Лифт

Всего несколько минут в кабине застрявшего лифта длится молчание, а потом она наполняется словами на повышенных тонах. На Ын терпеть не может ссориться с Хосоком, тот ненавидит доводить ее до слез, но сейчас им обоим, кажется, совершенно плевать на это. — Я просто устал! — мужской голос перекрикивает дрожащие фразы брюнетки. Из глаз блондина сыплются искры, черты лица заострились больше прежнего, а ладони сжались в кулаки, не скрывая того, как много всего парень в этот момент испытывает, и как трудно ему дается себя контролировать, чтобы не сделать ситуацию еще хуже, чем она уже есть. — Так это я виновата в том, что ты устал?! Что я сделала, чтобы ты так сильно злился на меня, что?! Девушка плачет от обиды, от перенапряжения, плачет потому что в такие моменты, в моменты, когда ей плохо и из груди рвутся рыдания, Хосок всегда рядом, он прижимает ее к себе крепко-крепко, целует волосы и шепчет, что все хорошо. Но сейчас он в другой стороне лифта, совсем не собирается тепло обнимать ее и дарить душе На Ын успокоение. Это больно… На Ын плачет, стараясь сдерживаться, снова что-то кричит, в ответ тоже слышит крики, а потом кабина вновь наполняется тишиной. Лишь тяжелые вздохи и тихое шмыганье носом ее наполняет, напоминая отвернувшимся в разные стороны людям, что они здесь не одни. По правде говоря, когда Хосок узнал, что им придется просидеть здесь до утра, он даже представить не мог, как это выдержать, думал, что сойдет с ума за столько времени в замкнутом пространстве. Но вот он смотрит на часы, опираясь в одну из стен лифта спиной, и понимает, что прошло уже почти полтора часа с тех пор, как они здесь застряли. Это ужасно, но за ссорой время пролетело очень быстро… он даже не заметил. Единственное, что заставляло верить в то, что часы совершенно не врут — вселенская усталость, навалившаяся на парня без малейших зазрений совести. Короткий взгляд блондина летит в противоположный угол лифтовой кабины, где, опустив голову и сложив руки в замок на груди, стоит На Ын. Чон чувствует, что ему стоит собраться с мыслями, с силами, на все наплевать и оказаться рядом с его девочкой, обнять ее за плечи и попросить прощения за испорченный вечер. Но что-то внутри не дает этого сделать, поэтому парень отворачивается вперед и упирается затылком в металлическую стену лифта. Набрав в легкие побольше воздуха, Хосок прикрывает глаза. Вдох, выдох… Минуты текут одна за другой, в головах пары с шестнадцатого то множество водоворотов мыслей, то полное их отсутствие — настоящая тишина. На Ын остывает полностью, как ей кажется, и понимает это тогда, когда перестает шмыгать носом и поднимает голову, тут же ища взглядом Хосока. Парень находится в углу, что от угла На Ын находится по диагонали. Стоит, упершись в стену, как и Ын руки сложил на груди и прикрыл глаза, изредка сжимая челюсти, отчего на лице его гуляют желваки. Он еще не успокоился… Брюнетка и правда всегда от конфликтов отходит быстрее, чем ее любимый. Вину за ужасный вечер чувствует не только На Ын, Хосок тоже, но девушка первой решает поставить в сегодняшней ссоре точку. Оттолкнувшись от своей стенки, брюнетка в пару шагов пересекает кабину лифта, чтобы остановиться напротив Чона. Он тут же раскрывает глаза и смотрит на нее внимательно, ожидая очередной колкой фразы, эмоционального вопроса или даже другого необдуманного порыва. Иногда Ын и драться может полезть. Девушка смотрит на блондина около десяти секунд, а потом просто привстает на носочки, чтобы оставить мягкий поцелуй в уголке поджатых губ. Чон не шевелится. Просто наблюдает за тем, как Ын отстраняется медленно, чтобы снова заглянуть ему в глаза. В них больше нет напряжения, нет злости… а нежное прикосновение ее губ запустило и в его организме процессы ликвидации подобных эмоций. На Ын не нарушает контакта их взглядов еще несколько секунд, а затем снова очень медленно подается вперед, намереваясь накрыть любимые уста своими полностью, а те раскрываются для нее еще до того, как между влюбленными исчезнет все расстояние. Губы соприкасаются ласково, что совсем не сочетается с тем, как еще двадцать минут назад эти двое вели себя по отношению друг к другу. Ын тянется ближе, поднимает руки к мужским