Марципан

      Я судорожно смотрела на часы. Он должен был вернуться пять часов назад. Мне было страшно — могло произойти что угодно, а у меня нет возможности даже попросить чьей-то помощи. Я абсолютно не знаю, у кого. Рождественский стол, пусть и скудно наполненный залежавшейся едой, пустовал. Три часа назад мы должны были вместе сесть, зажечь свечи, выпить по стакану шампанского, купленного ещё семь месяцев назад, и бережно оставленного на праздник. Три часа назад мы должны были порадоваться возможности поесть мяса, пусть и мяса птицы, но всё же. Три часа я маячила без дела, не зная, куда себя деть и что делать. На звонки он не отвечал, сообщения оставались непрочитанными, а гудки и вовсе сменились оповещением о недоступности вызова. Как бы сильно я не хотела, чтобы всё это оказалось всего лишь каким-то недочетом, что он просто задерживается, плохие мысли всё равно лезли в голову.       Сердце бешено забилось — дисплей телефона загорелся, раздался звук звонка. — Да! — я так обеспокоено вскрикнула в трубку, напугав звонившего. Я даже не подумала посмотреть, кто звонил, в надежде, что это был он. — Оу, Идэн, с чего ты такая обеспокоенная? — послышался знакомый голос с той стороны, — я только хотела поздравить тебя с праздником… — А… Да-да, спасибо Джен, — Джен- моя бывшая девушка, с которой мы пришли к выводу о том, что просто дружба у нас склеивается лучше, — тебя… Э? Тебя тоже.        Джен хоть и была для меня близким человеком, коих у меня мало, всего-то она и отец, сейчас я безмерно боялась, что могу пропустить звонок, поэтому хотела как можно быстрее закончить с ней. — Ид, дорогая, что-то случилось? Хочешь, я приеду, поговорим? Я могу привезти бутылочку бре… — Нет, прости, со мной всё в порядке, просто я очень занята. Потом расскажу, пока! — Я бросила трубку, не дождавшись ответа.       Как я и сказала, Джен являлась для меня близким человеком, но рассказать ей всё я не могла. Но без опасений я могла абстрактно рассказать ей о всех чувствах, ждать поддержки и знать наверняка, что дальше позволенного она не полезет.       Дисплей экрана горел, я как глупая смотрела на рабочий стол, ожидая возможности принять звонок. Но ничего не происходило. Экран погас. Я положила голову на подушку, впечатав телефон рядом в кровать. Ожидание было долгим. Пять часов без него, пять часов глупого метания по разваливающемуся домишке, пару усталых падений на скрипучую кровать, и миллион попыток что-то натыкать дрожащими руками в телефоне с разбитым экраном. То его номер либо сообщение. И ни-че-го в ответ.       Стресс настолько затмил все чувства, что разболелась голова. Я ещё пару часов назад выпила таблетку, но ничего не изменилось. В висках пульсировало, где-то в затылке трещало, поэтому метания по дому стали не так сильно загромождать ожидание — большую часть времени я лежала перед телефоном. Сильная усталость от переживаний и непрерывная головная боль заставили меня выпасть из реальности, и, что удивительно, я уснула.       Его звали Шон Уайатт. Он стал первым человеком в моей жизни, подарившим мне счастье. Пусть в ветхом домике, где горячая вода добывается путем разогревания кастрюльки на плите, а зимой сквозит так, что заклеивать окна приходится невероятным количеством газет, собранными за весь год и бережно хранимые до холодов в ящиках под кроватью, но с ним я действительно счастлива. Он сделал для меня всё.       