было места для двоих, — объясняет она как можно ласковее, надеясь, что их ссора наконец-то подойдет к концу. — И я подумала, что тебе будет комфортнее одному. — Здесь тоже не было места для двоих, но, как видишь, мы поместились. Ее аргументы такие странные. Лучше бы признала, что просто не хотела быть к нему близко, чем выдумывала глупые отмашки. Как Хосок должен ощущать себя комфортно, если какой-то раздражающий тип откровенным образом глазеет на его любимую девушку? Это шутка? Сарказм в его голосе, обвинения — ничего не остается незамеченным, но На Ын старается не кипятиться вместе с парнем, зная, что он и сам не в восторге от того, как сложился этот вечер. Она тоже не в восторге. Они не часто ругаются, но временами не сдерживаются, как сегодня, и кричат друг на друга часами, выстраивают ледяные стены в пространстве между собой и бросаются обвинениями. Так бывает во всех парах, наверное. Не может все всегда быть тихо и гладко, бывают и такие моменты, которые всего тебя выворачивают наизнанку и заставляют голову наполняться ужасными, отравляющими мыслями. С губ слетают слова неправильные, неконтролируемые, а ситуация становится все хуже и хуже… такое у всех бывает, у них тоже — теплых и нежных друг к другу, безмерно любящих. Сегодня такое случилось. На Ын не знает, когда именно что-то пошло не так, но этот вечер просто отвратителен. Хосок тоже понятия не имеет, что именно вывело его из себя, но это уже не важно, ведь по закону жанра к той маленькой глупой причине, из-за которой у них произошел сбой, сотней слоев уже прилипли другие причины, ту обесценив совершенно и затеряв ее внутри себя. И как итог — почти сорванная вечеринка Сокджина, как итог — куча криков на улице перед его домом, громкие хлопки автомобильными дверями и напряженная тишина в машине по пути домой. Никто не знает уже, в чем была причина разразившегося скандала, но вот последствия все еще в горле комом отвратительно вязким, слишком плотным и даже немного колючим. Не только мерзко, но и больно. Конфликт все еще не исчерпан, что логично, ведь ничего не может решиться само собой. А правда в том, что они оба просто устали. Оба вымотаны, перегружены, завалены трудностями, оба были на пределе еще до начала вечера. Поводом для прорыва могло стать все, что угодно, абсолютно любой человек. Проблема, однако, в том, что этим человеком стали друг для друга именно они. Это… ужасная проблема современного общества, да и вообще человечества в целом. Ведь с другими мы зачем-то стараемся сдерживаться, быть вежливыми и обходительными, а рядом со своим человеком позволяем себе рассыпаться. В этом так много хорошего: быть рядом с тем, кого любишь, самим собой. Настоящим. Честным. Искренним. В этом так много плохого: самому ценному своему человеку делать больнее всего и даже не пытаться сдерживаться, просто потому что он свой. Он поймет. Он стерпит. Он никуда не денется. Потому что твой. И зачем-то все больнее, все глубже, слова совсем не встречают барьеров. А потом вокруг только стены из ледяных кирпичиков. Только холод. Лишь отстраненность и напряжение. Пока не отпустит. Пока не полегчает… А потом извинения и обещания быть осторожнее… и прощение. А все равно ведь было больно, и не сотрешь, не исправишь ничего… даже если причиной был совершенно незначительный пустяк. На Ын всегда первой воспламеняется, потому что девушка, — сказал кто-то из знатоков. Не важно, правда ли, вымысел… На Ын первой сдается в плен накопившихся эмоций. А еще она раньше из него выбирается. Всегда. Хосок может не перенять настроение девушки, точнее полное его отсутствие, часто буквально в одно движение возвращает ее в спокойствие, дарит тепло и заботу, дает почувствовать, что он всегда рядом, что крепок и прочен, и может решить все ее проблемы… даже если те всего лишь в ее голове. Ей достаточно его объятий и тихого шепота, поцелуев в волосы и простого человеческого… тепла. Хосок всегда до безмерности теплый и