плечам, а Хосок разрывает замок из своих, чтобы окутать ими девушку, скрещивая пальцы на ее пояснице. Ничего не осталось от прежних чувств, сердце наполняется совсем другими — приятными, сладко-терпкими… поцелуй все не прекращается, и теперь уже не помнится даже, кто его начал. Уста просто целуют уста, полностью очищая разум На Ын и выталкивая абсолютно все мысли Хосока из его головы. Когда Ын отстраняется, опускаясь на полную стопу, она не убирает рук и не пытается разорвать объятия, которые ей все еще дарит Хосок. Девушка лишь пытается как можно скорее поймать смягчившийся взгляд самых-самых любимых глаз, прежде чем тихо, но искренне попросить: — Прости. — За что? — За испорченный вечер. Я знаю, что ты устал, я тоже устала. Поэтому сегодня вела себя странно… я не хотела, чтобы мы поссорились. Мне не нравится, когда ты злишься, тем более на меня. Не люблю, когда нервничаешь и кричишь, поэтому мне жаль, что я вывела тебя из себя. Просто мне тоже тяжело, понимаешь? У меня тоже может не быть настроения и болеть голова… но даже если у меня болит голова или все вокруг надоело, я очень люблю тебя. Очень-очень люблю. Брюнетка не одна виновата в отвратительном вечере и нескольких часах непонятных ссор, начавшихся вообще на пустом месте, но сейчас ей проще взвалить всю вину на себя, чем снова пытаться что-то доказать Хосоку. Сейчас, когда девушка остыла, ей вовсе не кажется важным кто прав, а кто виноват. Просто нужно закрыть эту тему уже наконец-то и двигаться дальше, вот и все. Ничего сложного… Когда зол, когда в приступе ярости, когда все раздражает — винишь только того, кто напротив. Но в какой-то момент намного проще взять всю вину на себя, чем даже разделать ее поровну. Это наверное, очень неправильно, но у На Ын работает именно так… у Хосока тоже. Ему не нужны ее извинения, он считает, что именно он извиняться должен. Поэтому во взгляде блондина столько печали. — Сейчас тоже болит? — тихо интересуется он, спрашивает ласково очень, словно совсем другой человек — не тот, кто совсем недавно кричал на На Ын и метал из глаз молнии. — М? — переспрашивает брюнетка, непонимающе хмуря брови. — Голова твоя. Болит? — Совсем немного, — слегка улыбаясь его заботе, признается На Ын, вынуждая Хосока шумно вздохнуть. Разорвав кольцо рук, в которое заключал свою девушку, Чон обнимает аккуратно ладонями голову Ын, наклоняя ту слегка вперед, чтобы оставить долгий поцелуй в темных девичьих волосах. Это глупо, но девушка не может сдержать улыбки и прикрывает блаженно глаза, впитывая такой приятный и такой привычный для их отношений порыв нежности. — Теперь намного лучше, — улыбается она, когда Хо отстраняется и позволяет ей снова взглянуть на него. Уголки его губ сами дергаются в стороны едва заметно, а все потому, что ее теплая улыбка такая заразная… невозможно не прогреться от нее сердцем. Большие ладони парня мягко гладят девичьи волосы, а затем переходят на щеки На Ын и бережно поглаживают, грея кожу, отчего брюнетка улыбается еще шире и снова приподнимается на носки, чтобы благодарно чмокнуть своего парня в губы. Вот так, когда они смотрят друг на друга с любовью и прикасаются нежно — намного лучше. Если бы кто-то увидел их прямо сейчас, не смог бы представить, что еще совсем недавно они в стороны друг друга метали ледяные взгляды и неприятные слова. — Так ты простишь меня? — Только если ты простишь меня, — отвечает Хосок, не прекращая гладить красивые скулы большими пальцами. — Я не хотел кричать на тебя, правда. И не хотел еще больше тебя расстраивать… Прости, Ын, не знаю, что на меня нашло… просто в последнее время всего и правда слишком много. — Все в порядке. — Малыш, ты же знаешь, что я тебя очень люблю? Ты самое ценное, что есть в моей жизни… — Знаю, ты говоришь это довольно часто, — не в силах сдержать улыбку, смущенно проговаривает девушка и старается поджать губы, опуская взгляд, но Чон не позволяет любимой наклонить вперед голову, вынуждая продолжить смотреть ему только в глаза… — Потому что это правда. Блондин наклоняется, чтобы соприкоснусь свои губы с губами На Ын и попытаться передать те чувства, которые переполняют его из-за нее, ведь перевести их в слова не получается. Он столько лет