С самого детства я жила в приюте для таких как я, кого бросили родители. Ребенок, оказавшийся никому ненужным и подсунутым на воспитание злым бабкам в какой-то детский дом, который я окрестила бы скорее дом для умалишенных. Нет, там не было никого из детей с подтвержденными психическими расстройствами, но все они были до безумия злыми. Вероятно, их можно понять, но! Были и такие как я. Все мы были брошенками, все жили в одних условиях. Нас наказывали за любую ерунду, заставляли драить три этажа огромного здания чуть ли не в одиночку, либо заставляли чистить картошку на всех, кто жил в приюте. Наказывали за то, что не удавалось сделать это в срок подобными заданиями. И всё это было замкнутым кругом. Мы выходили на улицу два раза в неделю, хотя по нормам наверное так не должно было быть. Дети были уставшими, измотанными и злыми, вечно срывались друг на друга. Мы дрались, ругались, за что нас били и ругали. Однажды меня застукали за курением, тогда меня выпороли так, что я с трудом сидела ещё две недели, а пара рубцов так и украшают мои бедра. С Шоном я познакомилась случайно. Его знали многие из пансионата. Когда-то он работал там садовником, но когда руководство осознало, что садовые работы могут выполнять провинившиеся дети, наличие которых вполне хватало на ежедневную работу в саду, его уволили. Зачем тратить лишние деньги, если есть бесплатная рабочая сила? Я знала Шона тогда всего пару лет. Пересекаться с ним выходило только по вторникам, а вторник — прогулочный день для старших. Старшие — это дети от десяти лет. Мне он сразу же понравился. Ещё бы, первый и, на момент жизни в приюте, единственный добрый человек. Вторника я ждала, как праздника, чтобы повозиться с ним в саду и поболтать. Почувствовать эту теплоту к себе. Восполнить хоть какую-то часть той потребности во внимании со стороны взрослых, которая во мне зияла. Я очень старалась не быть «плохой и непослушной», чтобы меня не лишили возможности «погулять» во вторник. Хотя и такое случалось — тогда я могла прореветь пару дней.       Шону я тоже понравилась. Он говорил, что я — самая чистая душа во всём этом приюте. Он был добр ко всем, его любили и плохие дети, и хорошие, но больше всего к нему тянуло меня. Он знал, что творилось там, ему было безумно жаль, но он ничего не мог сделать. Никто не мог. Никому не было дела, что небольшая часть нашего поколения растет в нечеловеческих условиях, что солнечный свет им позволено видеть лишь дважды в неделю, а спать они ложатся только после того, как перемоют всё здание, всю посуду, успевшее испачкаться за день. Руководство шли невероятные пособия на оплату труда, но работников почти не было — всю работу выполняли дети.       Шон не бросил меня, когда его уволили. Он приходил к самому краю территории приюта, где ждал меня каждый вторник. Он делился своими новостями, я своими. Иногда он приносил что-то вкусное и мы вместе это съедали. Сигареты, кстати, приносил тоже он, после недель уговоров, и поклялся, что больше никогда этого не сделает, когда узнал о последствиях. Шон видел, как я увядала в условиях приюта. Как он позже говорил, у него самого началась жуткая апатия. Он пытался меня удочерить, но всё было зря — у него не было стабильного дохода и жены. Дом его едва ли достигал отметки «приемлемо для жилья». Пусть всё это и было так на самом деле, я была бы рада и коробке на окраине леса, если можно было бы жить с Шоном.       Он видел, насколько сильно ранил меня подаренной надеждой, заявив о желании удочерить меня, а позже рассказав, что ему не позволили. Он мог себе представить, насколько это болезненно — вдохнуть мечту о переезде из этого ада, и обжечься непригодным для дыхания воздухом. Тогда мы совершили нечто непозволительное. Шон долго готовил меня к этому, мучая странными разговорами о доверии и тайнах каждый вторник. Он проверял меня на вшивость, наверное. Не сорвусь ли я на пол пути, не выдам ли его? Но всё получилось чудесно. Я сбежала с ним. Он купил для меня поддельные документы, привез в свой небольшой дом. С тех пор я Идэн Уайатт. Правда в паспорте лишь мой возраст — тогда мне было четырнадцать. Но и своё имя вспоминать я не хотела, решила оставить в прошлом вместе со всем плохим, что было.       