согревающий. В нем будто спрятано солнце, самое настоящее солнце… Которое временами печет слишком жарко — прямо как сейчас. Его лучи не греют, а испепеляют. Потому что Чон — не железный, потому что он человек. Ему тоже бывает нужным время, когда он не пытается что-то в себе держать. Хосок всегда долго терпит. Очень долго борется с подступающими приступами злости и раздражения, а потом, если система перегревается, его кровь закипает и эмоции брызжут, как раскаленная лава из жерла вулкана. Своим взглядом он уничтожает. И эти моменты самые ужасные для На Ын, ведь в такие моменты Хосок становится невероятно холодным, хотя внутри него все бурлит, горит и плавится. Это затягивается надолго… И вот сейчас брюнетка начинает трезветь от своих эмоций, старается сдерживаться, понимая прекрасно, что не только ей тяжело справляться со всем на свете, поэтому не отвечает на сарказм своего парня, вместо этого устало вздыхая: — Ты хочешь снова поругаться? Ей бы лучше даже этого не говорить… — Я и в первый раз ругаться не хотел! — раздраженно, ничуть не ласково, взглядом девушку окидывая крайне недовольным. — Не знаю как ты, а я от этого не кайфую. Хосок качает головой и отворачивается, чтобы снова взглянуть на небольшой экран, где медленно сменяются красные цифры оставленных где-то внизу этажей. Скорей бы уже домой добраться… — Думаешь, я кайфую?! — недоумевает брюнетка, теряя те крупицы здравого и спокойного, что сумела собрать всего пару секунд назад, чтобы не развивать ссору еще дальше. Сдержаться не получилось, ведь возмущение ее лилось через край после странного комментария Чона. А он, еще больше распаляя недовольство в груди любимой, продолжает ее игнорировать, напряженно наблюдая за сменой этажей. — Ты серьезно? В чем еще ты меня обвинишь? — Ни в чем, — отрезает устало, через силу, она же слышит. На Ын знает его четыре года, выучила каждый оттенок взгляда и все интонации голоса. Когда Хо говорит с ней вот так — она это просто терпеть не может. А он вздыхает и продолжает именно так с ней и говорить, потому что не хочет затягивать с этим скандалом. — Я ни в чем тебя не обвиняю. Довольна? Закрыли тему. — Да почему мы должны закрывать ее, если ни к чему не пришли? — Потому что я не хочу ругаться, ясно?! Я не хочу снова кричать на тебя, поэтому давай на этом закончим. Хорошо? Чон, наконец-то, снова смотрит на девушку, а она под этим взглядом покрывается инеем — такой уж он холодный. Уж лучше бы Хосок совсем на нее не смотрел, чем дарил вот такие напряженные взгляды. — Конечно, — чуть тише, но не менее раздраженно, «соглашается» брюнетка. — Раз ты так хочешь, мы, конечно же, закроем тему. Ведь мы всегда все делаем так, как ты хочешь. На Ын бесится, но больше ничего не говорит. Она лишь опускает голову и прячет руки в карманы куртки, слишком короткой, чтобы согреть ее хотя бы более-менее. На улице мороз самый настоящий, поэтому ей точно не стоило надевать платье даже на вечеринку. Хосок просто сказал, что она давно не наряжалась, а Ын просто хотела его порадовать. Дорадовала. Теперь они неделю не будут разговаривать. Как прекрасно… А платье-то не виновато ни в ссоре, ни в гневных взглядах, ни в саркастичных фразах. Да и никто не виноват, ничто не виновато… так просто вышло. И вот оба они надеются как можно скорее оказаться дома и, пережив еще минут сорок, которые потребуются на подготовку ко сну, пропасть из этого мира, ускользнув в другой, беззаботный, прекрасный… и пожелать, чтобы до утра все решилось само собой. Хосок на обвинение ничего не говорит. Сжимает зубы с силой, но не поворачивает головы в сторону На Ын, лишь напряженно смотрит на счетчик, который, пару раз мигнув цифрой четырнадцать, гаснет. Легкое покачивание кабины лифта буквально на миллиметры вверх-вниз, сопровождается исчезновением признаков его жизни — звуков, которые лифт издает во время своего движения. Они не громкие, едва заметные и не слышные вовсе, если звучат на фоне разговора или