старательно пытался сделать это, выразить словами или действиями свою безграничную любовь, но у него ни разу не получилось. Лишь поцелуи… только прикосновения кончиков пальцев могла заставить На Ын прочувствовать хотя бы маленькую часть того, что испытывает он по ее вине. Девушка совсем несдержанно улыбается в чужие уста, тянется, чтобы стать ближе к своему парню, охотно отвечает на его полные ласки и нежности поцелуи и тонет в них, растворяясь, а потом… Всего минуту спустя нежное, тягуче сладкое прикосновение губ превращается в огненное, вынуждая сердца пары с шестнадцатого биться чаще. В кабине лифта в прямом смысле слов становится жарче. Губы все не отпускают губ, языки резво путаются между собой, по очереди исследуя ротовую полость любимого, а внутренности скручиваются в непонятные узлы, развязать которые вряд ли получится. Прошло ли всего несколько минут или же вечность — ни Хосок, ни На Ын не ответят, да и все равно им на это, если совсем честно. Не плевать этим двоим сейчас как и всегда только лишь друг на друга, а еще на то, чтобы поцелуй этот не заканчивался. Когда Хосок желает про себя, чтобы их поцелуй не кончался, он и представить не может, что в следующее мгновение На Ын навалится на него всем телом, буквально вдавливая парня в серебряного цвета стенку лифта. Ему тоже хотелось бы, чтобы между ними было меньше пространства, но… откуда в ней столько рвения не оставить между совсем ничего? А пока Чон непонятливо хмурит брови и распахивает широко удивленные глаза, Ын отчетливо понимает, что отстраняться ей совершенно не хочется, а одних лишь поцелуев уж точно не хватит. Поэтому губы сильнее впиваются в уста Хосока, а после оставляют поцелуй на мужском подбородке, тут же переходя своими прикосновениями на широкую шею. — На Ын…? Блондин нервно сглатывает, отчего кадык дергается вверх-вниз прямо под губами девушки, вынуждая ту совсем потерять остатки благоразумия. Хо сегодня такой горячий… он сейчас такой огненный, что она не выдерживает больше. Невольно вспоминаются его напряженность и заострившиеся от злости черты лица, сжатые в кулаки ладони, низкий голос, отдающий холодом… взгляды, полные огненных искр. Всего час назад На Ын такого Хосока почти ненавидела, ненавидела то, что он злится, а сейчас считает его невероятно сексуальным. Да, злость ему очень к лицу, пусть На Ын об этом раньше никогда и не думала… Чон Хосок в своем гневе был непередаваемо горячим, и На Ын почти ненавидела себя за то, что была слишком занята собственными чувствами вместо того, чтобы восхищаться новым амплуа своего любимого и впитывать в себя даже малейший лучик яркой ауры сексуальности, что насыщала пространство вокруг Чона яркими красками пылающего жара. Как Ын могла не заметить этого раньше? Того, как невероятно мужественным и притягательным стал Хосок в момент своей льющейся через край агрессии… А он был сексуальным настолько, что прямо сейчас брюнетка уже не способна держать себя в руках. — Не говори ничего… — умоляет она, возвращая к распахнутым в новой попытке что-то сказать устам свои губы поцелуем еще более страстным, не дающим дышать ни ей, ни Хосоку. Небольшие девичьи ладошки пальцами задевают мужскую шею, спускаясь гладящими прикосновениями на объемную грудь блондина. Они слегка надавливают на тело Чона, чтобы лучше ощутить рельеф его мышц сквозь ткань зимнего свитера надетого на футболку перед выходом из дома. Ручки Ын хозяйничают под расстегнутой курткой ее парня, а тот борется между тем, чтобы заставить девушку перестать и попросить ее не останавливаться. Но ничего сказать Хосок не может, чувствуя, как кровь в сосудах разогревается и течет по тем намного быстрее, только напрягается сильнее под родными уже давно прикосновениями и ощущает, как по позвоночнику вверх-вниз толпы приятных мурашек. Собственные ладони парня проскальзывают под распахнутый пуховик На Ын, ложась на ее талию и слегка сжимая ту, а брюнетка от этого простого прикосновения практически полностью заполняется электричеством. Ей кажется, что Хосок начинает биться током. Электрические разряды ощущались ее ладонями, губами, проникали под ткань платья там, где ее тела касались руки Хосока. Токи бегали по коже под одеждой, возбуждая все