В приюте меня, видимо, не хватились. А для чего им я? Проверок у них с роду не было, ну и вешу я там до сих пор мертвой душой подбивая пособие, зато нет лишнего рта. Возможно, они меня и искали, но они совсем не знали, где можно искать. С Шоном мы встречались тайно, голову на отсечение дам — никто и не замечал. Смотрительницы были заняты чем угодно, но не присмотром за детьми, а дети в свою очередь плевать хотели, где ты и с кем ты. Они скорее решали вопрос, с кем бы подраться, у кого бы стащить наименее изношенную футболку, и как отцапать себе лишнюю порцию ужина.       Так я и оказалась у Шона. Так я и стала Уайатт.       Я нервно вскочила с кровати, услышав звон. Я была уверена, что это был отец, мой Шон, которого я так упорно ждала весь вечер. Но это был не он. Я открыла дверь, и увидела Джен, стоящую на пороге с пакетом из её любимой пекарни. — Идэн, тебя не было в школе, я начала волноваться, — я потерла глаза и обратила внимание, что на улице уже светло. — Я не хотела идти, — я считаю, абсолютно оправданное желание. Это же не учёба, а какой-то глупый праздник. Могу себе позволить отдохнуть на каникулах. — Что с тобой, расскажи мне, — подруга протиснулась в дом и спокойно прошла в мою комнату. — Джен, у меня просто нет настроения… Правда, всё в порядке, — я врала. Нагло, бесстыдно. В ситуации, где прояснения никакого нет, я была не готова делиться. Не в моих правилах показывать свою слабость — поднимать тревогу раньше времени, плакать или истерить. Ситуация и правда патовая, но ничего точно я не знаю. — А где твой отец? — Джен, могу я попросить тебя оставить меня одну? — её вопрос задел за живое. Вот-вот я снова начну метаться по комнате, проверять телефон и видеть это никому нельзя. — Ладно, — Джен встала с кровати, на которую совсем недавно по-хозяйски плюхнулась, — я заходила в пекарню, купила твои любимые пончики, — девушка поставила пакет на кровати, — порадуй себя, ладно? — Джен уже развернулась, чтобы уйти, но остановилась в дверном проёме, добавив, перед тем как уйти совсем, — Идэн… Ты знаешь, я рядом. — Спасибо, — смущенно сказала я подруге, но как только хлопнула входная дверь я кинулась к телефону.       Загоревшийся дисплей снова не добавил никаких новостей. Ни словечка, ни звоночка. Я села на кровать и посмотрела на пакет с пончиками. Да… Джен всегда рядом. Но что если мне этого не достаточно? Как найти душевный покой, когда ты не знаешь, что с человеком, который буквально поставил тебя на ноги? Что делать, если ты не знаешь, как ему помочь?       Меня осенило. Вдруг в доме есть хоть какие-то контакты людей, способных помочь или хотя бы объяснить, в чем дело? Пока я открывала ящики, копалась в куче бумажек на столах, под кроватью отца, я вспоминала его слова: Милая, никто не должен знать, это плохо. Если кто-то узнает, это плохо кончится для нас. Наркотики — не шутка. Да, я получаю за это много денег, но иначе мы с тобой не прожили бы. Забудь это слово и никогда не говори — оно плохое. Если что-то случиться, не вздумай звонить в полицию. Я стараюсь заниматься этим как можно меньше, чтобы не подвергать нас опасности, но меня не берут на хорошую работу, поэтому пока что это — единственный выход. Милая, я обещаю, скоро это кончится. Всё будет хорошо, обещаю. Идди, не трогай это руками, тебе нельзя к этому прикасаться. Идди, я не буду посвящать тебя в эти дела, лучше будет, если ты знать об этом не будешь. Принцесса, в школе говори, что я работаю на себя.       Больше всего я боялась, что я больше не услышу «Доброе утро, Идди, как спалось?», или «Принцесса, сегодня пируем! Я принес индейку!». Да много чего ещё, я боялась больше не услышать отца! Не увидеть, не узнать где он. Страх распирал, тянул меня во все стороны. Я сильно ударила кулаком в стену, оставив небольшую вмятину, когда осознала — ничего найти не удаётся.       Я ничего не нашла. Ни единой зацепочки. Я абсолютно не знаю, что делать.