даже задумчивости, но его резкое прекращение в такой напряженной обстановке слишком резко бросается в глаза, а если быть точнее и отбросить необходимость использования устоявшихся выражений — в уши. Свет в кабине резко гаснет, но спустя секунду восстанавливается, однако движения своего лифт не продолжает, а счетчик этажей не подсвечивается. — Что случилось? Лифт сломался? — Нет, просто взял передышку, — раздраженно ответил Чон. На Ын очень милая, она всегда забавляет его и умиляет до жути, но когда парень на нее зол — большинство ее вопросов кажутся глупыми. Ответ ведь очевиден, разве нет? Парень быстро оказывается у панели с кнопками и внимательно осматривает их, а найдя ту, что отвечает за связь с диспетчером — жмет. Не работает, он нажимает снова и еще раз, а затем еще, пока не слышит шумы, оповещающие о том, что связь вроде бы как налаживается. А в этот момент — Ты можешь отвечать мне нормально? — Не в настроении я для вежливых разговоров, извини. Не хочешь сарказма — не задавай глупых вопросов, ладно? — Теперь я еще и глупая. Супер! Девушка резко опускает руки, хлопая ладонями по бедрам, и отворачивается от Хосока, нервно поправляя свою небольшую сумочку, весящую наискось на ее плечах. Блондин в ее голосе отчетливо слышит нотки предвестники истерики и прикрывает на секунду глаза, глубоко вдыхая. Прямо в этот момент в том, что происходит, виноват именно он. Чон понимает это, поэтому и смягчается, отрываясь от своего занятия. Он совсем по-другому теперь смотрит на Ын, обращаясь к ней почти привычным для брюнетки ласковым, но очень уставшим голосом. Его голос сейчас молил девушку успокоиться. — На Ын… — Что еще со мной не так? — повернув к любимому лишь голову, интересуется Ын, уже предвкушая сотню, нет, больше полутысячи недостатков, которые Хосок найдет в ней всего за секунду. Так бывает всегда. Когда все хорошо — На Ын ему кажется идеальной, почти совершенной… он всегда только это и говорит. Когда они в ссоре, очень резко всплывают все ее недостатки и несовершенства. Сегодня они уже выяснили, что она нестабильная истеричка. Нет, это не формулировка Хосока, но, да, он назвал ее истеричкой. Теперь выясняется, что она еще и глупа. Что дальше? Может, через пять минут выяснится, что Чон ее совершенно не любит? — Ты можешь, пожалуйста, помолчать две минуты? Прекрасно. Она еще и болтушка! — Конечно, — резко заявляет На Ын, — Я могу и вечность промолчать. — Было бы здорово, — не сдержавшись, шепчет Чон, вновь поворачиваясь к кнопочной панели лифта. Ын возмущена, но ничего не говорит. Лишь неконтролируемо открывает рот, пребывая от подобных ответов в полном шоке, а после тут же с силой сжимает челюсти, решительно отворачиваясь. Ей и правда не стоит разговаривать с ним какое-то время. Минуту спустя из динамиков кнопочной панели лифта раздается треск, а затем женский голос, отвечающий на вызов крайне нехотя. — Я вас слушаю. — Добрый вечер, это жильцы из квартиры 1602, — представляется Хосок, прибавив к голосу вежливость и улыбку, чтобы тот звучал доброжелательно. Лучше бы он со мной так мило разговаривал. — Мы застряли в лифте между четырнадцатым и пятнадцатым этажами, можете вызвать кого-нибудь, чтобы нас вытащили? Минута молчания, в которую они ожидают какой-либо информации женским голосом, и вот им говорят, что раньше утра их никто вытащить из лифта не сможет, так что парочка с шестнадцатого этажа обязана провести здесь целую ночь. Больше шести часов в душном лифте злые и раздраженные, полные сарказма и недовольства друг к другу, пока в пространстве кабины отчетливо чувствуется их обоюдное желание отсюда исчезнуть. Парень и девушка оба слишком взвинчены, чтобы просто проболтать мило целых шесть часов. Слишком обижены, слишком злы, слишком сильно кипим внутри… — Прекрасно, — психует блондин, когда диспетчер отключается. В его голосе ни крупицы искренности, ни капельки радости. Только отчаянное раздражение и агрессия. — Лучше и быть не может!