больше и больше, а Ын все не могла насытиться ни поцелуем, ни прикосновениями к прекрасному, но сокрытому от нее под множеством слоев ткани телу. В последний раз они вот так целовались… когда? Две недели назад? Месяц? На Ын не помнит, не помнит Хосок… Это так странно… Раньше страсть накатывала на них так часто, что никто не считал. Каждый день? Бывало и пару раз за сутки… но в последнее время все совсем не так. Трудно сказать, когда из их жизни почти полностью исчез секс. Случилось ли это месяц назад или почти три, а может быть и полгода назад или даже год, никто из них не знает. Больше не было того запала в их отношениях, что четыре года назад, хотя любовь никуда не делась. Им не то, чтобы чего-то не хватало, но… да, сейчас они понимают оба, что подобного им не хватало. — Я скучаю… — признается На Ын беззастенчиво в чужие распахнутые губы. — Очень сильно по тебе скучаю… Этого хватает тихим вздохом с распухших губ, чтобы те снова в прекрасном плену жарких поцелуев оказались, чтобы язык глубже проникал в ее рот, а руки теснее прижимали к твердому телу, вынуждая привставать на носочки. Этого достаточно, чтобы, пощекотав легкими игривыми движениями мягкое небо, Хосок вынудил Ын простонать в их поистине сумасшедший поцелуй. Да, ноги подкашиваются, а перед тесно зажмуренными глазами все плывет, но На Ын не планирует приходить в себя, она не хочет… Кому нужно стоять на ногах твердо и уверенно, если от головокружения можно падать в любимые руки и ощущать себя самой желанной на белом свете, самой счастливой? На Ын пьянела от поцелуев ничуть не сдержанных все сильнее, а чем больше пьянела, тем в большем нуждалась, поэтому в какой-то моменты вновь пустилась ладонями по любимому телу. Брюнетка знает, что Хосоку подобные вещи нравятся. Ему нравится, когда она смотрит на него с восхищением, когда прикасается к нему, каждым своим касанием приводя в восторг их обоих… а еще ему нравится, когда Ын не скромничает. Она вообще по своей натуре очень стеснительный человечек. На Ын из тех, кого называют милой, доброй, хорошей… она скромная и сдержанная, воспитанная, робкая, нежная… Брюнетка всегда очень стеснительна и редко проявляет инициативу в таких моментах, как сейчас. Хосока в Ын все устраивает, он ни за что не поменял бы в ней ничего. Он влюбился ведь именно потому, какой милой и ласковой она была, как сильно умиляла его ее застенчивость. За время их отношений многое изменилось и в ней, и в нем, Ын теперь намного смелее и чуть менее сдержана, но она все еще остается той хорошей девочкой, в которую Хо влюбился четыре года назад. И может быть именно потому, что Чон очень хорошо знает это, ему так сильно нравится, когда она сдается и перебарывает свою застенчивость, открыто выражая все свои чувства и каждое желание. В какой-то мере так и есть… поэтому подобные моменты, когда девушка не стесняется говорить о своих желаниях и демонстрировать их так наглядно, как сейчас, Хосока сводят с ума. И пусть нет ничего такого в поглаживаниях через одежду, Чон возбуждается намного сильнее от этого, чем возбудился бы, облапай его какая-то крайне раскрепощенная дама, даже если бы та была очень даже симпатичной и почти не одетой. Парень тяжело дышит, изредка даже что-то мычит в поцелуй, а На Ын и не думает останавливаться. Одна ладонь ее уже давно удобно устроилась за задней поверхности шеи Чона и крепко держала, не давая и подумать о том, чтобы отстраниться, а другая ладошка, вдоволь насладившись рельефами мужского торса, беззастенчиво и откровенно опускается ниже края джинсов и туго затянутого ремня Хосока, чтобы, мягко огладив выпирающую джинсовую ткань, лечь сверху и едва ощутимо сжать. Вряд ли такое поведение можно назвать приемлемым для скромницы, но Ын все равно, даже если в этот самый момент ей уже неловко от собственных действий. Эта неловкость такая мелочь по сравнению с тем, как подергивает от ее жеста Хосока… Получив разряд тока, пробравший каждую клеточку раззадоренного тела, блондин резко впился пальцами в тонкое женское запястье, дразнящее его пульсирующую возбуждением плоть под плотной тканью тесных штанов, и отстранил его от себя. Нервно выдохнув непонятный, но очень приятный для слуха На Ын звук, Хосок резко оттолкнулся от стены лифта, не отрываясь от чужих губ, и поменялся с девушкой местами. Прижавшись к блестящей серебром стене лифта, брюнетка недовольно промычала что-то в целующие ее губы и попыталась освободить запястье, надежно зафиксированное подальше от места, где ее ладонь сейчас хотела бы быть. Что за несправедливость такая? Парень разорвал поцелуй лишь для того, чтобы взглянуть в заплывшие страстью глаза любимой и, нервным движением облизнув губы, проговорить практически рыча: — Ты решила поиграть со мной? Поведение Ын последние полчаса очень походят на самое обычное издевательство. Чего она хочет добиться, так целуя его, так к нему прикасаясь? — Мы не выйдем отсюда еще как минимум несколько часов, — задыхаясь, продолжает Чон, не отрывая пылающего взгляда от глаз девушки, а у нее от этого взгляда все внутренности воспламеняются в одно мгновение, — а ты не помогаешь мне спокойно справляться с процессом ожидания нашего освобождения. Продолжишь в том же духе — моя нервная система полетит к чертям. А вот и ответ на его вопрос. Прямо сейчас ей это и нужно — чтобы его нервная система полетела к чертям. На Ын лихорадочно облизывает распахнутые губы и тяжело сглатывает, произнося слова, которые от нее не ожидал услышать никто: ни он, ни она сама. — Мы могли бы провести эти несколько часов, занимаясь интересными и приятными вещами… Брюнетка вновь пробегается по губам кончиком языка, и в этот раз к этому движению буквально приклеивается чужой взгляд. Хосок настолько обескуражен, что не замечает даже, как ослабляет хватку на женском запястье, а то тут же пользуется возможностью и сбегает из тесного плена. И вот обе ладони На Ын вновь оглаживают нежную кожу шеи Чона. Блондин напряженно сглатывает и пару секунд все обдумывает, взвешивая все за и против, и, несмотря на всю сложность этого момента, решительно отнекивается от навязчивой идеи на все наплевать сию секундно и сейчас же избавить На Ын от одежды. — Когда мы доберемся до дома, я заставлю тебя взять ответственность за этот момент, — обещает парень, непонятно каким образом собравшийся с мыслями в такой почти восхитительный момент. На Ын одновременно восторженна его выдержкой и расстроена из-за нее же. А сама так не может, поэтому девушке становится очень грустно от того, что придется дожидаться спасательную бригаду, которая вытащит их из лифта, и только потом, когда они окажутся дома, быть может, получить свою порцию восхитительного удовольствия. Но ничего не поделаешь. Принуждать Хосока она ни к чему не будет, правда… как выжить теперь рядом с ним в этой душной кабине? Как не умереть от перенапряжения и неконтролируемого желания? Она все пытается сосредоточить мысль на чем-то другом, но внимание снова и снова возвращается лишь к Хосоку. А он, почти до предела раскаленный — такой великолепный… невозможно не податься его пылающей возбуждением ауре и не восхититься тем, как шикарен парень, когда так горяч. Поэтому, совсем не соображая своим, затянутым густым туманом возбуждения, разумом, На Ын побеждено выдыхает зачем-то в воздух тихое и восторженное: — Ты такой сексуальный… Вместе с дыханием Чон Хосока замерло и его бедное сердце. Внутри невыносимым натяжением взялась каждая струна, заставляя задачу оставаться спокойным и сдержанным становиться все сложнее и нереальнее. — Прекрати делать так или я правда сойду с ума… — умоляет парень, чувствуя, как внутри все пылает самым настоящим пожаром. На Ын молчит. Она ничего не говорит, не двигается, только смотрит на него и не дышит, вынуждая Хосока повторять за девушкой. И вот он снова не дышит, не шевелится, лишь смотрит на нее, безумно привлекательную и теряет рассудок вместе с самообладанием. Струны внутри, от натяжения вибрирующие всего секунду назад, позорно лопаются, неравными частями отлетая обрывками в стороны. И не остается больше в Хосоке ни сдержанности, ни здравомыслия, всем его телом завладело всепоглощающее желание и испепеляющая страсть. — Знаешь, к черту дом, — шепчет Чон, придвигаясь к лицу На Ын и нервным движением облизывая губы, — я могу заставить тебя взять ответственность прямо здесь. Если только ты не считаешь отвратительным секс в лифте. Пожалуйста, скажи, что не считаешь…